Way Down We Go

Guess my childhood is over Now I'm taking down my posters And I'm telling all my friends we'll get together next October That's my closest thing to closure I can't stop this roller coaster I'm not ready to get older, I'm not ready to get older

Семь дней, данных Кенго, казались вечностью и секундой одновременно. Но для Эндрю мир сузился до размеров письменного стола в его комнате. Он не выходил за дверь уже три дня, превратив свою спальню в штаб-квартиру, где воздух застоялся, пропитавшись запахом бумаги и холодного чая. Еду ему приносили в комнату. Мэри оставляла подносы на пороге, не решаясь беспокоить сына, чьи глаза стали пугающе сухими и сосредоточенными. Натан заходил лишь для того, чтобы положить перед ним новые папки с оцифрованными личными делами людей с фотографии. Эндрю почти не прикасался к горячему, перекусывая на ходу, пока его взгляд впивался в пожелтевший снимок. Под большой настольной лампой фотография казалась живым организмом. Пятилетний мальчик использовал лупу, которую выпросил у Ромеро, изучая каждый пиксель, каждую тень. Его маленькое тело ломило от неподвижности, но разум работал на пределе. Он чувствовал колоссальную ответственность: одно неверное слово — и Изи заберут в Эвермор, как собственность а Нати потеряет право на защиту Хэтфордов. — Десять человек. Десять мертвецов, — шептал он себе под нос, проводя пальцем по лицам. — Почему вы все так спокойны? Его пугало собственное спокойствие. Он должен был играть в кубики, а не искать мотивы предательства тридцатилетней давности. Но внутри него что-то надломилось — то самое детское «хочу», сменившееся взрослым «надо». Единственной связью с внешним миром стал телефон. Переписка с Ичиро была похожа на партию в шахматы вслепую. Наследник Морияма писал редко, короткими фразами, в которых, казалось, не было и намека на помощь. Но Эндрю быстро понял: Ичиро направляет его. Юный Лорд: Мой отец ценит не только зрение, но и контекст. В тот день в порту был сильный ветер с востока. Посмотри на полы их пиджаков. Эндрю тут же схватил лупу. Действительно, пиджаки девяти человек отклонялись в одну сторону. У десятого — Сато — полы были неподвижны, словно что-то тяжелое тянуло их вниз. Или... или кто-то закрывал его от ветра, не попав в кадр. Эндрю: Ветер не врет. Тень Сато ломается об невидимый объект. Фото обрезано специально? Юный Лорд: В архивах часто теряются края. Главное — помнить, что крыса не всегда хочет есть зерно. Иногда её заставляют грызть мешок. Эта завуалированная подсказка стала ключом. Ичиро давал ему ниточки, но Эндрю должен был сам сплести из них петлю для предателя. Это была их общая тайна: Ичиро проверял своего будущего советника на умение понимать намеки, а Эндрю доказывал, что достоин этой помощи. На исходе третьих суток Эндрю откинулся на спинку стула. Его глаза слезились от напряжения. Он нашел. Он увидел не только четки, скрытые в складках ткани, но и ту самую «обрезанную» правду. Сато не был крысой. Он был рычагом, на который нажали. Эндрю взял маркер и обвел фигуру Сато. Его сердце билось ровно, почти равнодушно. Страх ушел, оставив место ледяной уверенности. Он был готов. Остальные четыре дня он провел, оттачивая формулировки, чтобы пятилетний голос звучал веско, как приговор. На седьмой день Натан вошел в кабинет. Он выглядел так, будто не спал всё это время. Поставив ноутбук перед сыном, он просто положил руку ему на плечо. Рука была тяжелой и влажной. Экран вспыхнул. Кенго в своем кабинете выглядел как древнее божество, ожидающее жертвоприношения. Ичиро в тренировочном зале стоял неподвижно, его лицо было непроницаемым, но Эндрю заметил, как тот едва заметно кивнул, когда камера поймала взгляд мальчика. — Время вышло, — голос Кенго через динамики звучал как приговор. — Назови имя предателя, Эндрю Веснински. И объясни мне, почему я не должен отправить тебя по частям в Польшу прямо сейчас. Эндрю пододвинул к себе фотографию. Его маленькие пальцы, стертые до мозолей на домашних тренировках с Лолой, указали на человека в третьем ряду. — Это Сато, — произнес Эндрю. Его голос был лишен детских интонаций. — Вы искали ложь в словах или документах, но нужно было смотреть на страх. Посмотрите на его левую руку, Кумичо. Она в кармане, но ткань натянута странно. Он сжимает там не оружие. Он сжимает четки. Кенго прищурился, подавшись к экрану. — Сато был единственным, кто в тот день не смотрел в камеру напрямую, — продолжал мальчик, чеканя слова, которые они с Ичиро завуалированно обсуждали в сообщениях. — Его взгляд направлен чуть ниже. На тень. На фото тени падают вправо, а его тень... она преломляется. Рядом с ним стоял кто-то еще, кого обрезали на фото. Тот, кто держал его семью. Он не предавал из ненависти. Он предавал, потому что его мир был за кадром. И только заложник будет сжимать четки перед смертью, надеясь на чудо, в то время как свободный предатель сжимал бы рукоять ножа, готовясь бежать. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Натан за спиной Эндрю почти перестал дышать. Кенго долго молчал. В его голове прокручивались события тридцатилетней давности. Сато... верный Сато, чью жену и дочь так и не нашли. Никто тогда не подумал связать это с «браком» на снимке. — Детали, — наконец произнес Кенго, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на уважение к чужому интеллекту. — Ты увидел детали, которые мы сочли грязью на линзе. — Ты прошел, — коротко бросил Ичиро со своего экрана. На его губах промелькнула тень торжества. — Завтра жду тебя на занятиях в нашем доме. Не опаздывай, Эндрю. Твое время теперь принадлежит мне. Экран погас. Натан медленно опустился на стул рядом с сыном, закрыв лицо ладонями. — Ты спас нас, — выдохнул он, и в его голосе слышалось нескрываемое облегчение, смешанное с ужасом от того, каким взрослым стал его ребенок. Эндрю посмотрел на свои руки. Он обеспечил Изи безопасность под титулом невесты, Нати — право на наследие, а себе — место в самом сердце мафиозной империи. Но глядя на пустую комнату, он понял, что цена этой победы — окончательный разрыв с детством. Он больше не будет играть в прятки. Он стал частью великой шахматной доски. Он взял телефон и увидел новое сообщение от Ичиро: «Хорошая работа с тенями. Завтра начнем учиться управлять светом». Эндрю закрыл глаза. Мятное мороженое, которое Мэри принесла пять минут назад, медленно таяло на столе, но он к нему даже не прикоснулся. Его больше не интересовали мороженное. Его интересовала выживаемость.

