Way Down We Go

«I'm high class, I'm a natural,

A bright light, a spectacle.

I’m the king of the world, I’m the gold,

But I’m burning up inside, I’m losing control.»

Утро началось с липкого, холодного чувства в груди — того самого, что обычно предвещало особенно тяжелую тренировку с Лолой. Но сегодня Натаниэлю не нужно было идти в зал. Сегодня его ждал «Сент-Джуд», и этот крошечный темно-синий рюкзак, лежащий на ковре, пугал его сильнее, чем тренировочные ножи. Нат замер над ним, судорожно проверяя пенал: три карандаша, заточенных так остро, что они казались маленькими копьями, ровная линейка и чистая тетрадь. Пальцы, всё еще по-детски пухлые, заметно дрожали, когда он в десятый раз перекладывал вещи. «А что, если я забуду, как пишется "S"?» — эта мысль жалила, заставляя задерживать дыхание. Мама ждала идеальности, папа ждал триумфа, а внутри Натаниэля сидел просто пятилетний мальчик, который хотел спрятаться под одеяло и дождаться, когда Эндрю и Изи вернутся домой. В последний момент, оглянувшись на дверь, он быстро выудил из ящика маленькую деревянную фигурку «золотого генерала» из набора Сёги — ту самую, которую он стащил у Эндрю перед его отъездом. Нат спрятал её на самое дно рюкзака. Это был его секрет, его якорь: если в этом новом месте станет совсем страшно, он просто коснется холодного дерева через ткань и вспомнит, что он не один. Процесс одевания превратился в настоящий ритуал подготовки к поединку, где доспехами служила колючая шерсть и накрахмаленный хлопок. Рубашка слепила глаза своей белизной, а верхняя пуговица никак не поддавалась — Нат возился с ней так долго, что в горле встал комок. Раньше, до того как их жизнь раскололась на разные дома, он мог бегать в растянутой футболке всё утро, и никто не следил за его осанкой. Теперь же каждый шов пиджака, пахнущий новым текстилем и чем-то пугающе «взрослым», шептал ему: «Не смей сутулиться». Когда он затянул галстук, ему показалось, что он затягивает на себе удавку — слишком туго, слишком правильно. В зеркале на него смотрел незнакомец с рыжими волосами, уложенными волосок к волоску, и огромными глазами, в которых плескался первобытный страх. Нат прикусил губу, гадая, заметят ли другие дети, что он не умеет играть в их обычные игры, и не поймут ли они сразу, что он — просто подделка под великого Веснински. Спустившись вниз, он наткнулся на взгляд Натана. Отец ждал у машины, высокий и безупречный, как высеченная из скалы фигура. В салоне «Бентли» пахло кожей и дорогим парфюмом, и эта тишина давила на уши. Натан вел машину уверенно, но у самых ворот лицея вдруг заглушил двигатель и повернулся к сыну. Он не стал выходить сразу, вместо этого протянул руку и медленно, почти нежно поправил эмблему на груди Ната. — Послушай меня, Нати, — голос отца звучал как рокот далекого грома. — Для этих детей школа — это площадка для игр. Для тебя — это шахматная доска. Овцы всегда сбиваются в стаи, чтобы им не было страшно, но лев всегда один. Тебе не нужно втискиваться в их круг. Наблюдай. Слушай. Если кто-то посмотрит на тебя свысока, не бей его рукой — улыбнись так, чтобы он вспомнил нашу фамилию. Будь скалой, о которую они разобьются. Нат кивнул, чувствуя, как слова отца ложатся на плечи невидимым свинцовым плащом. Когда дверь машины открылась, Нат вышел навстречу миссис Грин. Она улыбалась так широко, что это казалось неестественным, и пахла приторной лавандой. — Добро пожаловать, Натаниэль! Идем скорее, я познакомлю тебя с ребятами и покажу наш лицей. Группа детей — шумная, пестрая, пахнущая фруктовой жвачкой — уже топталась в холле. Большинство из них весело перекликались: они вместе ходили на дошкольный курс и уже успели стать стаей. Нат пристроился в самом хвосте. Он не фотографировал взглядом коридоры, как сделал бы его брат, но он смотрел внимательно, цепко, как учила его Лола. Он считал шаги до пожарных выходов и отмечал высоту окон не из-за врожденного дара, а из выработанного инстинкта выживания. В столовой, больше похожей на зал дворца, дети восторженно обсуждали меню и то, что сегодня дадут шоколадный мусс. Нат лишь мельком взглянул на ряды столов. Эти дети казались ему бесконечно глупыми и высокомерными. Они хвастались новыми кроссовками и тем, чья яхта больше, в то время как Нат думал о том, что в таком открытом пространстве слишком сложно контролировать спину. Миссис Грин вела их дальше, показывая шкафчики. Когда Нат увидел свое имя на дверце, он почувствовал короткий укол собственности. Пока другие дети с визгом заталкивали внутрь сменную обувь и клеили на дверцы наклейки с супергероями, Нат методично сложил свои вещи. Он чувствовал себя чужаком. Дети рядом шептались о том, какую игру они затеют в большой комнате, а он просто хотел, чтобы этот балаган закончился. Его раздражало, с каким пренебрежением «старички» смотрели на новеньких, считая лицей своим личным королевством. В игровой комнате, заваленной мягкими пуфами и конструкторами, это чувство отчуждения стало почти невыносимым. — Здесь вы сможете отдохнуть! — радостно объявила учительница. Мальчики тут же бросились к ящику с роботами, споря, кто будет капитаном космических пиратов. Нат остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Ему было скучно слушать их выдумки. Пока они тратили время на игры в притворство, он хотел сесть за парту. Знание для него было не скучной обязанностью, а единственным способом стать достаточно важным, чтобы его никогда больше не отделяли от Эндрю и Изи. Он не хотел быть пиратом; он хотел быть тем, кто знает правила этого мира лучше всех. Игровая комната была наполнена слишком громкими звуками: грохотом пластиковых деталей, визгом и топотом ног по мягкому ковру. Натаниэль стоял у стены, чувствуя себя лишним в этом празднике хаоса. Его взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на девочке, сидевшей в самом дальнем углу, за невысоким стеллажом с книгами. Элисон Райнольдс выглядела как маленькая напуганная птица, забившаяся в терновник. Она сидела, поджав под себя ноги в безупречно