Не как прежде

Медкабинет превращался в проходной двор то для инженера с его медиганами и облегчёнными убер-пилами, то для Тавиша. Последний стучал к Уберменшу, не давал озвучить приглашение внутрь до конца, вламывался, от срочности забывал попросить Шапокляк. Умолял об одном и том же: седативных препаратах, «каплях, инъекциях, пилюлях, чём угодно, да помощнее». Себе команда могла их стребовать перед следующей еженедельной поставкой, а у медика они традиционно хранились с запасом, и эти запасы редели в промышленных масштабах, ибо не действовали на Ман-Ди в его экстраординарном случае. Немец кивал на горстку баночек и бутылочек, Тавиш небрежно хватал их и уносился, не сортируя, доверяя это Инжи. Вбегал в гостиную, или в спальню Ман-Ди, или в мастерскую – а буйный пациент с порывистыми, животными стонами и хрипами тёрся о ковёр, выпутывался из свитера, за который его волокли к постели, кусал за пальцы, как бешеный отворачивался от стакана воды, бился об него головой и расплёскивал. Тормозил на миг, чтобы необдуманной фразой ошеломить или обидеть Делла, ослабить этим его хватку. Чем сильнее и шумнее в нём бурлила паника, тем визгливее он просил оставить его в покое, тем активнее выскальзывал из оцеплявших его рук. «Берегите Пиро…!» - шипел он как безумный оракул и, будто не договаривая самого главного, увёртывался и в чём был, босой, в домашних штанах и без свитера, взъерошенный, не разбирая дороги сматывался в холл, на крыльцо, во двор и в непроглядную лесную чащу. «Джерри, догоняй!» «Прочь из этого дома!» Разведчик не отказывал, каким бы ни возвращался уморенным с карты, за калиткой сбавлял скорость и часами прогуливался у деревьев, окунал кеды в канавы, запутывался в траве, царапался о ветки. Не разбирал в молчаливой природе человеческих сопений и хныканий, но не возвращался в одиночку. Ман-Ди словно по доброй воле выходил ему навстречу, добравшись до некоего додзё и угомонившись там, но не стращая треском, не кидаясь сверху желудями и шишками, не вставая на тропинке с загадочным видом. Он поджидал блуждающего в кромешной ночи скаута в гнезде из коряг, корней и подстилки, своеобразной лесной колыбели, где разваливался как фольклорный дух-хозяин. И когда Джерри подходил так близко, что Ман-Ди распознавал его без прищура, говорил что-то наподобие: -Соскучились? – И разведчик, вымотанный за день, не вспоминал недавнего раздражения, что дотла выветривалось в погоне, смиренно подсаживался к нему. -Сколько ещё? -Не знаю. Я скоро буду ночевать здесь, - он вещал с ощутимой тоской, но улыбался. - Недалеко отсюда дом на дереве построил, ещё в мирные годы. -Сдуреть. -Могу тебе показать. Ну как дом, ветки на старом дубе подвязал, обломал ненужные, сделал вешалки, полку прибил… Скаут досадовал на его олимпийское спокойствие на лоне природы у чёрта на рогах, откуда одному Ман-Ди было в порядке вещей выдвигаться домой под утро, - но он слушал, копил недовольство, не желая оттолкнуть беглеца навсегда. -В своё тайное место меня проведёшь, правда? -Тайное не тайное… Ещё Шпиона хотел туда заманить, но не довёл, понимаешь. -И что бы вы там делали? – насупился Джерри. -Звёзды бы со мной считал, - усмехнулся Ман-Ди и огорчился сегодняшней облачностью. Задумался о своём, связанном со звёздами, и вздрогнул от шевеления скаута. – Без меня не впустят? -Что? -Велели вернуться со мной? -Дело не в том, что ты потеряешься или типо того… - Ман-Ди его случайно перебил: -Скорее потеряешься тут ты. Дело в том, каким я приду? Ага, хе-хе… Ты топай домой, отдыхай, я провожу. -А сам что? -Меня всё равно сюда выкинет, когда вы заснёте, нет смысла. -Стариков хоть угомони! -Да пожалуйста, пожалуйста, не проблема. - Он помог разведчику подняться, предложил скосить путь и раздвинул перед ним пышные кусты, «спасибо, не колючие». Проходили дни. В боях против Грея Манна Ман-Ди пробовался на роль снайпера и выкручивал параметры винтовок практически до их автопилота – и не забрасывал солдатских тренировок, из сугубо спортивного интереса разучивал прыжки с