Не как прежде

Инженер увлечённо трудился над сборкой добытых запчастей в нечто бесполезное для товарищей, но что вышло бы на корпоративный рынок Манн Ко, десятикратно возместило невыданные зарплаты и с лихвой покрыло штраф за универсализм классов. Утром он похлопотал над Ман-Ди и отпустил, его раскладушку убирать не стал; доработал задуманное. Не терпелось, во-первых, поделиться планами на вышедший из-под сварочного лазера приборчик и, во-вторых, посоветоваться насчёт его улучшения – но сирена-будильник всё не напоминала о себе. Солнце так дерзко нагревало и плавило всё на подоконниках и тумбочках в общих комнатах, что Делл не задумывался о сне и изумлялся тому, как его друзья сами не просыпаются от крепнущей жары. Однако он услышал в кухне два голоса, один из которых – снайперский, робкий и с остатками клокотавшего волнения. «Вспомнил, что снилось, и Тавишу пересказывает?» - Делл не приревновал. Ликование от идеи отбить упущенные деньги понесло его к людям с грудой зеленоватых, сплетённых воедино кусочков металла, пластин и проводков. У Инжи не нашлось свободных рук, чтобы постучать на входе, и он без предупреждений сложил на стол разноцветные прорезиненные косички с разъёмом на конце, спаянную с ними плату с транзисторами, счётчик как на динамите в супергеройских фильмах. -Это что? – спросил Тавиш, не отдирая Ман-Ди от предплечья, тот сидел в глубокой задумчивости. Такой глубокой, что поднял расфокусированные глаза на металл и стыдливо отвёл, не сбивая себе ход мыслей: «Круто». -Набор серии убийств, как я полагаю, должен считать количество убитых… -«Ты полагаешь»? Сам не понял, что построил? -Я не имел дела с такими запчастями, работал без готовых чертежей. Можем его продать и отбить деньги, но как нам поступить: повоевать за ещё кое-какие детальки и прокачать, или сразу выставить? Или опробовать на пушке? -Сразу на пушке. А потом продадим с подсчитанными убийствами? – Тавиша постепенно осенило, и Делла тоже. -Какую же мы серию наколотим за волну! -Но если дадут детальки, ты их не привинтишь? -Не знаю. И надо решить, на какую пушку. – Инжи удивился, но не отпихнул Ман-Ди от инструмента, дал аккуратно пощупать все провода и сварочные швы. -И побыстрее, пока Уберменш не отжал. -Да, пока Уберменш, - хватился Делл. – Ман-Ди, ты… -Что? – Он отнял руки от счётчика, будто обжёгся. -Не ложился больше? -Какое там, - улыбнулся Ман-Ди, скользнул тупым взглядом по кухне. – Сирена прозвонит и уйдём на карту. -Те-то куда, - грустно отшутился Тавиш; Инжи не знал, что и заподозрить. «А что случилось?» -Тут такая проблемка, приятель… - Прежде чем смущённый Ман-Ди сочинил и заломил метафорическую загадку, Тавиш опередил его: -Слепой он у нас. -Как? Он рухнул на табуретку. Ман-Ди отозвался на скрип её ножек, порыскал глазами на уровне инженерской головы. -Ты же проснулся нормальным. -Ага, - ещё одна унылая улыбка. -Сам себя ослепил? -Да почему? Он откинулся на спинку, прищурился и вскинул брови так, как выразил бы вспышку эмоции сутки назад, но зрачки, бегающие в растерянности, ничуть не помутнённые, обращены были не на Делла и его приборы, а в нематериальные дали, откуда он недавно отбыл. Он оставался небезразличен к угадываемым метаниям Делла, ловил каждый звук, но не жесты и кивки. -И то есть, как, ты совсем ничего…? -Даже света не вижу. Всё черным-черно. -Почему так? – вопрошал Делл. Ман-Ди постеснялся теребить счётчик, побоялся что-нибудь сломать или оторвать. -Потом скажу. – «Нет, сейчас». – Нет! И вообще, сирена не задерживается? Сколько время? -Седьмой час… - Тавиш глянул на настенные часы. – Если до девяти не прозвонит, то никуда и не собираемся, выходной. -Во вторник? – нахмурился Делл. -Мы в воскресенье начали, это те нипочём? У Манн Ко своё мнение о графике. Платили бы ещё… -По полмиллиона? – подсказал Делл и позабавил Ман-Ди. Подрывник