белых гольфах, и судорожно сжимала в руках ярко-розового плюшевого зайца. Было видно, что она, как и Нат, не привыкла к такому количеству людей. Ее большие глаза испуганно расширялись при каждом громком выкрике сверстников. Она просто хотела тишины, но в «Сент-Джуде» тишина была в дефиците. К ее убежищу подошли трое мальчишек во главе с тем самым вихрастым Майклом. Они двигались уверенно, как маленькие стервятники, почуявшие слабость. — Эй, Куколка, — Майкл бесцеремонно дернул Элисон за одну из золотистых прядей. — Ты что, немая? Почему не играешь со всеми? — Оставь меня, — прошептала Элисон, пытаясь отстраниться, но мальчик схватил зайца за ухо и потянул на себя. — Отдай! Это моё! — девочка вцепилась в игрушку, её голос задрожал от обиды и страха. — Уходи, Майкл! Ты плохой! — Мы просто хотим посмотреть, — загоготал один из приятелей Майкла, хватая Эли за второй хвостик. — Ого, они настоящие или приклеенные? Элисон попыталась отбиться, замахнувшись свободной рукой, но Майкл, раззадоренный сопротивлением, резко толкнул её в плечо. Девочка не удержалась на скользком ковре и повалилась на пол, больно ударившись локтем о ножку стеллажа. Заяц вылетел из её рук и приземлился прямо у начищенных туфель Натаниэля. Нат наблюдал за этим, и в его груди что-то болезненно кольнуло. Элисон сейчас так сильно напоминала ему Изабеллу — та же упрямая складка между бровей, та же хрупкость, скрытая за красивым платьем. Мысль о сестре, которую сейчас, возможно, так же обижают в «Гнезде», заставила его действовать. Он поднял игрушку и медленно подошел к компании. — О, глядите, рыжий пришел на помощь своей подружке! — Майкл скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть внушительно. — Ты тоже хочешь поиграть в куклы, Веснински? Или будешь плакать вместе с ней? Натаниэль проигнорировал насмешку, словно Майкл был назойливой мухой. Он даже не посмотрел на мальчиков, его взгляд был прикован к напуганной Элисон. — Вы очень плохо себя ведете, — произнес Нат. Его голос был тихим, лишенным детской визгливости, отчего Майкл невольно замолчал. — Моя мама говорит, что если люди хотят подружиться, они используют язык и слова. Пытаться обидеть и задеть — это способ тех, кто не умеет говорить красиво. Мальчишки переглянулись и разразились грубым хохотом. — Слышь, ты, умник! — Майкл сплюнул на ковер, подражая какому-то взрослому из боевиков. — Вали отсюда со своими уроками. Ты нам не босс, понял? Иди мамочке под юбку пожалуйся, придурок! Натаниэль не вздрогнул. Он видел гнев отца, видел тренировочные бои Лолы — эти детские выкрики были для него пустым шумом. Он просто дождался, пока они замолчат, и снова посмотрел на них своим тяжелым, не по-детски серьезным взглядом. Майкл, не выдержав этого холода, замахнулся, но так и не решился ударить. — Пойдемте, он больной какой-то, — буркнул Майкл друзьям. — С ними обоими скучно. Уроды. Когда мальчишки скрылись за горкой из пуфов, Натаниэль подошел к Элисон. Она всё еще сидела на полу, прижимая ушибленный локоть к груди, а в её глазах стояли слезы, которые она изо всех сил старалась не выпустить. Нат протянул ей руку. Его ладонь была твердой и спокойной. — Вставай, — сказал он. — Они ушли. Элисон недоверчиво посмотрела на его ладонь, а потом медленно вложила в неё свои тонкие пальцы. Нат помог ей подняться и протянул плюшевого зайца, предварительно отряхнув его от пыли. — Я Натаниэль, — представился он, когда она наконец выпрямилась. — Натаниэль Веснински. Элисон шмыгнула носом и поправила растрепавшийся хвостик, возвращая себе привычный манерный вид, хотя голос её всё еще подрагивал. — Я знаю, кто ты. Я Элисон. Спасибо за... ну, за зайца. Натаниэль смотрел на неё и видел Изи. Тот же характер, та же гордость, которую так легко ранить. В ту секунду он принял для себя решение. Раз он не может защитить свою сестру прямо сейчас, он будет защищать эту девочку. Это будет его личная миссия, его способ не сойти с ума в этом огромном, холодном лицее. — Тебе не нужно их бояться, — серьезно добавил он. — Я буду сидеть рядом в классе. Если они снова подойдут — просто скажи мне. Элисон удивленно вскинула брови, а потом чуть заметно улыбнулась. — Ладно, Веснински. Посмотрим, какой ты защитник. Но только не думай, что я сама не справлюсь! Нат кивнул. Он знал, что она справится. Но теперь им обоим будет чуть менее одиноко среди этих высокомерных и скучных детей. После долгой прогулки по коридорам и шумной игровой комнаты класс наконец наполнился скрипом стульев. Натаниэль сел за вторую парту, чувствуя, как колючая шерсть пиджака давит на плечи. Рядом, всё еще немного взъерошенная после стычки, приземлилась Элисон. Она по-королевски выпрямила спину, будто этот стул был её троном. Миссис Грин встала у доски, сложив руки в замок. Ее улыбка была такой сияющей, что Нату захотелось прищуриться. — Ну что, мои маленькие герои! — задорно начала она. — Чтобы мы стали настоящей командой, давайте познакомимся. Пусть каждый встанет, назовет свое имя, напишет его на доске и расскажет о себе: какой ваш любимый цвет, мультик и книжка. Кто будет первым? Дети начали подниматься один за другим. Это было утомительно. Нат слушал про розовых пони, про Человека-паука и бесконечные «мой любимый цвет — синий, потому что он красивый». Почти никто из детей не мог написать свое имя без помощи учителя; они выводили корявые печатные буквы, путая их стороны, и миссис Грин ласково направляла их руки. Нат чувствовал, как внутри растет раздражение. Эти дети казались ему жителями другой планеты — планеты, где нет режима, нет Лолы и нет страха ошибиться. — Натаниэль Веснински, твоя очередь! — миссис Грин поманила его рукой. Нат поднялся плавно, без лишних движений. Он прошел к доске, взял мел и, не дожидаясь подсказок, уверенно вывел: Nathaniel Wesninski. Буквы были прописными, с идеальным наклоном и каллиграфическими завитками — результат сотен исписанных листов под строгим взглядом Мэри. По классу пронесся шепот, а миссис Грин на мгновение забыла закрыть рот. Повернувшись