***

Для Натаниэля эти три дня затворничества Эндрю стали настоящей пыткой. Он привык, что мир вокруг них двоих — это единое целое. Куда бы он ни шел, рядом всегда была эта светлая макушка, спокойный, чуть отстраненный взгляд и тишина, которая понимала его лучше любых слов. Они были как две части одного механизма, а теперь Натаниэль чувствовал себя сломанным. Первое утро без Эндрю на тренировке в Бункере оглушило его. Нати привычно обернулся, чтобы обменяться с братом взглядом перед началом спарринга, но увидел лишь пустой мат. Холодный бетон стен казался еще более серым, а тишина — давящей. Лола, заметив его замешательство, не стала давать поблажек. Напротив, она усилила натиск. — Эндрю занят важным делом, Нати. А ты — будущий Мясник. Твоё дело — быть здесь и сейчас, — её голос звучал строго, но в глубине глаз светилась странная, болезненная нежность. Лола Малкольм, женщина, чьи руки пахли порохом и кровью, относилась к Натаниэлю с той суровой любовью, на которую только была способна. Она видела в нем не просто преемника Натана, а мальчика, который напоминал ей её саму — преданного, импульсивного и отчаянно ищущего своего места. Она начала затягивать тренировки. Если раньше они занимались по три-четыре часа, то теперь Лола держала его в зале до глубокой ночи. — Ты должен уметь драться, когда у тебя нет никого за спиной. Когда ты один против всех, — повторяла она, нанося резкие удары, которые Нати с трудом блокировал. Её тренировки стали похожи на одержимость. Она пыталась вложить в него весь свой опыт — как резать так, чтобы не убить сразу, как читать страх в глазах врага, как отключать собственные чувства. Лола переживала за него, как за собственного сына: она понимала, что в мире Морияма мягкость — это смертный приговор, и поэтому ковала из него клинок, который не сломается, даже если его единственный брат уйдет во тьму кабинетов Кумичо. После тренировок Натаниэль бродил по огромному дому, который вдруг стал казаться ему чужим. Он подходил к двери комнаты Эндрю и замирал. Он слышал шорох бумаги, шепот брата и тихий писк уведомлений на телефоне. Несколько раз он порывался постучать, ворваться внутрь, закричать, что ему скучно, что он хочет играть в «охоту на тени» или просто сидеть рядом. Но он не стучал. Гордость и зарождающаяся обида удерживали его руку. — Он променял меня на фотографии мертвецов, — бормотал Нати, пиная ножку дорогого стула в столовой. Игры потеряли смысл. Без Эндрю, который всегда находил самые хитрые укрытия, прятки стали просто беготней по комнатам. Занятия с Мэри по этикету превратились в каторгу: Натаниэль больше не слушал объяснения о вилках и поклонах, он рисовал в тетради злые каракули и смотрел в окно, надеясь увидеть там своего блондина. К седьмому дню грусть Натаниэля окончательно переросла в ярость. Он начал специально шуметь у двери брата, надеясь спровоцировать его на выход. Он мелко пакостил: спрятал любимую кружку Эндрю, перепутал папки с информацией, которые Натан нес сыну, и даже один раз подрался с Ромеро, просто чтобы почувствовать вкус крови и боли — что-то реальное в этом ставшем призрачном мире. Видя, как Эндрю отдаляется, Натаниэль принял внутреннее решение: если он не нужен брату, то он станет настолько сильным и страшным, что Эндрю сам захочет к нему вернуться. Он начал впитывать уроки Лолы с пугающей жадностью. Если Эндрю будет «мозгом», то он, Натаниэль, станет «руками», которые задушат любого, кто посмотрит в их сторону. Но по ночам, когда дом затихал, пятилетний Натаниэль всё равно сворачивался калачиком на своей кровати, глядя на их построенную крепость. Он ждал, когда замок в соседней комнате щелкнет, и Эндрю выйдет, снова становясь его братом, а не «тенью лорда». Но дверь оставалась закрытой, и в этой тишине Натаниэль Веснински учился ненавидеть мир, который разделил их.

***

Эвермор встретил их мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп и гнетущей тишиной, которая, казалось, впитывала в себя любые звуки. Натан Веснински вел пятилетнюю Изабеллу по бесконечным коридорам, и звук его тяжелых ботинок эхом разносился по бетонным стенам. Девочка сжимала руку отца так сильно, что её пальчики побелели. Она еще не знала, что за этими стенами солнце — лишь редкая привилегия, а не право. Тэцудзи Морияма ждал их в центре главного корта. Огромное пространство стадиона «Равенс» подавляло. Черные трибуны уходили высоко в темноту, напоминая челюсти гигантского зверя. Тэцудзи стоял неподвижно, опираясь на свою знаменитую трость, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, сразу пригвоздил Изи к месту. — Она слишком мелкая, Натан, — вместо приветствия бросил Тэцудзи. Его голос был сухим и резким, как щелчок кнута. — Кенго сказал, что ты приведешь актив, а я вижу только испуганного ребенка. — Этот ребенок — Веснински, — Натан чуть подтолкнул Изабеллу вперед. — В ней больше стали, чем во многих твоих воронах. Дай ей клюшку, и увидишь сам. Тэцудзи медленно обошел девочку по кругу, постукивая тростью по паркету. Каждый этот стук отзывался в сердце Изи ударом колокола. — Мне не нужны полумеры, — Тэцудзи остановился прямо перед Натаном. — Если она станет частью «Гнезда», она должна дышать этим местом. Я не собираюсь тратить время на обучение девчонки, которая будет каждые пять минут проситься к мамочке. Либо Изабелла живет здесь, в «Гнезде», под моим полным контролем, либо она мне не нужна вовсе. Ищи ей другое применение в своей мафии. Натан нахмурился. Он помнил утренний разговор с Эндрю и слезы Мэри. Он знал, что если он оставит Изи здесь насовсем, она сломается раньше, чем станет полезной. — Она будет жить здесь, Тэцудзи. Это часть сделки с Кумичо, — голос Натана стал опасно низким. — Но она не твоя собственность. Она — невеста Рико и мой актив. Поэтому мои условия не обсуждаются: на выходных девочка будет жить дома, в поместье. Тэцудзи открыл было рот, чтобы возразить, но Натан перебил его: — И это еще не всё. Каждое утро, в шесть часов, за ней будет приезжать машина. Она будет уезжать на тренировки по бою к Лоле и на занятия с учителями в поместье. Ты получишь её к десяти утра. Она будет проводить на корте весь день и вечер, будет спать здесь в будни, но её обучение как Веснински и как будущей леди клана Морияма будет проходить под моим присмотром. Тэцудзи прищурился, его лицо исказилось от гнева, но он понимал, что за Натаном стоит решение Кенго. — Ты хочешь сделать из неё гибрид? — прошипел Тренер. — Днем — ворон, ночью — принцесса, по утрам — убийца? Ты её погубишь. — Я сделаю её бессмертной, — отрезал Натан. — Соглашайся, или я доложу Кенго, что ты саботируешь его план по укреплению Рико. Тэцудзи сплюнул на пол и коротко кивнул. — Хорошо. Но если она из-за твоих разъездов будет опаздывать хоть на минуту — она будет наказана. Понятно, Изабелла? Девочка вздрогнула и тихо прошептала: — Да, сэр. — Рико! Кевин! Сюда! — крикнул Тэцудзи вглубь корта. Из тени вышли двое мальчиков. Один — темноволосый, с острым взглядом и высокомерно поднятым подбородком, другой — бледный, с зелеными глазами, в которых читалась бесконечная усталость. — Это Рико, твой Лорд, — Тэцудзи указал на племянника. — А это Кевин. Он здесь для того, чтобы ты видела, к какому уровню стремиться. Рико, покажи девчонке её место в раздевалке. Изи стояла в центре огромного корта, чувствуя себя крошечным белым пятном на фоне черно-красного величия стадиона. Натан Веснински передал её Тэцудзи Морияме так же буднично, как передают папку с документами. Рико выглядел безупречно. В свои пять лет он уже носил на себе ауру превосходства, хотя в его глазах, таких же темных, как у Кенго, читалось настороженное любопытство. Рядом с ним стоял другой мальчик — зеленоглазый, с бледным лицом и вечно дрожащими пальцами. — Я Рико, — мальчик сделал шаг вперед, оглядывая Изабеллу с головы до ног. — Ты выглядишь слабой. Здесь не любят слабых. — А это Кевин, — Рико небрежно кивнул на друга. — Он умеет играть. Ты тоже должна уметь. Кевин лишь молча кивнул, его взгляд был полон сочувствия, которое Изи тогда еще не умела распознать. Он видел в ней новую жертву, еще одного мотылька, летящего на пламя Эвермора. Рико подошел к Изи. Он не улыбался. Он смотрел на неё как на странный экспонат в музее. — Пошли, Веснински, — бросил он. — Кевин, возьми её сумку. Она теперь будет мешаться у нас под ногами. Кевин послушно подхватил вещи Изи. Когда они отошли от взрослых, он шепнул ей: — Не смотри Тренеру в глаза. Никогда. Просто делай, что он говорит. Изабелла посмотрела на его дрожащие руки и поняла: это место не Гнездо. Это клетка. И только утренние поездки домой к Эндрю и Нати станут для неё глотком воздуха, ради которого она будет готова терпеть любую боль на этом черном паркете. Она обернулась на отца, который уже уходил к выходу, и впервые по-настоящему осознала — её детство закончилось здесь, под сводами Эвермора. Через три дня Тэцудзи решил, что время для «адаптации» вышло. Он выгнал детей на корт, вручив Изабелле клюшку, которая казалась ей неподъемным железным шестом. — Повторяй за Рико, — скомандовал Тренер. Рико двигался грациозно, его удары были точными и резкими. Изи старалась изо всех сил. Она бежала, пока легкие не начинали гореть, она пыталась поймать мяч, но он лишь больно ударял её по ребрам. Спустя час тренировки, когда девочка в очередной раз выронила клюшку, Тэцудзи подошел к ней. — Изабелла, — его голос был тихим и оттого еще более страшным. — Ты — Веснински. Ты — будущая опора Морияма. Почему Рико уже на вершине, а ты копаешься в грязи? Ты разочаровываешь меня. Он не стал кричать. Он просто ударил её наотмашь тростью по бедру. Резкая, жгучая боль пронзила всё тело, Изи вскрикнула и упала на колени, кусая губы, чтобы не разрыдаться при всех. Тэцудзи смотрел на неё сверху вниз с брезгливостью. — Завтра ты будешь играть лучше. Или ты не выйдешь из этого зала. Ночами в Гнезде Изабелла не могла найти покоя. Она сворачивалась калачиком на огромной кровати в своей гостевой комнате, прижимая ладони к горящему следу от трости. Слезы текли сами собой — горькие, тихие слезы ребенка, который понял, что будущего, о котором рассказывала мама, больше нет. Есть только черный корт и бесконечная боль. В одну из таких ночей дверь в её комнату тихо скрипнула. На пороге стоял Рико. Без своей привычной маски величия он казался просто напуганным мальчиком. — Хватит реветь, — прошептал он, садясь на край кровати. — От слез глаза опухают, дядя завтра снова тебя ударит, если увидит, что ты слабая. Изи всхлипнула, пытаясь отвернуться. — Мне больно... Он так сильно меня ударил. Рико усмехнулся — горько и по-взрослому. Он медленно задрал рукав своей черной пижамы, обнажая предплечье, покрытое синяками разной степени свежести. — Видишь это? Это за то, что я промахнулся по воротам. А вот это — на спине — за то, что я недостаточно быстро бежал. Дядя бьет меня за каждую мелочь. Он хочет сделать из меня Короля, но королей делают из шрамов. Изабелла замерла, глядя на его отметины. В этот момент пропасть между ними исчезла. Она увидела в Рико не «Юного Лорда», а товарища по несчастью. — Нам нельзя быть слабыми в одиночку, Изи, — Рико протянул ей руку. — Кевин тоже получает. Давай... давай будем держаться вместе? Я буду учить тебя, как правильно держать клюшку, чтобы он больше не злился. В ту ночь они долго сидели в темноте, перешептываясь о доме, о том, как страшно бывает на корте, и о том, что они когда-нибудь станут настолько сильными, что никто не посмеет поднять на них руку. Так, среди боли и общих шрамов, родилась их странная, искаженная дружба. Изи поняла, что в Эверморе у неё теперь есть союзники, а Рико впервые почувствовал, что в его ледяном мире появилось что-то теплое — девочка, которая не боится его титула, потому что знает цену его боли.