продолжил ворчать: -Если не больше. Мы их карты охраняем, из кожи вон лезем, все правила нарушаем ради них, а им не нравится. Оружиями хотят отплеваться. Фигушки! Сирена не включилась и в половину одиннадцатого, когда наёмники вдоволь належались, вышли, убедились, что не проспали, и растянули завтрак на полтора часа. Ман-Ди услышал из своей спальни, куда заранее ретировался с запасом еды: «Всё, их время вышло, отдыхаем! К телепортам ни ногой, слышьте, не смейте!» и пожалел, что проснулся и превратился в инвалида-затворника, на которого непременно накинутся с неудобными вопросами. «Самый ответственный Уберменш пусть в соло дерётся!» «Но вы не разбредайтесь, мало ли, хватятся». Он зарёкся выходить без чрезвычайной нужды, вернулся к дневнику, теперь – наполовину изжёванной куче бумаги между потрёпанных корок с закладкой-фантиком и ручкой, предусмотрительно воткнутой между блоком и корешком. «Я не вижу, как и что пишу, но должен», кое-как выразил чердачный калейдоскоп образов, перескакивая с мысли на мысль, теряясь в потоке письменной речи. «Буквы небось в гору сложились. Ручку лучше не поднимать, а то наслоятся в бог весть что. Она там не пересохла?.. нет, пахнут чернила. Теперь нос синий от них? Да откуда мне знать». При желании он назвал бы днём своей первой смерти тот из принудительных приёмов у Уберменша, последствия которого загладил визит в городскую оптику. Капли, будто не предназначенные для глаз, и операционная лампа выжигали зрительные нервы, фиксирующие ремни хрустели от припадочных рывков, технический скотч не пропускал истошные вопли. Над Ман-Ди мрачным жнецом, как стервятник над бьющейся в агонии жертвой, витала чёрная тень с окантовкой белого халата, рассыпалась на преломлённые блики. Пытке не было конца, стоны и испуганный писк перебивали немецкое радио, угрозы медика, уханье и резиновый скрежет Поджига… Утраченная зоркость так разбила снайпера, что Уберменш без воспаления ревности отстегнул и оставил его наедине с подручным и своим горем, ушел кормить голубей. Ман-Ди не оттолкнул сочувствующего Поджига и не подёрнулся от его перчатки, с помощью этого мутно-тёмного пятна добрёл до умывальника, не узнал себя в зеркале. Смытое водой и слезами жжение унесло с собой чёткость зрения и с ним твёрдый рассудок; раздирающие изнутри крики улеглись в сплошной гром, за которым не слышались робкие извинения из-под противогаза. «Как до оптики дойти?.. А покрупнее и поярче ориентиров нет?.. Потому и иду туда, что ни черта не вижу!» - Он не боялся прослыть городским чудаком, боялся уйти в незаслуженную отставку. Постеснялся Людвига и его неразборчивой жалости к бедовым пациентам коллеги, не захотел вариться с ним в одном котле, безуспешно изобретая способы уйти от волчьего билета. И не хотел припаивать к афере Инжи для сборки подходящих линз и тем временем выслушивать вердикты союзников и противников, терять репутацию неумолимого, бдительного и остроглазого охотника за головами. Так или иначе, если бы медиган лечил зрение, медик бы избавился от очков в первые дни в Манн Ко. -Вам твёрдая единица нужна? –Да. -По работе требуется? Кто вы? Ман-Ди чуть не пожал плечами: больше он ничему не выучился. «На саксофоне играю, в оркестре…» -Да, да, ноты надо видеть дотошно, а то вся симфония насмарку. А вам точно тёмные очки подойдут? В помещении же сидите. Он обмер, дежурные многолетние отговорки не сыграли. Помолчал и буркнул: -На первое время сгодятся... И мы под прожекторами, там светло. -По цене затемнённые и обычные очки одинаковые. Да, и если берёте их для идеального зрения, то ваше родное просядет и придётся менять очки каждые… -Мне до зареза нужна единица! Тогда и приду, когда просядет. - Ман-Ди так и не пришёл за следующей парой: курс назначенных глазных капель устранил мутную дымку, очки стали снайперской изюминкой, а в бою