к классу, Нат заложил руки за спину. В его позе не было детской суетливости. — Меня зовут Натаниэль, — начал он, и его голос звучал неожиданно глубоко и спокойно. — Мое хобби — рукопашный бой. Это учит дисциплине и тому, как контролировать свою силу, чтобы никто не мог причинить мне вред. Он мельком взглянул на Майкла, который тут же вжался в стул. — Мой любимый цвет — оранжевый. Это цвет пламени и заката. Он теплый, но в то же время предупреждающий о силе. А любимый мультфильм — «Король Лев». Мне нравится Симба, потому что он потерял дом, но нашел в себе мужество вернуться и стать тем, кем он должен быть по праву рождения. Он львенок, который стал королем через боль. Учительница растерянно моргнула, явно не ожидая от пятилетнего ребенка анализа психологии Шекспировского уровня. — А книга... «Маленький принц» Экзюпери, — Нат чуть смягчил взгляд. — Там сказано, что мы в ответе за тех, кого приручили. Это значит, что если ты назвал кого-то своим, ты должен защищать его, даже если тебе страшно. Он посмотрел на Элисон. Та замерла, широко открыв глаза. В её взгляде больше не было высокомерия — только чистое, детское удивление. — Ты очень хорошо говоришь, Натаниэль, — миссис Грин наконец пришла в себя. — И ты уже умеешь писать прописными буквами? — Да, мадам. Моя мама научила меня читать и писать задолго до лицея, — ответил Нат с легким поклоном. — Также я изучаю иностранные языки, потому что мир намного больше, чем наш город. Заметив недоверие на лицах мальчишек с задних парт, Нат слегка приподнял подбородок и произнес чисто, с безупречным пронансом: — Enchanté de vous rencontrer. Je m'appelle Nathaniel et je suis ravi d'être ici parmi vous. В классе повисла мертвая тишина. Даже Элисон приоткрыла рот. Натаниэль выглядел среди них как маленький принц из его любимой книги — иностранец, который случайно попал в песочницу и пытается вести себя вежливо с теми, кто еще не научился даже завязывать шнурки. — Merci... Натаниэль, — выдавила учительница, чувствуя, что её план урока на сегодня безнадежно устарел. — Садись, пожалуйста. Это было... впечатляюще. Нат вернулся на место. Когда он садился, Элисон потянулась к нему и тихо прошептала: — Эй, Веснински... А ты научишь меня так писать? Мои буквы похожи на раздавленных жуков. Нат едва заметно улыбнулся — самой краешком губ. — Научу, Эли. Это не так сложно, если знать правила. В этот момент страх подвести родителей окончательно отступил. Он понял, что мама дала ему в руки оружие, которого не было ни у Майкла, ни у кого-либо еще в этом зале. Знание было его мечом, а умение держать себя — его щитом. И теперь, глядя на Элисон, он знал: его первый день в лицее стал победой. Когда последние уроки закончились, и суета школьного дня сменилась предвечерней прохладой, Натаниэль и Элисон вышли на широкое крыльцо лицея. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая каменные колонны «Сент-Джуда» в тот самый оранжевый цвет, о котором Нат говорил в классе. Они уселись на верхнюю ступеньку, поставив рюкзаки между собой, и стали ждать, когда среди череды подъезжающих черных автомобилей появятся их водители. Элисон молчала необычно долго для своего боевого характера. Она задумчиво вертела в руках того самого плюшевого зайца, которого Нат отбил у задир. Наконец она повернула голову и посмотрела на Натаниэля так пристально, будто видела его впервые. — Знаешь, Веснински, — начала она, щурясь от закатных лучей, — ты совсем не такой, как другие мальчишки. Те только и умеют, что толкаться и кричать глупости. Нат вопросительно приподнял бровь, не меняя своей привычной прямой осанки. — Ты вежливый. И ты так много всего знаешь... французский, эти сложные буквы, — она на мгновение замялась, а потом уверенно продолжила: — Ты похож на принца из моего любимого мультика про Золушку. Помнишь его? Он там самый воспитанный и всегда знает, что делать. Натаниэль слегка нахмурился, пытаясь вспомнить. В его доме нечасто смотрели классические сказки Disney — Мэри предпочитала более серьезные вещи, а папа и вовсе считал это пустой тратой времени. Но само сравнение с принцем заставило его сердце на долю секунды забиться быстрее. — Не думаю, что я принц, Эли, — тихо ответил он. — Принцы живут в сказках, а я живу в Балтиморе. И мне просто приходится много учиться. Элисон фыркнула и нетерпеливо махнула рукой, отметая его возражения. — Это неважно. Ты ведешь себя как он. И ты защитил меня сегодня, как настоящий рыцарь. Поэтому... — она хитро улыбнулась, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Я больше не буду звать тебя просто «Натаниэль». Это слишком длинно и скучно. С этого дня ты будешь для меня Чармингом. Принц Чарминг Нат замер. Это имя звучало странно, почти нелепо в контексте его жизни, где тренировки с ножами и холодные взгляды отца были обыденностью. Но когда это произнесла Элисон — его первый настоящий союзник в этом чужом мире — имя «Чарминг» больше не казалось обидным. Оно ощущалось как тайный шифр, понятный только им двоим. — Чарминг? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Это звучит... необычно. — Это звучит правильно, — отрезала Элисон. — И не спорь со мной, Чарминг, я же будущая королева этого лицея, забыл? В этот момент к крыльцу плавно подкатил черный «Бентли» Натана. Нат поднялся, поправил лямки рюкзака и посмотрел на девочку. — До завтра, Элисон, — сказал он, а потом, вспомнив её сравнение, слегка склонил голову в вежливом поклоне, как и подобало принцу. Элисон засияла и помахала ему ладошкой. — До завтра, Чарминг! И не забудь, ты обещал научить меня писать буквы! Сев в машину, Нат прижался лбом к холодному стеклу. Он чувствовал, как внутри него теплеет. Теперь, уезжая в свой холодный и строгий дом, он забирал с собой не только новые знания, но и это новое, светлое имя, которое подарила ему девочка с золотыми волосами. Натан Веснински мог требовать от него быть сталью, но для Элисон он теперь был Чармингом — и эта маленькая тайна делала его путь в лицей завтрашним утром гораздо менее пугающим. ***