***

Утро выдалось холодным, и Натан сам застегнул на Эндрю куртку, поправив воротник так, чтобы ветер не задувал за шею. Его руки, обычно твердые и уверенные, едва заметно подрагивали. Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с пятилетним сыном, и мягко взял его за плечи. — Послушай меня, маленький боец, — голос Натана был тихим и хриплым. — Я знаю, что это страшно. Я знаю, что ты не хочешь уезжать. Но Ичиро Морияма — будущий глава клана, и если ты станешь его правой ручкой сейчас, никто и никогда не сможет причинить тебе вред в будущем. Я делаю это, чтобы ты был в безопасности там, где я не смогу тебя прикрыть. Натан притянул Эндрю к себе и крепко обнял, на мгновение зажмурившись. — Я обещаю тебе, слышишь? Каждые выходные, если Кенго позволит, я буду присылать за тобой машину. Любой праздник, любой свободный час — ты будешь дома, с нами. Мы с Натаниэлем будем ждать тебя у этих самых ворот. Это не навсегда, Эндрю. Это просто путь, который нам нужно пройти. Он поцеловал сына в макушку и выдавил слабую улыбку, стараясь скрыть глубокую печаль в глазах. Натаниэль стоял в нескольких шагах, спрятав руки в карманы. Он смотрел не на отца, а на Эндрю. В его детском сознании, еще не знавшем тонкостей политических сделок, происходила катастрофа. Натаниэль не понимал, почему Эндрю должен уехать. Они всегда были вдвоем. Вместе прятались от гнева Натана, вместе делили тишину тренировок. Теперь, глядя на собранную сумку Эндрю, он чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Мысль о том, что Эндрю уезжает к другому мальчику, чтобы служить другой семье, жгла его изнутри. Ему казалось, что Эндрю добровольно соглашается на это. «Почему он не борется? Почему не кричит, что хочет остаться со мной?» — эти вопросы бились в голове Натаниэля. Он чувствовал себя преданным не только отцом, который отдавал «его» Эндрю, но и самим Эндрю, который просто стоял и позволял этому случиться. Чтобы не расплакаться на глазах у отца, Натаниэль сжал челюсти так, что заболели зубы. Его взгляд, обычно ищущий поддержки у друга, стал колючим и чужим. Он смотрел на Эндрю и думал: «Раз ты уходишь, значит, ты мне больше не нужен. Ты такой же, как они. Ты меня бросаешь». Когда люди Морияма открыли дверцу машины, Эндрю на мгновение обернулся. Его лицо было бледным, почти прозрачным от страха. Он искал глазами Натаниэля, надеясь на знак, на прощальный жест или хотя бы на сочувствие. Но Натаниэль демонстративно отвернулся, глядя на серые тучи над поместьем. Он не хотел видеть, как захлопывается ловушка.Машина тронулась. Натан долго стоял на дороге, провожая её взглядом, пока красные огни не скрылись за поворотом. Его плечи поникли, он выглядел постаревшим на десять лет за одно утро. Он повернулся к Натаниэлю и попытался положить руку ему на голову, но мальчик резко отпрянул. — Мы заберем его, сынок. Скоро, — тихо сказал Натан. Натаниэль ничего не ответил. Он смотрел на пустую дорогу, и в его глазах застыла холодная решимость. Он больше не верил обещаниям. В тот день он решил, что единственный человек, на которого он может положиться — это он сам. Ведь даже самая нежная любовь отца не смогла удержать Эндрю дома. Поместье Веснински, когда-то казавшееся Натаниэлю надежной крепостью, превратилось в склеп. Исчез смех, исчезли догонялки в коридорах — остались только тиканье часов и тяжелое чувство, что его обманули. Пятилетний ребенок не мог осознать политические союзы, он видел лишь пустые кровати брата и сестры. На тренировках с Лолой Натаниэль превратился в сгусток яростного напряжения. Он больше не жаловался на усталость и не просил перерыва. Когда Лола заставляла его бегать, он бежал до тех пор, пока в легких не начинало жечь, а перед глазами не плыли темные пятна. Каждое падение он встречал злым оскалом, а не плачем. В каждом ударе по груше он видел лицо Эндрю — того самого, который «бросил» его, который уехал в чужой дом и стал «тенью» другого мальчика. Натаниэль злился на брата за его послушание, за то, что тот не боролся, чтобы остаться рядом. Его глаза, когда-то ясные, теперь смотрели на мир с подозрением. Он стал резким, колючим и намеренно игнорировал ласку матери, считая её прощальным жестом перед тем, как и его куда-нибудь отдадут. Натан зашел в тренировочный зал, когда Натаниэль в очередной раз отрабатывал удары. Он хотел похвалить сына за рвение, но встретил ледяную стену. — Хватит на сегодня, Нати. Ты уже едва стоишь на ногах, — мягко сказал Натан, протягивая руку, чтобы коснуться плеча сына. Натаниэль резко отпрянул, словно от ожога. Его маленькие кулаки были сжаты до белизны. — Не трогай меня! — выкрикнул он. Голос сорвался на высокой, детской ноте. — Ты их отдал! Ты обещал, что мы будем вместе, а сам посадил их в машину и отдал! — Натаниэль, это было нужно для их безопасности... — начал Натан, опускаясь на колено, но сын перебил его. — Ты врешь! — пятилетний ребенок стоял перед огромным отцом, дрожа от ярости. — Ты просто не хотел их защищать! Ты трус! Ты отдашь и меня, когда Кенго попросит? Я тебе не верю! Я ненавижу этот дом и ненавижу Эндрю за то, что он уехал! Натаниэль развернулся и выбежал из зала, оставив отца стоять в тяжелом молчании. Эти слова, сказанные пятилетним ребенком, ударили Натана больнее, чем любой нож врага. Позже, когда в поместье воцарилась тревожная тишина, Натан и Мэри сидели в кабинете. Перед ними стояли нетронутые чашки с чаем. Мэри выглядела изможденной; темные круги под глазами выдавали её бессонные ночи. — Он сегодня кричал на меня, — тихо произнес Натан, глядя на огонь в камине. — Сказал, что я трус. И знаешь, Мэри... в чем-то он прав. Я чувствую себя так, будто я собственноручно сломал им детство. Мэри подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Её голос дрожал от сдерживаемых слез: — Наши львята... Натан, им всего пять. Они должны играть в саду, а не учиться убивать или быть тенями наследников. Мое сердце разрывается каждый раз, когда я вижу пустую комнату Эндрю. Но мы оба знаем — в нашем мире либо ты становишься щитом, либо тебя раздавливают. — Натаниэль стал озлобленным, — Натан потер лицо руками. — Он выкладывается так, будто завтра война. Он перестал быть ребенком. Он смотрит на нас как на предателей. — Ему пришлось вырасти за одно утро, — Мэри печально покачала голвой. — Он взял на себя ответственность за их уход, решил, что должен стать сильнее всех, раз мы «не справились». Мы спасаем их жизни, Натан, но боюсь, что при этом мы теряем их любовь. Они долго сидели в тишине, осознавая, что их дети превратились в маленьких воинов гораздо раньше, чем успели понять, что такое быть просто любимыми.