прицел винтовки покрыл недостающие диоптрии. Вторая его смерть пришлась, скорее, не на позавчерашний вечер, а на сегодняшнее утро, когда некому было угукнуть от соболезнования и вывести с чердака вниз, в коридор к сонному Тавишу. Ман-Ди словно отбросило назад в междумирье без света и цвета, где лишь запах сырой древесины, спички в дрожащих руках – и безграничный ужас. Он перебирал в памяти всех, кого навсегда потерял во мраке: опекунов и их австралийскую ферму, местные природные красоты, работу, друзей, тренировку, безопасность и спокойствие, кое-какие навыки, дорогу до Шпиона - и не брезговал поскуливать от страха, расстилаться по полу и тем расширять островок известности. Существовало лишь то, что шумело, пахло и физически касалось Ман-Ди; ему угрожало одновременно всё и ничего; звук означал, что от неопознанной опасности уже не отмахнуться. Он вмиг растерял силы и уверенность, но за отсутствием выбора скатился на второй этаж, прилип к стене и пошагал, по-паучьи вытягивая руки, молясь за то, чтобы не столкнуть на пол что-то громкое, не врезаться в Михаила или Уберменша. Прислушался к нестройному ритму шагов, пробормотал имя подрывника и с глазами нараспашку кинулся на «Ай? Ман-Ди, как ты? Всё хорошо, э, эй?..» -Тавиш? Тавиш!! - Ман-Ди оставил приличие в зрячем прошлом, стиснул потную ладонь, взобрался выше и ощупал лицо, повязку, волосы, заметил, что друг выпрямился и затаил дыхание. – Куда идёшь? Наконец темнота – или даже отсутствие самой темноты - нерешительно сказала: «Спать, наверное, а что?» -Можно к тебе? «Эм, спать?» -Да не, просто побыть с кем-нибудь. «Так, брат, подожди… - Две крепкие руки довели бракованного ходячего мертвеца и посадили, ударили коленом о ножку кухонного стола, судя по толщине, - что с тобой?» -Не вижу ничего. - «Как, вообще ничего?» - Неа. «Вот те на. Что медик прокапал, рассказывай?» - Чужие пальцы сами поймали его трясущиеся кисти. -Уберменш ни при чём, - он попробовал усмехнуться сквозь тревогу, получилось нечто напоминающее икоту. - Таков путь. «Здра-а-асте, приплыли…» -Не уходи! - «Я тут недалеко, ща обратно сяду». – Я сказал, сиди, Тавиш… Тавиш! – «Да что?» Ман-Ди встал за ним, не отцепился: - Не потеряйся, говорящая рука! И Ман-Ди догадался, почему на бессознательном уровне не чувствует в Уберменше корень грядущих смертей, в том числе своей собственной. И по той же самой причине не определился с его жизненным путём. В дневник полились все вариации его прошлого - европейского, американского, странствующего, какого угодно, без оглядки на совместимость и анахронизмы… и скоро пожалел. Мозг освобождался от этих воспоминаний навек и без права восстановления; «Мать честная, что за придурок». А пересказать бред ополоумевшего слепца покорнейшему и даже глухому слушателю он бы постыдился. Как Уберменш считал пожизненным и потомственным клеймом «грязную кровь», текущую по материнской линии, и с началом расовых чисток, вооружившись щитом идеологии, собственноручно истребил всех носителей порчи в родословной вокруг себя и это восприняли как хрестоматийную обязанность арийца. И как, с учётом его бессмертия и неизменного возрастного облика, он не приходился роднёй своей заявленной ранее в видении «семье», был чуть ли её не старше и в Первую мировую, на тот момент зрелый мужчина, служил в пехоте, и дома его как будто ожидали жена и дети. И что его зовут отнюдь не Ганс и фамилия его отнюдь не Хорн. И под конец сложилось ощущение, что в одном нестареющем теле, пересечении судеб, смешалось десять и более личностей– но Ман-Ди интуитивно выступал и против такого расклада. Уберменш жил бы соответствующе, с семью пятницами на неделе и совершенно неисповедимо, и для чего ему заключать в своём драгоценном теле нескольких голодранцев, подумал Ман-Ди и не отыскал внятного ответа. Как будто шесть его потусторонних помощников