«Welcome to the room of people

Who have rooms of people that they loved one day.

Just at first glance, everything seems real,

But you're just a ghost in a house of steel.»

В особняке Морияма тишина не была просто отсутствием звука — она была осязаемой, тяжелой и пахла старым деревом. Пятилетний Эндрю и десятилетний Ичиро сидели на татами друг напротив друга, разделенные лишь низким столом. Перед ними, заложив руки за спину, медленно прохаживался господин Танака. Танака был человеком старой закалки. Его седые волосы были зачесаны назад с такой точностью, что ни один волосок не смел выбиться из строя. Для него обучение было священнодействием, в котором не было места западной спешке или детскому любопытству. — Движение начинается в уме, а заканчивается на кончике кисти, — негромко произнес Танака. Его голос был сухим, как шелест осенней листвы. — Если ваше сердце неспокойно, иероглиф будет кривым. Если вы спешите — вы уже проиграли. Эндрю старался сидеть неподвижно. Его маленькие колени затекли, а спина ныла от необходимости держать осанку, но он знал: Танака замечает всё. Учитель не терпел лишних движений. Для него пятилетний ребенок был не малышом, а «необработанным камнем», который нужно обтесать до идеальной формы. — Пишем иероглиф «Пустота», — скомандовал Танака. Эндрю взял кисть. Он видел, как Ичиро рядом ведет линию — плавно, почти медитативно. Десятилетний наследник выглядел непривычно серьезным. Несмотря на разницу в возрасте, Танака требовал от них одинаковой концентрации. Ичиро был для Эндрю защитным барьером: если Ичиро справлялся, Эндрю чувствовал, что и у него есть шанс. Рука Эндрю дрогнула в самом конце. На бумаге расплылась крошечная клякса. Танака мгновенно остановился за его спиной. — Спешка, Эндрю-кун. Вы думали о конце линии, а не о самой линии. Начните снова. Эндрю почувствовал, как к горлу подкатывает обида, но он лишь молча взял новый лист. В этом доме слезы считались позором, а Танака был тем, кто выжигал любые проявления слабости. Затем пришло время счетов. Танака достал деревянный соробан. Костяшки сухо застучали в его длинных пальцах. — Считать — значит предвидеть, — Танака начал диктовать цифры на японском. — Семьсот восемьдесят... минус триста сорок... плюс девятьсот... Эндрю лихорадочно щелкал костяшками. Ему приходилось не просто считать, а переводить в уме, стараясь не отставать от ритма учителя. Танака не делал пауз. Если ты отвлекся на секунду — ты потерял нить. — Итог? — Танака посмотрел на Ичиро. — Одна тысяча триста сорок, господин Танака, — четко ответил Ичиро. — Эндрю-кун? Эндрю замер. У него получилось другое число. Он ошибся где-то в середине, запутавшись в длинных числительных. Танака подошел ближе. Он не кричал. Он просто смотрел — долго и разочарованно. — Вы позволили шуму в вашей голове заглушить цифры. В мире бизнеса ошибка в одну цифру может стоить жизни всей семье. Повторяем весь цикл. С начала. Комната была наполнена сухим стуком костяшек соробана. Эндрю чувствовал, как по спине стекает капля пота. Он считал уже второй час, и цифры в его голове начали превращаться в неразборчивый гул. Десятилетний Ичиро сидел справа, его лицо было бледным и сосредоточенным. Он уже знал: когда Танака берет в руки бамбуковую палочку, пространство для маневра исчезает. — Девятьсот восемнадцать... минус четыреста тридцать два... плюс шестьсот пятьдесят семь... — монотонно диктовал Танака. Пальцы Эндрю лихорадочно бегали по деревянным рядам. Семь... пять... один... Он запнулся всего на секунду, пытаясь вспомнить японское числительное, и эта секунда стала роковой. Нить расчетов оборвалась. — Результат, Эндрю-кун? — Танака остановился прямо перед ним. Эндрю сглотнул, глядя на свои счеты. Он знал, что число неверное. — Одна тысяча сто... сорок три? — голос прозвучал тонко и неуверенно. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем часов. Ичиро едва заметно вздрогнул, не поднимая глаз от своего стола. — Неверно, — холодно произнес Танака. — Вы позволили своему разуму блуждать, Эндрю-кун. Ошибка в расчетах — это потеря контроля. А потеря контроля — это смерть. Вытяните руку. Ладонью вверх. Эндрю почувствовал, как сердце ушло в пятки. Он посмотрел на Ичиро, ища поддержки, но тот сидел неподвижно, сжав челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Ичиро не мог вмешаться — это бы только разозлило учителя. Эндрю медленно поднял правую руку. Его маленькая ладонь казалась совсем беззащитной в холодном воздухе комнаты. Танака взял бамбуковую палочку — тонкую, гибкую и пугающе гладкую. — Держите ровно, — скомандовал старик. Свист. Резкий удар обжег ладонь. Эндрю вскрикнул, инстинктивно пытаясь отдернуть руку, но ледяной взгляд Танаки пригвоздил его к месту. — Снова. Вытяните руку. Второй удар пришелся точно на то же место. Боль была острой, пульсирующей, она мгновенно вытеснила из головы все мысли о цифрах. Эндрю закусил губу до крови, чтобы не заплакать. Он помнил: слезы — это еще одна слабость, за которую Танака накажет снова. — Продолжаем, — Танака вернулся на свое место, как будто ничего не произошло. — С начала. Восемьсот сорок пять... Когда спустя бесконечные полчаса Танака вышел, чтобы наполнить чайник, Эндрю тут же спрятал руку в складках своей темной одежды. Ладонь горела, кожа покраснела и начала опухать. Ичиро мгновенно подвинулся к нему. Он не произнес ни слова жалости — жалость была здесь запрещена, — но он осторожно взял Эндрю за запястье и внимательно осмотрел след от бамбука. — Не сжимай кулак, — прошептал десятилетний наследник. — Так будет болеть сильнее. Просто дай крови течь. Ичиро достал из-под своего мата маленькую железную коробочку с мятной мазью, которую он припрятал заранее. Он быстро, едва касаясь, смазал ладонь Эндрю прохладным составом. — Он бьет за ошибки, потому что думает, что так мы станем совершенными, — Ичиро посмотрел на дверь, его глаза на мгновение сверкнули недетской