One foot in the ground, one foot in the grave

Don't you dare make a sound, shh

Hear you from a mile away

Run from the town, all you need is your name

And the sweat on your brow

And the blood runnin' through your veins

Don't think twice

You'll be dead in a second

Turn your eyes

From your hands to the heavens

Kill your pride

Turn your fear to a weapon

And don't you forget it

Oh, oh-oh, don't you let 'em take control

And don't you let 'em break your soul

It's not the devil at your door

It's just your shadow on the floor

Первый приезд пятилетнего Эндрю в особняк Морияма стал для него моментом, когда мир окончательно раскололся на «до» и «после». Это было не просто путешествие в другой город, а переход в иное измерение, где воздух был пропитан формалином и дисциплиной. Заднее сиденье огромного черного седана казалось Эндрю бескрайним кожаным полем. Между ним и дверью было столько места, что он чувствовал себя брошенной на пол игрушкой. Окна были настолько сильно затонированы, что мир снаружи казался погруженным в вечные сумерки, даже когда машина проезжала под ярким солнцем. Эндрю сидел абсолютно ровно, как учил отец. Его крошечные ладони были плотно прижаты к коленям. Внутри него всё кричало: сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а в горле стоял горький ком от несправедливости и страха. Но снаружи он оставался неподвижным. Он знал: люди Морияма не должны видеть слез. Слезы — это дефект, а отец сказал, что он должен быть идеальным инструментом. Тишина в машине была неестественной, «жирной» от напряжения. Эндрю не выдержал её первым. В его детском сознании еще теплилась надежда, что если он будет дружелюбным, эти суровые люди в костюмах станут капельку мягче. — А мы долго будем ехать? — тихо спросил он, глядя в затылок водителю. Водитель даже не шелохнулся. Его взгляд был прикован к дороге, а руки в кожаных перчатках сжимали руль так крепко, словно он был частью механизма. Эндрю подождал минуту, закусив губу. — У меня дома остался грузовик... зеленый. Я забыл его взять, — предпринял он вторую попытку, обращаясь к мужчине на переднем пассажирском сиденье. — Вы знаете, где я буду спать? Там будет место для грузовика? Мужчина справа даже не повернул головы. Он проверял что-то в ноутбуке, и единственным звуком был сухой щелчок кнопок. Эндрю почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти люди не просто не хотели с ним разговаривать — для них его вообще не существовало. Он был для них грузом, ценной посылкой, которую нужно доставить из пункта А в пункт Б в целости и сохранности. Окончательно осознав, что ответов не будет, Эндрю снова уставился в окно. В его голове теснились пугающие образы: Он панически боялся, что, пока он едет в этой темной машине, Натаниэль и папа забудут, как он выглядит. В пять лет время тянется бесконечно, и ему казалось, что за час пути прошла целая неделя. Когда машина наконец зашуршала гравием по аллее поместья Морияма, Эндрю сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в пальцах. Он понял одно: здесь его голос не имеет значения. Здесь никто не будет слушать про зеленые грузовики или страх темноты. Он расправил плечи и сжал кулаки. Если мир хочет, чтобы он был безмолвной тенью, он ею станет. Но глубоко внутри, под слоями навязанной дисциплины, маленький мальчик всё еще надеялся, что дверь машины откроется, и он увидит папу, который скажет, что это была просто шутка. Когда дверь действительно открылась, и холодный воздух поместья ударил в лицо, Эндрю вышел из машины с абсолютно пустым взглядом. Он больше не пытался заговорить. Он начал превращаться в ту самую «сталь», о которой говорил Натан. Зал приемов в особняке Морияма был залит холодным послеобеденным светом. Кенго стоял у окна, его фигура казалась высеченной из камня. Десятилетний Ичиро замер по правую руку от отца, облаченный в безупречный черный костюм. Его лицо было маской спокойствия, но внутри него все перевернулось, когда двери открылись и в зал ввели Эндрю. Ичиро ожидал увидеть воина, пусть и маленького. Но перед ним стоял ребенок, который казался почти прозрачным в своей хрупкости. Светлые волосы Эндрю отливали серебром, а огромные глаза, полные затаенного ужаса, делали его похожим на фарфоровую куклу, которую случайно вынесли на мороз. «Он же совсем крошечный. Как отец может требовать от него службы? Одно неосторожное движение — и он сломается». В груди десятилетнего мальчика шевельнулось странное, почти инстинктивное желание заслонить этого ребенка от тяжелого взгляда Кенго. Ичиро было одиноко в этом огромном склепе, и появление другого ребенка стало для него тайным проблеском надежды. — Ичиро, — голос Кенго прозвучал как удар хлыста. — Это твой личный помощник. Твоя тень. Его жизнь принадлежит тебе, его воля — продолжение твоей. Если он совершит ошибку, отвечать будешь ты. Ичиро медленно сошел с возвышения. Каждый его шаг был выверен. Он остановился перед Эндрю, который едва доставал ему до плеча. По правилам, Ичиро должен был проявить твердость, но, заглянув в глаза Эндрю, он увидел там не просто страх, а бесконечную преданность, рожденную из отчаяния. — Иди за мной, — холодно произнес Ичиро, хотя ему хотелось взять младшего мальчика за руку и увести подальше отсюда. Кенго сразу же дал Эндрю первое испытание — переписать кодекс семьи на японском языке, языке, который Эндрю вообще не понимал. Это было задание на измор, на проверку усидчивости и подчинения. Маленький Эндрю часами сидел в библиотеке, его пальцы сводило судорогой от непривычной кисти, а глаза слезились. Ичиро зашел в библиотеку под предлогом проверки. Убедившись, что камеры в этом углу имеют слепую зону, а слуги заняты в другом крыле, он молча сел рядом. — Держи кисть выше, — шепнул он, накрывая своей ладонью крошечную ручку Эндрю. Ичиро не просто показал, он фактически выполнил за него самую сложную часть работы, выправив линии так, чтобы они выглядели безупречно. Он делал это быстро и технично, сохраняя при этом ледяное выражение лица на случай, если кто-то войдет. Вечером, когда Ичиро вел Эндрю в его комнату через длинный пустой коридор, они на мгновение оказались в тени колонн, где их не могли услышать. Эндрю остановился. Он не смел поднять глаз, но его голос, тихий и дрожащий, разрезал тишину: — Ичи-сан... — он использовал почтительное обращение, как его учили. — Спасибо. За буквы. Если бы не вы... Кенго-сама был бы недоволен. Спасибо, что спасли меня. Ичиро замер. Его сердце забилось быстрее. Слово «спасли» звучало слишком громко в этом доме, где никто никого не спасал. Он хотел обнять Эндрю, сказать, что он не даст его в обиду, что теперь они — команда против этого холодного мира. Но статус наследника сковывал его по рукам и ногам. Ичиро лишь слегка кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах на секунду вспыхнуло тепло. — Завтра тренировка в пять, Эндрю. Не опаздывай. И... — он помедлил, — в тумбочке в твоей комнате лежат сладости. Отец не должен об этом знать. Съешь их. Эндрю быстро взглянул на него, и в этом коротком взгляде промелькнула первая искра доверия. Он понял: этот строгий мальчик-наследник — его единственный союзник. Ичиро шел в свои покои, чувствуя, как тяжесть титула становится чуть легче. Теперь он был не один. У него был свой маленький рыцарь, которого он поклялся защитить, даже если