тренировочным ракетомётом, взлетал и падал мимо Тавиша, пока не приземлялся точно на его трубу и не зарабатывал перекус за это. Но если до и после рабочей смены никто не замечал в округе и силуэта инвиза, то представляли с замиранием сердца, что, по словам Михаила, «снайпера взяла нелёгкая». Хотели послать Джереми в лес, куда Ман-Ди мог уйти умирать, где свернётся во рву или буреломе, затихнет и окоченеет, не позволив себе разочаровать приятелей и вытянуть время и силы на похороны. В команде догадывались, что при разборе его вещей прочитают в дневнике завещание, подробные описания душевного и физического конца, уловят в них гаснущую конкретику, слабеющий нажим почерка и ещё более растянутые от утомления линии. Ман-Ди не узнал, чем он обязан умершим, и не успел прочитать между строк, от кого или чего примет погибель; с тлеющим сомнением выискивал во всём подвох, но миры по ту и эту сторону телепорта ничем не грозили ему. Уберменш – и он не притязал на его обмелевшую душу, не останавливал на нём жестокого взгляда, хоть он закатись в приступе у самых его сапог. Бывшие ли союзники, что тормошили его денно и нощно, по знакомству протолкнут его… Ман-Ди выводил ручкой в дневнике и зачёркивал, выводил и зачёркивал. Периодически, обнимая подушку или дневник, ловил себя на мысли, что и ему требовался командир, который поднимет его окриком и призовёт к служебной рутине, в поручениях которого Ман-ди будет с такой радостью находить пробелы, возможности схалтурить и побалбесничать… На то его избирали лидером, рассуждал Ман-Ди, чтобы ничего не предпринимать и не претворять, чтобы им, подчинённым, подносили стратегии, а они трактовали их на свои лады. Хотели – слушались, не хотели – игнорировали без забастовок, надеясь, что сам Ман-Ди выбросит свои начальнические глупости из головы и перекинется с ними в карты посреди раунда. «Времена…» Он проснулся в следах бурной ночи – изнурённым как раб на галерах, ослабевшим от голода и жажды, со складками на коже, с больным сердцем, пылающими и пересохшими глазами в распухших щёлках – прежде сирены с щемящим предчувствием: сегодня. Не подал знака, с подозрительной внешней безмятежностью снёс уколы Михаила, позавтракал и прострелил свою норму железных лбов с поправкой на обыкновенный тремор и нервную головную боль. Мариновавшийся вопрос встал-таки ребром: где прятать разлагающееся тело, засыпать ли таинственными посланиями на прощание, инсценировать ли очередной приступ и так подчеркнуть ненарочность итога... Или вовсе позабыть о чувствах товарищей самым эгоистичным образом, смотать удочки по-английски и покинуть их в ужаснейшем из душевных состояний, чего врагу бы не пожелал. И смотал бы, если бы не бедные инженер и Пиро, Джерри, не так давно осиротевший, вот-вот развязавший язык наедине с ним на лесных посиделках. Делла Ман-Ди жалел больше всех, воспоминания о его заботе, сказках, гостеприимстве, его покровительстве едва не наворачивали слёзы. Он не выдержал образа и, пока не простился с силами, будучи в относительно здравом уме и трезвой памяти, уединился с дневником и на его страницах решил, при каких обстоятельствах ему закончить жизнь. Наметил размытый план: выйти в гостиную, не проявить крайнюю степень усталости и «панику у порога», разместиться на диване с приятелями, ответить на вопросы и не задать свои, чуть позже отвлечься от телевизора на книгу, притвориться читающим и вскоре наконец-то накрыть ей лицо – и вырвал листы, сложил пять журавликов. Ман-Ди как во сне не застал пролога к этому очевидному до смехотворности финалу, оказался в бездонной и бестелесной черноте по всем сторонам. Без света, без туннеля, без Господа… и без отца Нурундери, и без звёзд. Всё вековечное пространство сошлось клином на избранном Ман-Ди или растворило его в себе как часть Великого Духа, он не разобрал, занялся одним «но», напомнившим, чему он остался должен в дольнем мире. Точнее, в промежутке между дольним и горним. Шесть душ, упокоенных не в своё время, вне своих судеб, выталкивали его из небытия, из