яростью. — Но однажды, Эндрю, мы сами будем решать, кто совершил ошибку. А пока — просто считай. Я буду тихонько щелкать костяшками, слушай мой ритм. Эндрю кивнул, чувствуя, как холод мази немного притупляет жжение. Он посмотрел на Ичиро. В этом доме, где традиции вбивались через боль, этот десятилетний мальчик был его единственным спасением. — Как думаешь, Изи тоже бьют? — тихо спросил Эндрю, вспоминая сестру. Ичиро помрачнел. — Тэцудзи не использует палки. Он использует корт. Это по-другому, но не менее больно. Мы должны стать сильнее всех них, Эндрю. Чтобы они больше никогда не могли поднять на нас руку. Скрип двери заставил их разлететься по своим местам. Танака вошел с подносом. Эндрю взял кисть в правую, всё еще дрожащую руку. Ему было пять лет, и сегодня он выучил главный урок этого дома: мир Морияма не прощает ошибок, и единственный способ избежать боли — это стать безупречным. Когда аромат свежезаваренного чая поплыл по комнате, господин Танака жестом приказал детям убрать счеты и бумагу. Атмосфера мгновенно изменилась: из строгого надзирателя старик превратился в жреца древнего ритуала. Он опустился на колени перед чайным подносом с такой грацией, будто у него не было костей, а только стальной стержень внутри. — Чайная церемония — это не просто питье воды, — начал Танака, его голос стал еще тише, заставляя Эндрю и Ичиро податься вперед, чтобы не упустить ни слова. — Это практика Итиго Итиэ — «один момент, одна встреча». Этот миг никогда не повторится. И если вы проявите неуважение к деталям, вы проявите неуважение к самой жизни. Эндрю, чья ладонь всё еще пульсировала после ударов бамбуковой палочки, во все глаза смотрел на тонкие, почти прозрачные чашки. Он боялся даже дыхнуть слишком громко. Танака начал объяснять правила, и каждое из них казалось детям важнее предыдущего: Чистота посуды: Учитель взял шелковую ткань фукуса и начал протирать чашу. Его движения были подчеркнуто медленными, круговыми. — Каждый предмет должен быть очищен не только от пыли, но и от ваших суетных мыслей, — наставлял он. Порядок старшинства: — Кому наливают первым? — спросил Танака, глядя на Эндрю. — Главе дома или самому почетному гостю, — быстро ответил мальчик, помня утренний урок. — Верно. В нашем случае, Ичиро-кун, как наследник, получает чашу первым. Это признание его статуса и бремени, которое он несет. Эндрю наблюдал, как Танака насыпает ярко-зеленый порошок маття в чашу бамбуковой ложечкой. Затем последовал венчик. Стук венчика о стенки чаши был единственным звуком в комнате. Танака взбивал чай до появления идеальной, густой пены. Когда первая порция была готова, Танака подал чашу Ичиро. Десятилетний мальчик принял её именно так, как учил старик: на левую ладонь, придерживая правой рукой. — Прежде чем пить, вы должны повернуть чашу дважды по часовой стрелке, — диктовал Танака. — Почему, Ичиро-кун? — Чтобы не пить с «лица» чаши, — четко ответил Ичиро. — Это знак скромности. Мы подставляем губы к самой невзрачной стороне, проявляя уважение к мастеру, который создал эту красоту. Эндрю внимательно следил за тем, как Ичиро делает три небольших глотка. Последний глоток должен был сопровождаться легким втягивающим звуком — знаком того, что чай выпит до дна и гостю очень понравилось. Когда подошла очередь Эндрю, он почувствовал, как ответственность давит на его маленькие плечи. Он принял чашу, стараясь, чтобы дрожь в пострадавшей руке не выдала его. Повернул её — раз, два. Тепло керамики согревало обожженную ладонь, принося странное облегчение. Чай был горьким, густым и терпким, совсем не похожим на те сладкие напитки, что он пробовал раньше. — Смотрите на узоры на чаше, — сказал Танака, когда дети закончили. — Умение ценить тихую красоту в разгар бури — вот что отличает лидера от простого солдата. Ваше поведение за чайным столом говорит о вашей готовности к дипломатии. Тот, кто прольет каплю или забудет поклон, покажет врагу свою слабость. Ичиро и Эндрю сидели неподвижно, завороженные магией момента. В этой тишине, среди пара и аромата трав, они на мгновение забыли о боли и суровости своего мира. Они слушали о том, как правильно ставить чашу обратно, как благодарить хозяина и как уходить, не нарушая гармонии комнаты. Когда церемония подошла к концу, Танака впервые за день едва заметно кивнул обоим. — Вы слушали сердцем. На сегодня уроки закончены. Идите. Выходя из комнаты вслед за Ичиро, Эндрю чувствовал себя странно взрослым. Он выучил, что даже в самом простом действии — глотке воды — может скрываться целая философия власти и уважения. — Эй, — шепнул Ичиро, когда они отошли достаточно далеко от комнаты Танаки. — Ты всё сделал правильно. Твой поклон был даже лучше моего. Эндрю улыбнулся, прижимая к себе рюкзачок. В этом доме было много боли, но были и такие моменты — тихие, зеленые, пахнущие горьким чаем, которые связывали их двоих крепче любых клятв. Вечер в особняке Морияма всегда был временем тяжелых теней, но сегодня в доме воцарилась странная, почти звенящая пустота. Кенго уехал на официальный прием, забрав с собой половину охраны и тот удушающий холод, который всегда следовал за ним по пятам. Эндрю сидел в своей комнате, рассматривая красную полосу на ладони, когда его телефон, обычно всегда молчаливый, вдруг коротко завибрировал. На экране высветилось сообщение от Ичиро: «Отец на приеме до утра. Приходи ко мне, посмотрим что-нибудь. Танака спит». Эндрю не заставил себя ждать. Он проскользнул по коридору, словно тень, и тихо толкнул тяжелую дверь в покои Ичиро. Здесь, в отличие от общих залов, было больше жизни: на столе лежали комиксы, а в углу мягко светился экран. Ичиро был одет в обычную темно-синюю пижаму, но даже при слабом свете было видно, насколько она дорогая — тяжелый шелк мягко переливался, а швы были выполнены с безупречной точностью. Десятилетний наследник жестом пригласил его на диван. Они выбрали «Унесенные призраками». В комнате