для этого ему придется стать таким же жестким, как его отец. Занятия в особняке Морияма были пропитаны духом старой Японии — той, где дисциплина граничит с истязанием, а малейшее отступление от ритуала считается позором. Для пятилетнего Эндрю, привыкшего к относительной свободе дома Веснински, каждый час здесь был битвой за выживание. Тренировки по боевым искусствам в поместье Морияма больше напоминали ритуальное истязание, чем спорт. Зал — просторный додзё с идеально отполированным деревянным полом — пах потом, старым деревом и дисциплиной. Здесь не было места детскому смеху; только сухие хлопки ударов и резкие выкрики наставников. Эндрю и Ичиро тренировались вместе, несмотря на разницу в пять лет. Для Кенго это был способ приучить Эндрю чувствовать силу своего господина, а Ичиро — научиться контролировать того, кто слабее. Пятилетний Эндрю должен был повторять каждое движение за десятилетним Ичиро. Если Ичиро делал сто ударов по макиваре (снаряду для отработки ударов), Эндрю обязан был сделать столько же. Его маленькие кулаки быстро превращались в сплошные кровоподтеки, но суровый взгляд наставника-японца запрещал ему даже поморщиться. Эндрю обучали основам айкидо и дзюдо — искусствам, где сила противника используется против него самого. Это было логично: он всегда будет меньше своих врагов, и его учили быть «ядовитым шипом», а не тяжелым молотом. Когда наступало время спарринга, воздух в додзё становился густым от напряжения. Ичиро выходил в центр матов, его движения были уверенными, отточенными годами практики. Эндрю вставал напротив — крошечный, бледный, в белоснежном кимоно, которое казалось ему великоватым. Эндрю нападал первым — так его учили. Он бросался вперед с отчаянной скоростью, пытаясь достать Ичиро. Но десятилетний наследник двигался как ртуть. Он легко уходил с линии атаки, едва заметным движением корпуса заставляя Эндрю пролетать мимо. Ичиро не просто побеждал — он делал это методично. Он перехватывал руку Эндрю, заламывал её и мягким, но неотвратимым броском отправлял младшего мальчика на маты. Глухой звук удара тела о дерево эхом разлетался по залу. Каждый раз, когда Эндрю оказывался на полу, Ичиро не давал ему руки, чтобы подняться. Таков был приказ Кенго. Эндрю должен был вставать сам. Снова и снова. К десятому броску у Эндрю темнело в глазах, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Ичиро ненавидел эти минуты. Каждый раз, когда он чувствовал под пальцами тонкое предплечье Эндрю и слышал его сдавленный ох за секунду до падения, внутри него всё сжималось. «Хватит, Эндрю, не вставай так быстро», — кричал он про себя. — «Полежи еще секунду, дай себе выдохнуть». Он видел в Эндрю не противника, а израненного птенца. Ичиро старался проводить броски максимально технично, чтобы Эндрю падал на мягкие части тела, минимизируя риск переломов, хотя наставники требовали жесткости. Эндрю в эти моменты чувствовал первобытное бессилие. Каждый полет на маты втаптывал его гордость в доски пола. Он уважал Ичиро, но в пылу боя в его пятилетнем сознании вспыхивала ярость. Он хотел укусить, поцарапать, сделать хоть что-то, чтобы этот «великан» перестал быть таким идеальным. Но каждый раз он встречал лишь холодное спокойствие Ичиро. Когда тренировка заканчивалась, и наставники уходили докладывать Кенго о результатах, мальчики оставались в додзё одни. Эндрю сидел на полу, тяжело дыша, его кимоно было мокрым от пота. Ичиро подошел к нему. Теперь, когда за ними не наблюдали, его маска безразличия дала трещину. Он сел рядом на пятки и, достав из рукава заготовленную заранее мазь, начал молча втирать её в сбитые костяшки пальцев Эндрю. — Ты стал быстрее, чем вчера, — тихо сказал Ичиро на английском. — Твой разворот бедра почти идеален. Еще немного, и ты сможешь повалить кого-то своего роста. Эндрю поднял на него взгляд. Ярость боя улетучилась, оставив только усталость и бесконечную благодарность за эти теплые руки. — Ичи-сан... — прошептал он. — Вы бьете больно, но правильно. Я буду тренироваться еще больше. Чтобы вы могли на меня положиться. Ичиро слегка сжал его руку. В этом безмолвном жесте было больше клятв, чем во всех кодексах якудза. Они были детьми, которых заставляли воевать друг с другом, но в этой тишине после боя они становились братьями по несчастью, скованными одной цепью. Занятия по Сёги проходили в самой тихой части поместья, где только шорох бамбука в саду нарушал мертвую тишину. Для пятилетнего Эндрю эта игра сначала казалась скучной пыткой, но вскоре его острый ум, привыкший искать закономерности и способы выживания, зацепился за логику деревянных пятиугольников. Дети сидели друг напротив друга за массивным столиком — сёгибаном. Над ними, словно две тени, замерли наставник и надзиратель от Кенго. Каждый ход фиксировался в журнале, каждое движение глаз анализировалось. Десятилетний наследник играл уверенно. Его пальцы привычным жестом захватывали фигуры, издавая четкий, сухой щелчок о дерево — звук, который в тишине комнаты звучал как выстрел. Он знал дебюты и связки, он видел доску на несколько ходов вперед. Сначала Эндрю просто повторял ходы, но его феноменальная память начала выдавать ему «снимки» прошлых партий. Он запоминал не просто правила, а то, как Ичиро реагировал на ту или иную угрозу. Страх перед игрой сменился азартом исследователя. Ему стало интересно — это была единственная область, где он мог сражаться с «великаном» Ичиро на равных, используя только свой разум. Наставник не просто учил их передвигать фигуры — он вкладывал в игру философию их жестокого мира. — Сёги — это не игра в кости, — чеканил учитель, когда Эндрю медлил с ходом. — Это война за ресурсы. Эндрю, почему ты выставил пешку перед своим генералом? — Чтобы он не прошел дальше, — тихо отвечал Эндрю, стараясь не дрожать. — Ошибка, — обрывал учитель. — Ты выставил её, чтобы пожертвовать ею и выманить его ладью. Помни: Тень должна уметь умирать, чтобы Король сделал решающий шаг. Стратегия — это умение видеть ценность смерти фигуры. Ичиро в это время внимательно наблюдал за Эндрю. Он видел, как за маленьким детским лбом проворачиваются шестеренки. Он специально делал чуть более очевидные ошибки, давая Эндрю шанс заметить ловушку, тренируя его внимательность. Когда Ичиро неизбежно объявлял «цуми» (мат), игра не заканчивалась. Наступал этап критики. Учитель указывал на конкретную позицию в середине игры: — Ичиро-сама, ваш сороковой ход был слишком мягким. Вы пожалели его «коня»? Объясните свой ход. — Я оценивал риск контратаки, — твердо отвечал Ичиро, скрывая за маской спокойствия желание защитить Эндрю от придирок. — Я хотел проверить, заметит ли мой помощник брешь в моей обороне. Затем учитель поворачивался к Эндрю: — Ты проиграл ладью на пятнадцатом ходу. Почему ты не отступил? Эндрю поднимал голову, и в его глазах вспыхивал холодный огонек сообразительности: — Я хотел, чтобы он её взял. Если бы он взял её сразу, я бы забрал его серебряного генерала через два хода. Я просто... не успел передвинуть коня. Учитель на мгновение замолкал, пораженный тем, что пятилетний ребенок действительно просчитал размен, который обычно замечают лишь опытные игроки. — Твоя память — твоё оружие, Эндрю, — наконец произносил наставник. — Но в стратегии важна не только память, но и хладнокровие. Ты занервничал, и Ичиро-сама это