царства мёртвых, Земли Духов, там не находясь. Ман-Ди не переводил их смысловые сгустки на родной язык, не ощущал вокруг, будто демонов, но улавливал своим фирменным, но еле живым спиритическим чутьём. «Не выпустим!» - отзывалось в онемевшей груди Ман-Ди, где ничего не стучало и не дышало. Он не просыпался в бренном уставшем человеке (считая его уже с почестями зарытым) и не вырывался к звёздам, как от приятелей на улицу. Ему хотелось уставиться в бесстыжие, но многострадальные глаза и увидеть в них последнюю трагедию, спросить во весь голос, почему нави преследуют его, чего просят и чем он поможет, истолковать ответ с помощью интуиции и извилин затухающего мозга. Призраки молча окутывали его такую же незримую субстанцию, бились об неё, как бы норовя слиться с ней. Ман-Ди не чувствовал среди них ни возлюбленного, ни Поджига, ни мистера Смита, новенького и уже тоже истреблённого вояки из BLU, не мог выделить из нескольких якобы безымянных привидений Фёдора, заточить в пригоршне и, не упуская из виду, выведать у него всё. «Выполню! Скажите, как!» - Его голос беззвучно рассеялся во тьме, духи не отстали, не направили на верный путь. Ман-Ди бросил бы затею и из-за одного-единственного малейшего прозрения переместился в какой-то из двух миров, двух респавнов, но его удерживал и Фёдор вместе с остальными. Как будто, русский мошенник, не воспринимал волнения Ман-Ди, все его потайные откровения за дверью спальни-библиотеки как подлинную реалию его жизни – а теперь вращался около него, стелился у условных ног и заклинал спасти их, вероятно, избавить от гнёта Уберменша, незаурядного палача, и вызволить из межвременья. «На него и нападайте!» - и сообразил с вероятной долей правдивости: Уберменш не так прост, он не трафаретный непредсказуемый кровожадный психопат, он покорен системе… Его напугал первый дробный, боязливый вдох; впору было разбавить приглушенный звон и шум голубиных крыльев истошным криком под стать младенцу, но размякшее тело не спешило запускаться и действовать. Раздирать веки и подставлять глаза свету, сгибать руку, чесать зудящие ранки на подбородке, зевать, тянуться во весь рост с наслаждением – и пугать до кондрашек всех, кто присматривает за удачливым трупом. Холодное железо коснулось губы, запах чужих пальцев – носа. Ман-Ди недолго скрывал от дежурного свое воскресение, он бы не задержал дыхания, распробовав его, и особенно сердцебиения. -Ман-Ди… А? «Гм». Он залил Деллу конденсатом всё его зеркальце, растянул рот в несимметричной улыбке. Сведёнными бровями уговорил снизить громкость. -Восемнадцать часов, говорю, пролежал… - А про лекарства и живительные лучи медигана, одолженного у Уберменша на переработку, Ман-Ди не дослушал. Он пережил настоящую смерть или выспался? Противостоя трём физиологическим потребностям сразу, он, хмурясь, с усилием вспоминал сцену в запредельном, но голова неминуемо заполнялась раздумьями о низменных материях. Что ему заменяло лёгкие и сердце, как Тавиш оправдал его прогул, расстроились ли друзья от его кончины или же Делл завис на стадии торга и поручился его оживить. К потрясающим теориям насчёт медика ему не светило вернуться без наводящих толчков, Фёдор заменялся Михаилом и его упрёками, свинцовая бесконечность из видения – насущным желанием раздобыть банку и отозвать инженера вон. -Встанешь? «Не, полежу», - прошамкал он сухим языком, Делл поднялся за водой. Спустя минуту ещё спросил: -Узнал что-то новое? -Забыл, чёрт побери. -Думал обо всём подряд и не оглядывался на тело? – Он будто озвучивал вопросы, оставленные к заведомому возрождению. – Очистилась голова от житейского? -Я умер. Как я мог вообще думать? – отшутился он. -Тогда где ты провёл восемнадцать часов, друг? – Инжи сбил его шаткое мышление: - Ты ничего не видел, спал? -Типа того. -Встречал кого-то во сне? -Некого. -Как же… -Я сказал, некого. – Ман-Ди вздохнул; если он на неделе не отпразднует День рождения тремя решётками барбекю, то даже с Деллом разругается в пух и прах. -Чего больше хочешь? -Побудь и для меня