погас свет, и на два часа мир Морияма перестал существовать. Перед глазами детей развернулась история о девочке, попавшей в мир духов, о потере имени и о жадности, превращающей людей в животных. Эндрю смотрел завороженно. Его поразило, как Тихиро выживала в чужом месте, где правила были непонятны, а за ошибку можно было навсегда превратиться в раба. Когда пошли титры, в комнате долго стояла тишина. — Это шедевр, — первым подал голос Эндрю. Его голос звучал чуть хрипло. — Юбаба... она как этот дом. Забирает твое имя, чтобы ты забыл, кто ты есть, и просто работал на неё. Без имени ты — никто, просто вещь. Ичиро кивнул, подтягивая колени к подбородку. В темноте, в своей шелковой пижаме, он не выглядел как будущий глава клана — просто десятилетний мальчик с усталыми глазами. — И Хаку, который служит ей, потому что у него нет выбора. Он помнит своё имя, но не может уйти. Это и есть наш мир, Эндрю. Мы все здесь в каком-то смысле «унесенные призраками». — В приемных семьях было хуже, — вдруг произнес Эндрю. Это была первая по-настоящему личная фраза, которую он доверил Ичиро за всё время. — Там не просто забирали имя. Там тебя вообще не существовало. Ты был предметом, который можно сломать и выбросить. Здесь... здесь хотя бы есть правила. Пусть они и причиняют боль, но они понятны. Ичиро повернулся к нему. В его взгляде промелькнуло понимание, смешанное с застарелой горечью. — Правила — это единственное, что осталось у отца после смерти мамы, — тихо сказал Ичиро. — Она умерла сразу после того, как родился Рико. Отец тогда словно ожесточился. Он перестал видеть в нас сыновей, он видит только функции. Ичиро сжал пальцами ткань своей пижамы на коленях. — Я ненавижу Рико, Эндрю. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю, что мамы больше нет. И я вижу, как Рико растет таким же, как отец. Он жадный, как те люди, что превратились в свиней. Он хочет власти, которой не заслуживает, и он готов топтать других ради этого. Тэцудзи сделает из него монстра, а отец просто позволит этому случиться, потому что ему плевать на чувства. Эндрю слушал, затаив дыхание. Он впервые видел Ичиро таким настоящим и уязвимым. Пятилетний мальчик протянул руку и коснулся плеча старшего. — Мы не дадим им нас стереть, — твердо сказал Эндрю. В его взгляде в этот момент было больше силы, чем во многих взрослых. — Как Тихиро. Она спасла Хаку, потому что помнила его имя. Я буду помнить твоё имя, Ичиро. Имена Ната и Изи. Ичиро слабо улыбнулся и на мгновение крепче сжал плечо Эндрю в ответ. — Значит, мы будем держаться вместе. До конца. В ту ночь в тихой комнате два мальчика заключили союз гораздо более крепкий, чем любые формальные клятвы. Они были «унесенными», но теперь они знали: у них есть те, кто помнит, кто они на самом деле. Утро в особняке встретило мальчиков не мягким светом солнца, а ледяным скрежетом открывающейся двери. Кенго вернулся раньше, чем ожидалось. Ему не нужно было кричать; само его присутствие в дверном проеме комнаты Ичиро, где Эндрю уснул прямо на диване, сковало детей парализующим ужасом. Их молча вывели во внутренний двор, где утренняя роса еще не успела сойти с камней. Господин Танака уже ждал там, держа в руках тяжелые деревянные доски. — Вы нарушили дисциплину, — голос Кенго был лишен эмоций, что пугало сильнее любого гнева. — Время, предназначенное для отдыха разума перед учебой, вы потратили на пустые фантазии. Если вы хотите вести себя как те, кому нечего терять, вы узнаете цену стойкости. Кенго приказал им опуститься на колени, на каменные плиты. Это была «исидаки» — древняя пытка камнями, но в её «облегченной», воспитательной форме. Мальчикам не подкладывали под колени ребристые доски, но сами плиты были холодными и твердыми, как лед. — Руки за спину. Спину ровно, — скомандовал Танака. На бедра Ичиро положили первую тяжелую доску. Он даже не моргнул, лишь его челюсти сжались так сильно, что на щеках выступили белые пятна. Когда подошла очередь Эндрю, доска показалась ему неподъемной. Она давила на мышцы, прижимая голени к камням, вызывая острую, ноющую боль. — Вы будете сидеть так два часа, — произнес Кенго, медленно проходя мимо них. — Без движения. Без звука. Каждый раз, когда один из вас пошевелится, я добавлю еще по одной доске обоим. Минуты тянулись как вечность. Ноги Эндрю начали неметь уже через четверть часа. Боль от коленей поднималась выше, в спину, превращаясь в пульсирующее пламя. Ему хотелось закричать, сбросить этот груз и убежать, но он чувствовал на себе взгляд Ичиро. Старший мальчик сидел идеально ровно, его дыхание было едва заметным. Эндрю вспомнил вчерашний мультик. Тихиро тоже было больно, ей тоже было страшно, но она не сдавалась. Он заставил себя смотреть на одну точку на каменной стене, представляя, что он — не человек, а статуя, которая не чувствует боли. — Не... сдавайся... — едва слышный шепот Ичиро долетел до него, когда Танака отошел на другой край двора. Эндрю едва заметно кивнул. Тяжесть досок на бедрах казалась символом всего их существования в этом доме. Кенго хотел их сломать, хотел превратить в послушных кукол, но эта общая боль только сильнее скрепляла их ночной союз. Когда спустя два часа доски наконец сняли, Эндрю не смог подняться сам — его ноги превратились в вату. Танака сухо кивнул, разрешая им идти, но Кенго остановился перед Ичиро. — Надеюсь, теперь образы из твоих картинок выветрились из твоей головы, — холодно бросил отец. — У тебя через час урок стратегии. Не опаздывай. Ичиро помог Эндрю встать, незаметно поддерживая его за локоть. Они шли по коридору медленно, прихрамывая, но в их глазах не было раскаяния. Боль в коленях со временем пройдет, а память о том, как они вместе смотрели на рисованные облака и говорили о своих именах, останется навсегда. Они выучили урок Кенго, но совсем не тот, на который он рассчитывал. Они поняли, что любая тяжесть становится легче, если нести её вдвоем. ***