сплели в единый клубок отрывки своих биографий и поздно хватились, когда отняли у медиума связи с дольним миром и подарили тьму времени на распекание их самих – но Ман-Ди браковал и эту гипотезу. Осталось туманным всё, что случилось до отречения от души, а что случилось после, Ман-Ди уже не по чему было читать. Обе части мнимого бытия Уберменша на Земле канули в никуда, скрылись от Ман-Ди, не в меру пытливого. В продаже души в обмен на что-то и крылась разгадка; в раздумье над её тонкостями и состоял главный досуг Ман-Ди на следующие дни. Делл унёс от него посуду и убрал кусочки еды со стола, пообещал своё покровительство, а неведающим членам команды сообщил, что он воскрес и тут же улёгся собираться с мыслями. Спустя неизмеримый отрезок времени Ман-Ди смирился с испытанием, прекратил вертеться и надеяться на спасительный огонёк в пространстве или силуэты его бесплотных хранителей. Чувствовал себя пеньком или, исходя из телесной конституции, сухой изломанной корягой – к тому же в невыносимом вакууме, поэтому встал и распахнул окно, лишь бы ощутить свежий ветер и травяные ароматы. «Ну так что, снайпер?» - проснулась и заговорила темнота голосом Михаила, стоило Ман-Ди с большим усилием заставить себя поспать. Его глаза не отвыкли чесаться от соринок и волосков с наволочки, он проморгался. -Что? – И кровать погнулась от тяжести чужого непрошеного веса. «Тавиш говорит, ты завязал и с роботами, и с тренировками». -Угу, - Ман-Ди не протянул руку, начал внушать себе, что от Михаила поблизости только искривление матраса и голос, а не он сам – и пока Ман-Ди не искал его, в это легко было поверить. «Но ты выходи к нам, зачем дальше притворяться мёртвым, мы тебя не съедим». -Угу. Человека в понимании Ман-Ди не было, пока он не говорил, потому что по сторонним звукам Ман-Ди определял одну локацию: кухню - место, где Уберменшу незачем появляться и где он никогда не взмутит топотом немую пустоту, не всколыхнёт дружескую компанию. Там и запасали провизию на следующие рабочие дни, туда же и ввели Ман-Ди, чтобы сидел где его посадили, под надзором и в громком отзывчивом обществе. Он не страдал от того, что не мог отследить инвиз и вынужден был гнездиться на стуле как есть; не хватало ещё перестать быть центром своей тьмы. Обсуждали счётчик убийств, прогноз погоды, уходившего за ворота базы Уберменша в гражданском («Значит, у нас выходной!»), стратегии и подбор оружий для отдельных роботов-гигантов. Ман-Ди не вливался в фоновый шум, кротко реагировал на запальчивые речи и вжимал голову в плечи от криков. И, кажется, шестым чувством ловил на себе сопереживающие или недоумённые взгляды. Неужели, думал Ман-Ди, они верили, что он специально отрезал себя от них? Мало того что опозорился, не умер после устроенного цирка, он стал балластом, не способным вести хозяйство и выходить в ноль, пока друзья воюют до позднего вечера. Ему, помрачневшему, вручили горшок с хлорофитумом, и он излечился от сковывающего безделья, перебрал листья и усики и, судя по вмешательству извне и наклону горшка к Ман-Ди, просыпал землю. Железка стукнулась о пол. -Что упало? – Он как проснулся. «Да так», - ответил Тавиш. -Что упало, я говорю? Ощутив истинную поражающую силу повышенного тона, он сдержал возглас, сердито пробурил глазами место падения дольше, чем следовало, чуть не довёл до комедии. Задумался после скаутова: «Нож и всё, просто нож. Которым картошку чистим, короткий такой». «Потрогать не дам». -Да пожалуйста… - Ман-Ди уж не стал задалбывать расспросами, на кого смотрел кончик ножа, начал примерять его на знакомых мужского пола, которых сейчас нет на базе, и остановился на Уберменше, якобы засветившемся в окне у калитки. «Чуть в ногу не воткнулся», - добавил Тавиш, плеснул водой из-под крана и дальше заскреб ножом по хрустящей сырой кожуре. Чуть позже и разведчик