другом: подай банку и… выйди. И скажи, сколько время. Четыре утра, самое гадкое для Ман-Ди время суток, час его наибольшей уязвимости и слабости в обычных условиях. Время, когда туго засыпать и туго просыпаться, когда едва бодрствующий ум не складывает один и один, язык мелет чепуху в воздух, бессонница рождает отборную и летучую ахинею, кожа в мурашках требует дополнительного слоя одежды, немощное сознание, усваивая незначительную пищу для размышлений, сооружает из неё завидные небесные замки, кишащие несочетаемым мусором, и Ман-Ди сам на себя не похож, что в зеркале, что в разговоре. И когда Уберменш не спит вместе с Ман-Ди, выжимает из аккордеона унылую музыку, витающую по коридору. Ман-Ди склонялся к версии «выспался», хотя с огромной охотой прикорнул бы на полчаса-час вдогонку. Ранний солнечный свет теплился на деревянных стенах как в любое погожее летнее утро, Ман-Ди восхитился не больше и не меньше, чем до баснословной смерти. Он переехал от Делла к себе, дожевал шоколадный батончик, раскрыл дневник на уцелевших записях; развернул нетронутых журавликов; не захотел прыснуть: «Чушь!» Он не возражал против позавчерашнего мировосприятия, и сейчас оно не выглядело мелководным или чересчур сентиментальным, он действительно проникся, изумился своему же пассажу: «Крепчайший канат оборвался в тот день». Однако сквозь призму пережитого, целых восемнадцати часов великолепного крепкого сна, прежние бояки звучали так… отдалённо. Впереди тогда ждала неизвестность, необъяснимая для всех, что твёрдо заявила о себе за неделю и неясно посверкивала в гаданиях всю жизнь напролёт. Не иначе как шесть душ разгорелись, воскликнули: «Неужели!» и хлопнули ладонями Ман-Ди по матрасу, разбудили и выдернули из нагревшегося одеяла. «Я успею»; он кинулся на всегда тусклый чердак с принадлежностями, приевшимся наблюдением за дыханием настроился на мероприятие двоякой важности. Отрезал клочок своих, провидческих, волос, поджёг от них бывшего журавлика. -Чего вам нужно?.. – так и сказал, спросонья не смущаясь родных четырёх углов. – Отзовитесь! Сокомандники не аукнулись напрямую и не выразились через тень от горящей бумаги. Знали в земном бытии, что Ман-Ди ценил трезвость ума - как ценил и невхождение в глубокий транс при гадании, ныне же воображаемые и трактуемые картины поглотили его. Он до того боялся растеряться и проворонить детали, что пропускал и главные, и побочные, но достраивал и восполнял как умел, принимал абсолютно всё как истину, не ссылался на неокрепший разум. Ожидание утренней сирены, предвкушение встреч с приятелями не впутывались и не создавали помех. Не звучало ни голосов, ни их отдельных характерных черт, словно они сплошной рекой одаривали Ман-Ди образами и символами, каких они стали созерцателями. Те противоречили друг другу, до озарения поражали взаимной состыковкой, вытекали из уже озвученных или служили им запоздавшей причиной. Ман-Ди не чувствовал душ ни внутри себя, ни на чердаке, шагнул к ним в потустороннее междумирье. Многие его выводы об устройстве и закулисье жизненного пути подтвердились их немыми рассказами, что пролили свет на недоразумения и оправдали их... Линия огня иссякла на верхушке исписанного обрывка и ожогом не вернула Ман-Ди на базу, и призраки сами отправили его в тело, поделившись явно не всеми новостями и тем зазывая Ман-Ди к себе в гости в пограничную зону на следующий разговор в одни ворота. К нему вернулось чувство времени, ориентация в пространстве, слышимость шороха бумажки в руке и частично из-за затёкших ног – осязание. Но как он ни тёр глаза и ни переводил на лучистые щёлки в крыше, ни щурил, они продолжали быть словно закрытыми, словно за вторыми непроницаемыми веками. Он в лихорадочной тряске нащупал спички, зажёг одну и узнал об этом по запаху и звуку; просидел, пока тепло не обласкало пальцы, уже не пытаясь вглядеться в то, чего не видел. «Теперь ты останешься с нами, больше не уйдёшь на глупый мордобой», - Ман-Ди раскусил их обман, как они думали, вполне безобидный. «Ублюдки».