«Run boy run! This world is not made for you.

Run boy run! They’re trying to catch you.

Beauty lies behind the hills,

But you have to bleed to see the thrills.»

Утренние часы в особняке Веснински были единственным временем, когда Изабелла могла сбросить с себя жесткую броню «Ворона». Мэри создавала в учебном кабинете атмосферу сосредоточенного спокойствия, где запах старой кожи книг смешивался с ароматом мелиссы из чашки Изи. Мэри не просто учила дочь переводить тексты — она учила её слышать то, что скрыто за словами. Сегодня на повестке был немецкий. — Изи, переведи не просто смысл, а интонацию, — Мэри постучала пальцем по странице с дипломатической перепиской. — Язык — это твое самое незаметное оружие. Если ты говоришь на языке врага без акцента, он подсознательно начинает считать тебя своей. И тогда он совершает ошибки. Когда Изабелла запнулась на сложном обороте, Мэри не отодвинула книгу. Она подошла сзади и начала мягко расчесывать спутанные после тренировки волосы дочери, помогая той расслабиться. — Спокойно. Вдохни. Морияма могут забрать твое время, они могут забрать твой сон или заставить тебя стоять на коленях, — голос Мэри был тихим, но в нем звенела сталь. — Но знания — это то, что Морияма никогда не смогут у тебя отнять. Это твой внутренний особняк, в который у них нет ключей. Будь умнее Рико, будь хитрее Тэцудзи. Пока они видят в тебе только послушного игрока, ты должна видеть в них шахматные фигуры. После языков наступало время цифр. Но это не была школьная арифметика. Мэри давала Изи логические задачи, связанные с логистикой и вероятностью. — Если у тебя есть три выхода из здания, и два из них охраняются людьми, которые меняют караул каждые пятнадцать минут, как ты рассчитаешь «окно»? — Мэри рисовала на доске схему. Изабелла сосредоточенно щелкала ручкой. Она знала, что мама не примет ответ «я не знаю». В этом доме «не знаю» означало «я мертва». Когда Изи наконец вывела верную формулу, Мэри едва заметно улыбнулась — это была её высшая награда. — Верно. Ты должна просчитывать риски раньше, чем они возникнут. Твой отец учит тебя силе, Лола — технике убийства, а я учу тебя тому, чтобы тебе никогда не пришлось использовать ни то, ни другое без крайней необходимости. Самым важным уроком Мэри считала психологию. Она раскладывала перед Изи фотографии разных людей — от деловых партнеров Натана до второстепенных слуг особняка. — Посмотри на их лица, Изабелла. Кто из них лжет? Кто боится? — Мэри внимательно следила за реакцией дочери. — В «Гнезде» ты должна смотреть не на мяч, а на глаза Тэцудзи. Понимай его настроение раньше, чем он поднимет трость. Учись предугадывать желания Рико раньше, чем он начнет капризничать. Это не слабость, Изи. Это контроль. Изабелла кивала, впитывая каждое слово. Эти часы с мамой были её подзарядкой. Несмотря на всю строгость и дисциплину, Изи чувствовала, что Мэри защищает её разум так же преданно, как Натан защищает их физически. — Ты — Веснински, — Мэри закрыла последнюю книгу и нежно коснулась лба дочери. — А это значит, что твой разум должен быть острее любого ножа в коллекции твоего отца. Теперь иди к Лоле. И помни: пока ты думаешь, ты побеждаешь. Изи встала, чувствуя, как внутри неё укрепляется тот самый «внутренний особняк». Она знала, что через час в подвале будет больно, а вечером в «Гнезде» — невыносимо, но знания, вложенные матерью, давали ей ощущение невидимого превосходства над всеми, кто пытался ею помыкать. Она была маленькой львицей, которую учили не просто кусать, а управлять прайдом. Подвал особняка Веснински был царством Лолы Малькольм. Здесь не было ни книжной пыли, ни запаха маминого чая — только резкий аромат оружейного масла, магнезии и холодного пота. Лола относилась к Изабелле как к дорогому, но еще не заточенному клинку: она знала, что сталь должна пройти через огонь, чтобы не сломаться в бою. Тренировка всегда начиналась с «разминки внимания». Лола выкладывала на стол десяток различных ножей — от тяжелых охотничьих до тонких, как игла, метательных стилетов. — Нож — это не кусок железа, Изи, — Лола крутила в пальцах керамбит, и он казался продолжением её руки. — Это твой последний аргумент. Если ты его достала, значит, слов больше нет. Лола учила Изи правильному хвату. Она заставляла пятилетнюю девочку часами отрабатывать одно и то же движение: извлечение ножа из скрытого чехла под рукавом. — Быстрее! Ты должна сделать это раньше, чем твой противник успеет моргнуть, — Лола резко выбрасывала руку вперед, останавливая лезвие в сантиметре от плеча Изи. — Не бойся стали. Сталь — твой друг. Бойся того, кто не умеет ею пользоваться. Когда дело доходило до спарринга, Лола не делала скидок на возраст. Она двигалась вокруг Изабеллы, как кошка, нанося легкие, жалящие удары тупой стороной тренировочного ножа. — Защищайся! Уходи с линии атаки! Твоё тело — это тень, Изи. Тень нельзя ранить. В тире, оборудованном здесь же, Изи училась справляться со страхом перед громким звуком. Для маленького ребенка отдача пистолета была серьезным испытанием. Лола вставала сзади, крепко прижимая ладони к плечам Изи, помогая ей удерживать вес оружия. — Слышишь свой пульс? — шептала Лола прямо на ухо, пока Изи целилась в мишень. — Твой палец на спусковом крючке должен нажимать плавно, как будто ты гладишь кошку. Если ты дернешься — ты промахнешься. Если ты испугаешься выстрела — ты проиграешь. После каждого выстрела Лола заставляла Изи разбирать и собирать пистолет. Снова и снова. До тех пор, пока маленькие пальчики не начинали делать это на автомате, даже с закрытыми глазами. — Оружие должно знать твои руки, а твои руки — оружие. Это интимная связь, маленькая птичка. Лола не учила Изабеллу красивым восточным единоборствам. Она учила её выживать. — Ты маленькая. Любой мужчина будет сильнее тебя, — Лола опускалась на колени, чтобы быть на одном уровне с Изи. — Поэтому ты не должна играть по правилам. Бей в глаза, в горло, в пах. Используй всё, что попадется под руку: ключи, ручку, даже свою заколку. Они отрабатывали освобождение от захватов. Лола хватала Изи за руки, имитируя похищение, а девочка должна была использовать вес своего тела, чтобы вырваться и нанести ответный удар. — Сильнее! — подзадоривала Лола, когда Изи удачно била её по коленной чашечке. — Вот так! Злость — это топливо, но холодный расчет — это двигатель. Несмотря на жесткость, Лола по-своему восхищалась Изи. В конце каждой тренировки она доставала из кармана леденец и протягивала его девочке окровавленными или испачканными в масле руками. — Твой отец будет доволен, — Лола вытирала пот со лба Изи грубым полотенцем. — Ты учишься быстрее, чем твои братья. У тебя в глазах тот же блеск, что и у Натана. Это блеск победителя. Изабелла выходила из подвала с дрожащими коленями и синяками на предплечьях, но с высоко поднятой головой. Она знала, что Лола — это её щит. И когда вечером она выходила на черный корт «Гнезда» против старших ребят, она не боялась. Она знала, что у неё в рукаве — не только нож, но и навыки, которые делают её опаснее любого, кто решит встать у неё на пути. Она знала: родители и Лола сделали её сильнее, чем кажется на первый взгляд. ерный особняк «Гнезда» высился над землей как надгробный камень, поглощая свет вечернего солнца. Едва машина отца затормозила у входа, Изабелла уже была готова к трансформации. В ее голове еще звучали немецкие глаголы Мэри и лязг метательных ножей Лолы, но здесь, в этом стерильном бетонном мешке, все лишнее должно было исчезнуть. В раздевалке Изи переодевалась с механической скоростью, которой ее научила Лола. Школьная форма летела в шкафчик, на смену ей приходила тяжелая, угольно-черная экипировка «Воронов». Когда она затягивала шнурки кроссовок, пальцы все еще немного дрожали после стрельбища, но взгляд уже стал холодным и сфокусированным. Она не была просто ребенком — она была функцией. Едва она выбежала на корт, на нее обрушился холодный свет прожекторов и гулкий звук ударов клюшек. Здесь уже тренировались студенты университета Эдгара Аллана — огромные, пугающие атлеты, рядом с которыми пятилетняя Изи казалась хрупкой куклой. Но в «Гнезде» возраст не давал привилегий, он давал лишь дополнительные обязательства. Тэцудзи стоял на бортике, его трость мерно выстукивала ритм по полу — тук, тук, тук. Этот звук пробирал до костей. — В круг! — прогремел Хозяин. — Если дети отстанут от основы хотя бы на шаг — вся команда бежит лишние пять километров. Студенты, не смейте сбавлять темп из-за этих недомерков. Изи побежала. Она знала: если она упадет или замедлится, старшие игроки не просто будут злы — они возненавидят её. Рико и Кевин уже были в строю. Кевин бежал с лицом, застывшим в маске абсолютной концентрации, а Рико то и дело бросал яростные взгляды на спины впереди