отошёл во двор заново осваивать скейт. «И ведь не устанет. - Ман-Ди подёрнулся от вклинившегося в тишину Михаила. - А почему ты ещё моргаешь? По привычке?» -Глаза пересыхают, никуда не деться, - он упорно глядел на раскидистый, но непышный куст в руках. «Сиди с закрытыми». -Как-то невежливо. И жутко, наверное. «Жутко – это когда ты смотришь мимо нас». -Ай, прости. – Ман-Ди смотрел на хлорофитум, а не на Хэви, поэтому не жмурился. «Ну, и что теперь?» - Что? – «Отмучался?» -В плане? – опешил Ман-Ди. «Мертвяки не будут драть по ночам?» -Мне дурно от гибели многих людей в этом месте. Моих людей. И да, щас, успокоятся они. – Ман-Ди направлял рассеянный взор дальше коленей и ближе обеденного стола. – Они каждую минуту готовы вернуться назад. Кто-то едва не поперхнулся чаем. «В смысле?..» - оказалось, что Делл. Михаил перебил его: «А почему они не возвращались, когда их ещё не зарыли?» -Напомню, - процедил Ман-Ди, - им отрезали головы. Я лично видел. – «Их в гробы не положили?» - А толку, прирастёт, что ли? Ну, нет, медик забрал их с собой, а куда потом они делись… «И куда они вернуться-то хотят? Во что?» - наседал Хэви. Ман-Ди вздохнул, подумал, повертел длинные узкие листья. -Они не реинкарнируют, пока я их не направлю. - До него долетел шёпот с русским акцентом: «И так жизнь драма, а тут умом тронулся!» - Пока тебя не коснётся, ты не поверишь! «Хэви никогда в это не поверит. Ты не докажешь, что переселил мертвецов в живые тела». -Посмотрим. «Доязвишься у меня» -Я не боюсь. Я от смерти отброшен ещё на неделю. «Вообще-то один, неполный», - напомнил Хэви, вокруг него поудобнее уселись двое свидетелей. -До следующей, окончательной. – Всё его лицо горело. «Второй раз попробуешь?» -Тут уж мне не отвертеться. «Тебе остаётся жить меньше месяца, - подытожил Михаил, – и ты навязываешься со своим мракобесием? Духи нам как-то вредят?» -Мне вредят… «Ты и так не жилец, потерпишь». -А что, если я умру с незавершённым делом, тоже не упокоюсь и ты, - воскликнул Ман-Ди, - будешь этому виной?! Я так дойму тебя, в петлю полезешь! – Больше всего он опасался прослушать, как Михаил потехи ради перейдёт за его спину, а он продолжит говорить тому же месту, тем друзьям, к которым обратился бы гораздо нежнее. И нет, он боялся темноты, откуда могли прилететь кулак или пощёчина. «Хэви не верит в эти бабушкины сказки, - донёсся нужный голос из нужной условной точки, – потому что не чувствует ничего сверхъестественного. Пока призраки не явятся ему в зеркале и не переставят вещи в комнате, их нет и не будет». -Твоя воля. Каждый религию по себе выбирает. – К его удивлению, никто не ушёл из-за перемены темы. «Но духи издеваются только над тобой, стало быть, ты всё выдумываешь, сам создаёшь себе неприятности». -Потому вер и много, что не может быть единой для всех. – Хлорофитум смялся под его пальцами и заблагоухал скошенной травой. - Разным людям близки разные мнения о начале мира, его устройстве и содержании. О загробной жизни, наконец! «Даже если это противоречит науке?» -Им не нужна достоверность, их смысл не в этом. Они по-своему объясняют, как и почему всё устроено, и помогают, а не доказывают правоту. Мне так кажется. «Выбрал бы такую веру, где люди умирают и не достают живущих». -Однако! – Ман-Ди перебил пустоту и заткнул, растерялся на миг. – Мои ребятки отправились бы туда, куда надеялись попасть, но не могут, они зависли между этим светом и тем. И меня не пустят, пока я… «Ну, хочешь страдать – страдай. Впутывай в свои бредни кого угодно, кроме Хэви. – Пулемётчик крякнул табуретом. – Он не поколотит тебя, расслабься». -Никогда? – Он прищурился с сарказмом. «Он не обидит убогого, никогда». – Тяжёлые шаги растаяли сбоку от Ман-Ди, в районе коридора. Делл окончательно поборол смущение перед Ман-Ди и его рассредоточенными, но ни разу не стеклянными глазами, живой