почувствовал. Настоящий якудза не пахнет страхом даже тогда, когда его Король окружен. Когда наставник отворачивался, чтобы записать замечания, Ичиро едва заметно кивал Эндрю. Это было признание. Он видел, что этот «хрупкий птенец» схватывает тактику быстрее, чем любой из учеников, которых он видел раньше. Эндрю же, сжимая в кулаке захваченную деревянную фигурку, чувствовал странный прилив сил. В Сёги всё было честно. Если ты умнее — ты живешь. Это был первый урок, который он усвоил в особняке Морияма: его разум — это единственный щит, который Натан не смог ему дать, но который он построит сам, ход за ходом, под присмотром своего молодого господина. Комната для занятий была воплощением японского минимализма, который в глазах пятилетнего Эндрю выглядел пугающей пустотой. Здесь не было ничего, за что мог бы уцепиться взгляд — только ровные линии татами, запах рисовой бумаги и низкий столик, за которым нужно было сидеть в позе сэйдза. Для Эндрю, который под руководством Мэри уже начал понимать логику английской грамматики, японский язык стал не просто барьером, а непреодолимой стеной. Если в английском он привык к четкому порядку «субъект-глагол-объект», то японский выворачивал его сознание наизнанку, ставя действие в самый конец предложения. Английский алфавит был конечным и логичным. Японские же кандзи казались Эндрю живыми, извивающимися насекомыми. Малейший наклон черты, лишняя точка — и смысл слова «человек» превращался в «собаку». Для блондина у которого эйдетическая память, было тяжело перестроиться с одной структуры языка на другую, пятилетний мозг просто тонул в количестве информации. Для Эндрю изучение кандзи превращается в визуальную перегрузку. Когда учитель Танака показывает ему новый иероглиф, Эндрю не просто запоминает его — этот символ «отпечатывается» на внутренней стороне его век. Учитель, господин Танака, был суров. Традиции Японии здесь не обсуждались — они вбивались в сознание. Урок начинался с глубокого поклона, который Эндрю должен был удерживать ровно три секунды. — Нихонго — это не звуки, Эндрю-кун, — чеканил учитель, постукивая тонкой указкой по столу. — Это порядок в голове. Если твой иероглиф кривой, значит, твои мысли грязные. Эндрю выводил иероглиф «терпение» (忍). Его рука, еще по-детски пухлая, дрожала. Кисть была слишком мягкой, тушь — слишком капризной. Когда капля черного пятна расплылась по бумаге, Танака заставил его замереть в глубоком поклоне в знак извинения перед бумагой. Ноги Эндрю уже давно онемели, а в пояснице кололо тысячей иголок, но он не смел пошевелиться. Эндрю видит малейшее дрожание кисти учителя, каждую микроскопическую каплю туши, которая впиталась в бумагу неровно. Когда он пытается повторить это сам, его эйдетическая память требует идеального соответствия тому образу, который застрял у него в голове. Если его собственная линия отклоняется хоть на долю миллиметра, это вызывает у ребенка почти физическую боль и раздражение. Его мозг уже «записал» иероглиф во всех деталях, но маленькие детские пальцы еще не слушаются. Он видит идеальный образец перед глазами, как живой призрак на стене, но не может его скопировать. Это заставляет его злиться на самого себя гораздо сильнее, чем на учителя. Ичиро сидел чуть позади, занимаясь своими переводами, но его внимание было полностью сосредоточено на Эндрю. Он видел, как младший мальчик закусывает губу, чтобы не расплакаться от бессилия. Когда Танака отвернулся к нише-токомама, чтобы поправить свиток, Ичиро мгновенно придвинулся ближе. Ичи быстро проводит пальцем по воздуху, рисуя иероглиф в пространстве. Он делает это медленно и четко. Эндрю замирает, его зрачки расширяются, «записывая» это движение. Ему не нужно, чтобы Ичиро оставлял черновик — динамический образ движения руки уже зафиксирован в его сознании навсегда. — Запомнил? — одними губами спрашивает Ичиро. Эндрю едва заметно кивает. Он теперь видит этот иероглиф так ясно, словно тот выжжен на татами. Как только учитель начал поворачиваться, Ичиро уже сидел на своем месте, погруженный в собственные записи с видом абсолютного безразличия. В конце урока Эндрю должен был поблагодарить учителя на чистом японском. Его голос сорвался, он перепутал окончание, и Танака холодно посмотрел на него. — Еще раз, — потребовал учитель. Эндрю бросил отчаянный взгляд на Ичиро. Тот едва заметно, одними губами, проговорил нужную фразу. Эндрю повторил её, вкладывая в звуки всю свою волю. Когда учитель наконец покинул комнату, Эндрю буквально рухнул на бок, растирая затекшие колени. Ичиро подошел к нему и сел рядом, нарушая строгую дистанцию. — Это сложнее, чем драться, — прохрипел Эндрю, переходя на родной английский. — Это и есть драка, — серьезно ответил десятилетний Ичиро. — Просто здесь твой враг — твой собственный язык. Но если ты выучишь их слова, они не смогут залезть к тебе в голову. Ты должен понимать их лучше, чем они сами себя. Эндрю посмотрел на свои испачканные тушью пальцы. Он ненавидел этот язык, ненавидел эти правила, но в этот момент он понял: Ичиро дает ему ключи от клетки. И ради этого он был готов выучить хоть тысячу иероглифов. Вечером, когда Эндрю пытается уснуть, его эйдетическая память играет с ним злую шутку. Он не может просто «выключить» день. Перед глазами всплывают недовольное лицо Кенго, капли крови на коленях после тренировки и бесконечные ряды черных знаков. Ичиро, проходя мимо его комнаты, замечает, что Эндрю сидит на кровати, уставившись в пустоту. — Эндрю? Почему ты не спишь? — Я всё еще вижу их, — шепчет пятилетний мальчик, не оборачиваясь. — Иероглифы. Они висят в воздухе. И Сёги... Если я закрою глаза, я вижу, как вы забираете мою ладью. Снова и снова. Ичиро садится на край кровати. Он понимает, что память Эндрю — это и его величайшая сила, и его самая тяжелая ноша. В этом особняке, где так много боли, помнить всё в мельчайших деталях — это почти приговор. Ичиро кладет ладонь на лоб Эндрю, пытаясь своим теплом «перекрыть» эти яркие образы. — Попробуй смотреть на меня, — тихо говорит Ичиро. — Запомни этот момент. Просто тишину. Пусть она вытеснит всё остальное. Эндрю фокусируется на лице Ичиро, заменяя пугающие чертежи кандзи образом единственного человека, который проявил к нему доброту. И только тогда его мозг, наконец, позволяет ему провалиться в сон. Субботнее утро в поместье Веснински впервые за долгое время не пахло лишь сталью и одиночеством. К крыльцу подъехали два автомобиля: один — с гербом Морияма, доставивший Эндрю, другой привез Изабеллу. Натан, сдержав обещание, выкупил эти два дня у Кенго, но атмосфера в доме была далека от праздничной. Натаниэль стоял на верхней ступени лестницы, вцепившись в перила так сильно, что костяшки пальцев побелели. Когда двери машин открылись, он сорвался с места. — Изабелла! — его крик был полон такого отчаянного облегчения, будто он не видел её вечность, а не несколько недель. Он врезался в сестру, едва не сбив её с ног, и зарылся носом в её одежду. Изабелла, ставшая в чужом доме ещё тише и собраннее, на мгновение замерла, а потом крепко обхватила брата. Натаниэль не переставал тараторить: он рассказывал ей про новые приёмы, которые выучил с Лолой, про то, как в саду расцвели кусты, и про то, как он каждое утро проверял её комнату. Для него она осталась той самой частью «дома», которую у него украли. Эндрю стоял в паре