бегущих студентов. К десятому кругу легкие Изабеллы начали гореть. Перед глазами плыли черные пятна. Она видела, как Тэцудзи сжал рукоять своей трости. Его настроение сегодня было паршивым — один из нападающих основы промахнулся на разминке, и теперь весь гнев Хозяина искал выход. Изи споткнулась на повороте. Её нога, уставшая после рукопашного боя с Лолой, подвела её. Она не упала, но темп был потерян. Тэцудзи мгновенно оказался рядом. — Изабелла! Ты позоришь фамилию своего отца и мой корт! — Его голос сорвался на крик. — На колени! Трость со свистом опустилась на её плечи. Удар был резким, выбивающим воздух. Изи закусила губу, чувствуя, как по спине разливается обжигающая боль, но она не издала ни звука. Она помнила уроки Мэри: «Не показывай им свою слабость». — Еще раз, и ты не уйдешь отсюда до утра, — холодно бросил Тэцудзи. Когда тренировка перешла в фазу отработки пасов, Рико и Кевин незаметно придвинулись к ней. В «Гнезде» запрещено было проявлять сочувствие, но они были в одной лодке, привязанные друг к другу этой тиранией. — Держись ближе ко мне, — прошептал Кевин, когда они пробегали мимо слепой зоны камер. — Я буду задавать ритм, просто копируй мои движения. Так ты сэкономишь силы. Рико, несмотря на свою высокомерность, встал с другой стороны от неё, фактически закрывая Изи своим плечом от взгляда Тэцудзи. — Если он снова замахнется, не смей закрывать глаза, — прошипел Рико. — Смотри ему прямо в лицо. Веснински и Морияма не прячутся от боли. Мы её контролируем. Когда официальный свет прожекторов гас и «Гнездо» погружалось в полумрак дежурного освещения, на корте оставались лишь тени трех детей. Тэцудзи уходил в свой кабинет, уверенный, что выжал из них все силы, но он недооценивал сталь, заложенную в Изи родителями, и одержимость Кевина и Рико. Для них это было время, когда Экси переставало быть обязанностью и становилось их общим тайным языком. — Тэцудзи учит тебя как солдата, — сказал Рико, бросая свою клюшку на плечо. — Но мы научим тебя быть королевой корта. Кевин уже расставлял оранжевые конусы в сложную фигуру. Он не просто ставил их в ряд — он выстраивал из них лабиринт. — Изи, смотри, — Кевин жестом подозвал её. — Твоя задача — провести мяч через эти ворота, не коснувшись ни одного конуса. Но в конце ты должна попасть не в ворота, а сбить вот эту маленькую мишень на борту. Мишенью служил пустой пластиковый стаканчик, приклеенный скотчем к сетке. Рико придумал соревновательный элемент. Они встали в треугольник. — Считаем очки, — объявил он с азартом в глазах. — За проход лабиринта — один балл. За попадание в стаканчик — пять. Но если собьешь конус — минус три. Проигравший делает десять кругов почета. Изи сжала клюшку. В её голове включился режим, которому учила Лола: «Видь цель, не видь препятствий». Она начала движение. Мяч послушно скользил по поверхности, огибая пластиковые преграды. Кевин бежал рядом, не мешая, но вполголоса подсказывая: — Кисть мягче, Изи. Не бей по мячу, веди его, словно он привязан к твоей клюшке. Сила паса — в движении всего тела, а не только рук. Когда она дошла до финишной черты, Изабелла замахнулась. Она представила, что стаканчик — это центр мишени в тире Лолы. Свист. Мяч со звонким стуком выбил стаканчик. — Да! — Рико не удержался и победно вскинул кулак, будто это он сам забил решающий гол в финале чемпионата. Затем пришло время тренировки силы паса. Рико встал в противоположном конце корта. — А теперь бей по мне так, чтобы я почувствовал отдачу в плечо! — крикнул он. — Не бойся, я не развалюсь! Изи вложила в бросок всю свою злость на Тэцудзи, всю тоску по Эндрю и Нату, всю мощь, которую в неё вбивала Мэри. Мяч пролетел через весь корт молнией. Рико поймал его, но его действительно слегка пошатнуло назад. — Неплохо для девчонки, — Рико ухмыльнулся, скрывая, что его ладонь заныла от силы удара. — Но ты можешь быстрее. Твой замах слишком долгий, защитник успеет тебя прочитать. Кевин подошел к ней сзади и поправил положение её ног. — Используй инерцию разворота, Изи. Как в бою, который показывает тебе Лола. Экси — это тот же бой, только с мячом. Когда они, совершенно вымотанные, повалились прямо на холодный черный пол корта, Рико протянул Изи бутылку воды. В этой тишине пустого стадиона их одиночество отступало. — Завтра Тэцудзи удивится, — тихо произнес Кевин, глядя в потолок. — Он думает, что ты слабая, потому что ты младше. Он не знает, что у тебя есть мы. Изи посмотрела на Рико, который самозабвенно тер ушибленное плечо, и на Кевина, чьи глаза светились фанатичной любовью к игре. Она почувствовала, как пустота внутри, оставленная братьями, начинает заполняться чем-то новым. Это не была та же любовь, что к Нату или Эндрю, это было боевое братство. — Мы будем лучшей связкой в истории, — сказал Рико, протягивая руку. — Троица Воронов, которую никто не сможет остановить. Изабелла положила свою ладонь поверх его руки, а Кевин накрыл их своей. В этот момент, на темном корте «Гнезда», они были не просто детьми, а маленькой стаей, которая училась не только играть, но и защищать друг друга от жестокого мира взрослых. Изи знала: пока они втроем придумывают свои «игры», Тэцудзи никогда не сможет полностью сломить её дух. *** Выходные в особняке Веснински были единственным временем, когда все три «львенка» собирались под одной крышей. Это были дни, когда суровость Натан и дисциплина Мэри чуть отступали, давая детям возможность просто быть вместе, хотя их игры всё равно больше напоминали смотр элитных войск. Воскресный полдень. Задний двор особняка превратился в импровизированную арену. Натан и Мэри сидели на террасе, наблюдая за детьми с гордостью, которую они редко выказывали на людях. Изи первая вышла в центр. Она установила пять конусов и, используя свою новую клюшку, показала «финт Кевина» — молниеносный дриблинг с резким разворотом и броском в крошечную мишень. Мяч выбил цель со звонким стуком. — Это мне Кевин и Рико помогли, — гордо сказала она, переводя дыхание. Затем Эндрю продемонстрировал то, чему его научил Танака. Он сел на траву, закрыл глаза и по памяти воспроизвел сложнейшую последовательность расчетов, которую Натан диктовал ему в случайном порядке. Его спокойствие и ментальная выносливость поразили даже Лолу, стоявшую в тени колонн. Нат же показал свои успехи в лингвистике и тактике, быстро разобрав на карте гипотетическую схему защиты особняка, которую он обсуждал с Натаном. Вечером, когда Изи уснула, обнимая свою клюшку, а родители ушли в кабинет, Нат и Эндрю выбрались на плоскую крышу особняка. После их недавней ссоры — когда Нат вспылил из-за того, что Эндрю слишком много времени проводит с Ичиро — между ними висело тяжелое напряжение. Нат сидел у самого края, свесив ноги вниз. Эндрю сел рядом, сохраняя дистанцию, но не уходя. — Прости меня за те слова, — тихо произнес Нат, не глядя на брата. Его голос дрогнул, что было редкостью для «золотого мальчика» Веснински. — Я просто... я увидел, как ты смотришь на Ичиро, как ты слушаешь его. И мне стало страшно. Эндрю повернул голову, всматриваясь в профиль брата. — Страшно? Тебе? — Да, — Нат сжал кулаки. — Страшно, что он станет тебе ближе. Что в том огромном доме с его правилами и чаем ты найдешь себе лучшего брата, чем я. Что Морияма заберут тебя у меня не просто физически, а по-настоящему. Что я останусь один без своего брата. Эндрю молчал долго, глядя на огни города. Затем он протянул руку и коротко, почти невесомо, коснулся плеча Ната. Для Эндрю, который не жаловал прикосновения, это был эквивалент клятвы на крови. — Ты дурак, Нати, Ичиро — мой союзник. Он мой наставник. Мы с ним в одной лодке против старика Танаки и Кенго. Но он — не ты. Нат наконец повернулся к нему. — Ичиро может научить меня считать или молчать, — продолжил Эндрю своим ровным, сухим голосом. — Но он не строил со мной замки из подушек. Он не знает, как я ненавижу лук в супе и какие кошмары преследовали меня в семьях. Ты всегда будешь мне дороже всех остальных. Всех Морияма, всех учителей и даже самого отца. Потому что они — это мир, а мы с тобой — это дом. Мы семья, Нат. А семью не меняют на друзей. Нат выдохнул, и его плечи наконец расслабились. На его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Мы семья, — повторил он. — До самого конца? — До самого конца, — подтвердил Эндрю. Они просидели там еще час, обсуждая планы на будущее. В эту ночь они снова были не «инструментами» Кенго или Натана, а двумя маленькими мальчиками, которые знали одну важную истину: пока они стоят друг за друга, никакие стены особняков и никакие «Гнезда» не смогут их разлучить.

«And if the house burns down tonight,

I'll be the one to hold the light.

Because blood is thicker than the water of the womb,

And we’re the only truth in this quiet room.»