огонёк в которых был обращён в никуда. Чуть дыша, он пожирал взглядом ссутуленную окостенелую фигуру как портрет или восковую статую, торопился подать руку или заменить раздавленный куст на другой, более прочный предмет. «Можно вопрос? - Пустота заговорила инженером, Ман-Ди угукнул, отдал горшок и принял от неё остывшую кружку с чаем. – Что случится через неделю?» -А мне не видно. – «Да ну!?» - Моя душа не ощутит гибели, потому что навсегда исчезнет, нигде не застрянет и не долетит ни до каких звёзд. Как будто я не рождался. «Почему?» - Её голос затрясся от гнетущей интриги. -Я отдам душу за возвращение Шпиона на землю, обменяю свою душу на его, и побочным эффектом выйду из предначертанной мне судьбы. Я похож на сумасшедшего, да? «Немного, - появился Тавиш и вновь переключился на Делла: - Если ты уверен, что сработает, то почему нет... Реально пойдёшь на это, не страшно?» -Страшно, но ему от моего хода легче. Если бы после смерти нас приняли в какой-нибудь всеобщий рай, мы не пересечёмся, пусть отдохнёт. «И на земле не успеете?» -Неа. Его душа сюда – моя отсюда. Да и проку в этом ноль, я его не увижу. – И додумал: «Одно его тело любил… поделом мне». «Ты ещё молодой, куда», - сказал Тавиш. -Мне нет жизни без Шпиона, я растворюсь вдали от основной массы усопших и сделаю ему одолжение. Я готов отказаться от слияния с Великим Духом, от вознесения или что меня там ожидает, не хочу ещё раз обременить Уильяма собой... Тут колбасой пахнет, можно кусочек? «На, только учти, что обедать скоро…» Солнечные лучи иногда спадали со щёк Ман-Ди, и он предполагал переменную облачность на улице, зачем-то поворачивался к окну. Повторялось как во временной петле: «Я всё уберу, не переживай» - «Спасибо»; ему разрешали крошить, щупать все столовые приборы, тарелки и знакомые руки, а кружки вежливо и молча меняли на его, снайперскую. Во дворе четыре колёсика с шорохом скользили по накатанным дорожкам, доскам, крышам сарая – по полосе препятствий, сооружённой скаутом и Бартошей для тренировок, разминок мышц в выходной. Трещал скейтборд, Джерри цедил стоны и второсортную ругань от ссадин, и через полминуты снова тихо хрустели колёса и снова скейт на полпути избавлялся от хозяина и летел в кусты. Казалось, звукового наполнения пустоты хватило, чтобы она расцветала фантомными красками: железо, тонкое дерево, густая листва, ветки… свист птичьих крыльев, весёлое «Юнэ!». Ман-Ди встал, и его руку поймали, «Куда проводить?» - произнёс Тавиш, и он вспомнил, что у подрывника есть большой опыт в уходе за слепыми людьми. «Я сам», - ответил он, нашёл дверной косяк и поковылял в сторону холла, но без желания до него дойти. Навстречу ему полетел Джерри с новостью, он уступил дорогу быстрому источнику шума и вжался в стену. Пустота залилась речью двоих приятелей, Делл просидел молчком. «Парни-парни-парни, медик пришёл!» «Успокоительные принёс, не спросил?» - Тавишу предстояло всё осознать. «Нет, клетку с голубем». «Чего?» «Людвиг приехал, вы сечёте, нет?!» Тавиш снова получился не первым, кто встретил знакомого мужчину изменившимся после его «подвешенного состояния». Он прогремел голыми пятками к выходу, медик поднял голову на него и бросил разуваться, понёсся в одном сапоге. Они слишком долго брали разбег в три прыжка друг к другу, слишком мало обнимались, раскачивались, тискались… и целовались. Людвиг улучил секунду до столпотворения, но не чтобы поправить или снять очки, он присосался к губам подрывника, обрубил его приветствие и задержался так до неприличия, до тех пор, когда Хэви не обхватил их с Тавишем и не оторвал от пола. Визг медика оглушил обоих бывших сокомандников, с ними – и подоспевшего Делла со скаутом и Пиро. Тавиш от внезапного вторжения второго языка в рот забыл, что хотел сказать, и все пережили немую сцену. Изучили парившего над головами