шагов от них. Его пятилетний разум, измотанный эйдетическими вспышками иероглифов и ударов в додзё, жаждал тепла не меньше, чем Натаниэль. Он сделал неуверенный шаг вперед, его взгляд, обычно пустой и отстраненный, на секунду потеплел. — Нати… — тихо позвал Эндрю. Натаниэль замер. Он медленно отстранился от Изабеллы и повернул голову. Его взгляд в мгновение ока превратился в колючее, непроницаемое стекло. Натаниэль не сделал ни шага навстречу. Он осмотрел Эндрю с ног до головы — безупречное кимоно, выправка, печать «тени» Морияма. В глазах Натаниэля это была форма предателя. Вместо ответа Натаниэль снова повернулся к Изабелле, демонстративно взяв её за руку. — Пойдем, Белла, я покажу тебе, что я нарисовал для тебя. Я оставил это на твоей кровати. В голове Натаниэля всё ещё звучал хлопок двери машины, в которую Эндрю сел добровольно. Он не мог простить брату того, что тот «бросил» его одного в пустом доме. Он хотел, чтобы Эндрю почувствовал ту же пустоту, которую чувствовал он сам все эти дни. Эндрю остался стоять на гравийной дорожке. Его рука, протянутая было к брату, медленно опустилась. Эйдетическая память мгновенно зафиксировала этот момент: спина Натаниэля, его смех, адресованный только сестре, и тяжелое чувство ненужности. За столом Натан и Мэри старались создать видимость семейного уюта, но дети были изменены навсегда. Натан с гордостью смотрел на Эндрю, замечая его идеальную осанку и то, как профессионально тот держит палочки — результат суровой муштры. Мэри пыталась поймать взгляд Натаниэля, но тот был занят только Изабеллой. Он подкладывал ей лучшие кусочки, шептался с ней, создавая вокруг них двоих невидимый кокон. Эндрю сидел напротив. Он ел молча, его движения были механическими. Каждый раз, когда он пытался встретиться взглядом с Натаниэлем, тот либо смотрел сквозь него, либо начинал демонстративно громко обсуждать что-то с сестрой. — Эндрю, — подал голос Натан, — Ичиро-сама доволен твоими успехами в Сёги. Расскажи брату, какую стратегию ты выучил. Натаниэль резко отставил стакан. — Мне не интересны стратегии Морияма, — отрезал он. — У нас свои тренировки. Настоящие. Эндрю почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Он хотел рассказать Натаниэлю, как Ичиро помогал ему, как он скучал по их играм, но холод в глазах брата заставил его проглотить все слова. Вечером, когда Изабелла уснула, Эндрю тихо прокрался к кровати Натаниэля. Он надеялся, что в темноте, без свидетелей, всё станет как прежде. — Нати, ты злишься? — прошептал он в темноту. Натаниэль даже не пошевелился, хотя Эндрю видел по ритму дыхания, что он не спит. — Уходи в свою комнату, — прозвучал холодный голос из-под одеяла. — Ты теперь тень Ичиро. Вот и иди к нему. Тебе здесь больше не место. Эндрю стоял в центре комнаты, и его эйдетическая память безжалостно прокручивала этот отказ снова и снова. В ту ночь он понял: он потерял не только дом, он потерял брата. И никакие выходные этого уже не исправят. ишина в комнате Изабеллы была мягче и теплее, чем в ледяном коридоре. Когда Эндрю, потирая покрасневшие глаза, робко приоткрыл дверь, Изабелла не спала. Она сидела на кровати, обняв колени, и как только увидела светлую макушку брата, её лицо озарилось искренней, нежной улыбкой. — Эндрю! — она зашептала, активно похлопав по одеялу рядом с собой. — Иди сюда. Я ждала тебя. Эндрю забрался на кровать, и напряжение, которое он носил в себе всю неделю, наконец начало спадать. Изабелла, хоть и была маленькой, чувствовала его боль. Она знала, почему он пришел от Натаниэля таким понурым. — Нати просто глупый, — тихо сказала она, придвигаясь ближе. — Он думает, что если мы уехали, то мы его разлюбили. Но он же не знает, как там…страшно. Дети просидели в темноте несколько часов, делясь тем, что теперь составляло их жизнь вдали от родителей. Изи с гордостью рассказывала о своих уроках этикета и танцев от Мэри,когда Изабелла проводит время в особняке, показывая Эндрю, как правильно держать спину и как бесшумно ходить по коридорам. — Меня научили слушать стены, Эндрю. Мама говорит, что леди должна знать всё, что происходит в доме, даже не выходя из комнаты. Дрю, запинаясь от волнения, рассказывал об иероглифах и Сёги. Благодаря своей эйдетической памяти, он описывал доску так детально, будто она стояла прямо перед ними на одеяле. — Ичи-сан сказал, что у меня ум, как у взрослого генерала. Он помогает мне, когда учителя не видят. Он… он хороший, Белла. В полумраке комнаты Изабелла вдруг затихла, и её голос стал совсем тонким, почти прозрачным. Она медленно потянула край пижамного рукава вверх, обнажая предплечье, где на бледной коже всё еще виднелся желтоватый след от синяка. — Тецудзи очень строгий, Эндрю, — прошептала она, и её глаза на миг сверкнули страхом. — Я не смогла правильно принять подачу на тренировке. Клюшка выскользнула, и он… он разозлился. Сказал, что в «Гнезде» нет места для неуклюжих девчонок. Он ударил меня своей тростью. Было так больно, что я на секунду забыла, как дышать. Эндрю замер. Его эйдетическая память мгновенно впитала этот образ: синяк на руке сестры, её дрожащие губы. В его сознании это пятно вспыхнуло ярким, тревожным цветом, который он уже никогда не забудет. — Он не должен был, — прохрипел Эндрю, сжимая кулаки. — Папа сказал бы, что это неправильно. — Рико тоже так сказал, — Изабелла быстро поправила рукав и слабо улыбнулась, вспоминая нечто светлое. — Когда Тецудзи ушел, Рико подошел ко мне. Он не смел спорить с дядей при всех, но он принес мне лед из столовой. Он сел рядом на пол и сказал, что Тецудзи просто старый и злой, а я — будущая королева корта. Он пообещал, что сам будет учить меня, чтобы никто больше не смел меня касаться. Рико… он очень хочет быть лучшим, и он хочет, чтобы я была лучшей вместе с ним. Она придвинулась ближе к брату, и в её глазах вспыхнул азарт, который Эндрю привык видеть только у Натаниэля во время их общих игр. — Но знаешь, Эндрю, экси — это потрясающе! — её шепот стал восторженным. — Это как война, но очень быстрая. Я уже научилась делать «финт ворона». Рико говорит, что у меня природное чутье. Когда я на корте с ракеткой в руках, я не чувствую себя маленькой или слабой. Я чувствую, что я — ветер. Я забила свой первый гол на этой неделе, и даже Тецудзи промолчал, а это значит, что ему понравилось. Эндрю слушал её, и внутри него боролись два чувства: ужас от того, что его сестру бьют, и странное облегчение от того, что у неё, как и у него, появился кто-то свой. — Твой Рико… он похож на Ичиро? — спросил Эндрю. — Нет, — Изабелла покачала головой. — Ичиро спокойный, как озеро. А Рико — он как огонь. Он горит и заставляет всех вокруг гореть. Но со мной он… другой. Он подарил мне напульсник, чтобы закрывать синяк. Эндрю кивнул, «записывая» имя Рико рядом с именем Ичиро в своей памяти. Теперь в его мире было два новых игрока, которые защищали его семью там, где не справлялись взрослые. — Мы станем сильнее их всех, Белла, — пообещал Эндрю, накрывая её ладонь своей. — Ты на корте, а я — за доской Сёги и в додзё. Мы научимся всему, что они знают, и больше никто не посмеет нас ударить. — У меня есть Ичиро, — прошептал Эндрю. — Он подарил мне сладости. Он защищает меня от гнева Кенго-сама. Он старше, но он играет со мной в Сёги и учит меня не бояться холода. Для детей это было актом высшего доверия — признать, что кто-то другой, кроме семьи, стал им дорог. Это не было предательством Натаниэля, это был их способ выжить. — Мы теперь как шпионы, да? — Изабелла заговорщицки посмотрела на брата. — У тебя свой принц, у меня — свои секреты. Но мы всё равно львята. Ближе к рассвету Эндрю окончательно успокоился. Образы иероглифов и ледяной взгляд Натаниэля отступили, вытесненные шепотом сестры. — Пообещай, — пробормотал Эндрю, уже засыпая, — что мы всегда будем рассказывать друг другу всё. Даже если Нати не захочет слушать. — Обещаю, — Изабелла укрыла его краем своего одеяла. В ту ночь они уснули вдвоем, свернувшись калачиком, как в старые времена. Эндрю наконец почувствовал, что он не просто «тень» или «инструмент». Он был братом. И пусть Натаниэль пока закрылся в своей обиде, у Эндрю всё еще была Изабелла — и его новый, странный, но надежный друг Ичиро, образ которого он бережно хранил в своей памяти как единственное светлое пятно в особняке Морияма. Воскресное утро в поместье Веснински было наполнено сухим стуком тренировочных мечей и тяжелым дыханием. Натан и Мэри наблюдали с террасы, как трое их детей отрабатывают маневры в саду. Но вместо привычной слаженности между ними росла стена. Натаниэль, движимый своей обидой, тренировался с удвоенной яростью. Каждый раз, когда Эндрю оказывался рядом в паре, Нати действовал слишком жестко. Он намеренно использовал приемы, которые Эндрю еще не успел закрепить из-за разницы в школах подготовки. — Ты слишком медленный, — бросил Натаниэль, в очередной раз выбивая тренировочный нож из рук брата. — Видимо, у Морияма тебя учат только красиво кланяться, а не драться. Эндрю молча поднял нож. Его эйдетическая память подсовывала ему вчерашние слова брата: «Тебе здесь больше не место». Каждое движение Натаниэля теперь казалось ему актом агрессии. — Я не медленный. Я жду момента, — тихо ответил Эндрю. — Ты ждешь, когда Ичиро придет и спасет тебя? — Натаниэль осклабился, делая резкий выпад. — Давай, Тень Мориямы, покажи, на что ты способен без своего господина! Эндрю замер. Это было последней каплей. Он не стал отвечать. Он просто разжал пальцы, позволяя ножу упасть на траву, развернулся и пошел прочь с площадки, игнорируя окрики Лолы. Ему нужно было уйти туда, где его не достанут колючие слова брата. Когда Эндрю развернулся и пошел прочь, Изабелла инстинктивно дернулась вслед за ним. Ее пальцы, все еще сжимавшие нож, разжались. Она не могла видеть брата таким — одиноким, со сгорбленными плечами, уходящим вглубь сада от их общего круга. Для нее не существовало кланов, «теней» или преданности Морияма; для нее был только Эндрю, которому сейчас было больно. Она уже сделала первый шаг по траве, собираясь окликнуть его, но краем глаза заметила движение с другой стороны. Натаниэль стоял неподвижно, все еще сжимая тренировочный нож. Ярость, которая только что искажала его лицо, начала медленно осыпаться, как сухая штукатурка. Изабелла замерла и посмотрела на старшего брата. Она ожидала увидеть торжество или холодное безразличие, но то, что она прочла в его взгляде, заставило ее сердце сжаться. В глазах Натаниэля, обычно таких ярких и живых, застыла невыносимая, взрослая грусть. Это был взгляд человека, который только что собственноручно разрушил что-то очень ценное и теперь не знает, как собрать осколки. Нат смотрел вслед уходящему Эндрю, и в этом взгляде читалось: Одиночество: Он остался на площадке победителем, но эта победа лишила его единственного равного союзника. Страх: Он так сильно боялся, что Эндрю его забыл, что сам оттолкнул его первым, чтобы не чувствовать боли от возможного отказа. Бессилие: Пятилетний мальчик внутри Натаниэля хотел закричать «вернись», но гордость Веснински уже сковала его горло. Изабелла почувствовала, что если она сейчас побежит за Эндрю, Натаниэль окончательно сломается. Он воспримет это как последний знак того, что все его бросили и выбрали «ту сторону». Она поняла: сейчас ее поддержка нужна не тому, кто ушел, а тому, кто остался стоять в центре пустого поля, раздавленный собственной злостью. Изабелла медленно опустила руку и осталась на месте. Она сделала глубокий вдох и тихо подошла к Натаниэлю, коснувшись его локтя. — Нати... — прошептала она. Натаниэль вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и посмотрел на сестру. Его взгляд на мгновение стал уязвимым, почти умоляющим, прежде чем он снова надел маску безразличия. Но Изабелла уже всё увидела. Она решила не вмешиваться в разговор отца и Эндрю, понимая, что в этой семье у каждого теперь своя ноша, и всё, что она может сделать сейчас — это не дать Натаниэлю захлебнуться в собственном одиночестве. Натан нашел Эндрю у старого фонтана в глубине сада. Пятилетний мальчик сидел на каменном бортике, обхватив себя руками. Он выглядел таким маленьким на фоне огромных кустов роз, что у Натана на мгновение сжалось сердце. — Тренировка еще не окончена, Эндрю, — мягко сказал Натан, садясь рядом. — Нати меня ненавидит, — Эндрю не поднял глаз. — Он думает, что я выбрал Ичиро вместо него. Но у меня не было выбора, папа. Вы сами меня отдали. Натан тяжело вздохнул и положил большую ладонь на спину сына. В этот момент он не был «Мясником», он был отцом, который видел, как рушится связь между его детьми. — Натаниэль злится не на тебя, а на свою беспомощность, — тихо произнес Натан. — Он чувствует, что теряет контроль над миром, который вы строили втроем. Но я пришел сказать тебе не об этом. Он заставил Эндрю посмотреть ему в глаза. — Я вижу, как вы отдаляетесь. Я вижу, что жизнь в разных домах делает вас чужими. Поэтому я принял решение. Завтра Натаниэль пойдет в элитный международный лицей. Эндрю вскинул голову: — Его тоже отдают? Как меня и Беллу? — Нет, — Натан покачал голвой и едва заметно улыбнулся. — Это лицей без проживания. Он будет учиться там весь день, получать лучшее образование, знакомиться с детьми других семей клана, но каждый вечер он будет возвращаться сюда. Домой. К нам с Мэри. Эндрю на мгновение замолчал, переваривая информацию. Его мозг мгновенно выстроил картину: Натаниэль будет дома каждый вечер, а он — Эндрю — будет оставаться в холодном поместье Морияма. — Это чтобы он стал умным? Как Ичиро-сан? — спросил мальчик. — Это чтобы у него было будущее, где ему не придется быть только бойцом, — Натан сжал плечо сына. — И чтобы, когда вы будете встречаться на выходных, ему было что рассказать тебе, кроме обид. Он будет учиться языкам, истории, стратегии. Вы будете на одном уровне, Эндрю. Ты — в сердце клана, он — в его интеллектуальном центре. Эндрю кивнул. Обида на брата всё еще ныла где-то под ребрами, но новость о том, что Нат остается дома, принесла странное облегчение. Если Нату будет хорошо, может быть, он перестанет злиться на Эндрю? — Папа... — Эндрю посмотрел на свои ладони. — Скажи ему, что я не предавал его. Я просто учусь быть тенью, чтобы когда-нибудь защитить его. — Я скажу ему, малыш, — пообещал Натан, поднимаясь. — А теперь пойдем. Нам нужно провести этот вечер как семья, прежде чем завтра наступит новая жизнь. Эндрю спрыгнул с бортика и взял отца за руку. Предстоящая неделя в особняке Морияма уже не казалась такой беспросветной, ведь теперь у него была цель: учиться в два раза усерднее, чтобы соответствовать брату, который пойдет в лицей.

Some protector

Be some protector to you