Архимеда и счастливого Людвига, что никак не отпускал друга отдышаться, но хотя бы перестал публично компрометировать. Он стоял, перекошенный из-за каблука и немного поправившийся на родных хлебах и, судя по стойкому спиртному запаху, заздравных пирушках. Его многодневная щетина прикрыла оплывшие щёки и подбородок, а отросшие волосы, от рождения весьма не густые, не повисшие от грязи и сала как у площадного пьяницы, - уши. Поджигатель пронзительно ухнул и указал на его лицо, Тавиш встал на шухер у входной двери и разрешил снять противогаз. -Цыган! – пискнул Бартоша. На него хором цыкнули: «Сдурел!», а медик поспешил отстегнуть серёжку в правом ухе. – Мы такие носим. Ты один в семье? -Нет-нет-нет, далеко нет, хе-хе… - и спрятал посеребрённую бижутерию в карман потёртого пиджака, посадил голубя на руку. -Зачем она тебе? – спросил Инжи. – Для красоты? -В знак… кое-чего. - Он хмурился и избегал взора Михаила, взора убийцы, как он помнил. – Тавиш! – «Ай?» - Ты ещё лидер? -Да, ты сам мне поручил. Пиро, надень. – «А Шапокляк твой где?» - Уберменш утащил. -Он ещё здесь? – «Да, ад пуст, все здесь». - Как вы с ним живёте? – забеспокоился медик, и Делл потёр шею: «Нас он не трогает, но это в основном… Поджига, если что, потеряли». Людвиг вдруг замялся: - А я, наверное, уже не смогу больше управлять… -Пустяки, мы приноровились. Ты въезжать в боевой процесс три дня будешь. -Вы дерётесь? С кем, с той командой? -Какой той? – Тавиш общался с ним и поглядывал на калитку. -На базе синих, куда я сначала пришёл. -Подсуетились, заселили. А некоторые люди ещё твои инструменты переносить не хотели!.. Неа, мы с роботами. – Людвиг задумчиво повторил последнее слово. – Всему научим, кто-то из нас с медиганом носился, расскажет. «Ой, не напоминай про этот день!» - воскликнул Инжи, медик обрадовал и его крепкими объятиями. Подрывник закончил: -Если Уберменш тя не устранит как соперника. -Я в подмётки ему не гожусь! Кстати!! – Он метнулся к ногам Тавиша, к брошенному чемодану и достал оттуда бумагу, так рванув из отделения для документов, что чуть не зацепил и не разорвал о замок, и с гордым видом протянул команде. Глянул, отвлекшись от поста, и Тавиш. «Это что? Я на немецком не понимаю». Людвиг продолжал лыбиться, не добился разгадки даже от инженера и подпрыгнул в эйфории: -Лицензия! – «На лечение?» - Да! Восстановил! Осталось подтвердить шестью годами практики, но... Шесть лет! Я по вам заскучал, вернулся. -Почему не позже? – сказал Делл. – Мог бы у своих подольше погостить. -У своих... Что у своих, это отдельный разговор. Не будем о грустном. «Рады тебя видеть в добром здравии», - буркнул Михаил, что взаимно супился на Людвига, его дурашливо-жеманные переливы тона, широкие жесты и пытался оправдать их игривым ликованием от встречи, присутствием друга, по коему Людвиг тосковал сильнее всего. Медик периодически застревал и переваривал, доставал из памяти всё и всех, кого ещё не достал и кого не вынули друзья: Уберменш, Поджиг, (Делл сказал про голубей, переехавших в птичник - он вспомнил и про голубей) могилы в лесу, отсутствие кабинета, спальни и птичника меж четырёх углов… и Ман-Ди. -А где снайпер? -На чердаке, поди. -Минутку! – напомнил о себе скаут, соскочил с лестницы и, подкравшись к повороту на кухню, хлопнул по воздуху, инвиз слетел, и Ман-Ди как очнулся. – Давно подслушиваешь? Поздороваешься или нет? -После вас. «Что с тобой?» - Источник голоса и острого запаха перешёл от двери обратно вглубь дома, по направлению к Ман-Ди, и он зачем-то притворился дееспособным, поблуждал глазами по коридору и, предположительно, Людвигу, хотя обманывать медика было напрасным делом. -У них на этот счёт тысячи версий, послушай, тебе понравится. «Да что случи…?!» «Ослеп, дурашка, от колдовства своего», - пояснил Хэви. Ман-Ди напрягся, ожидая пьяные прикосновения Людвига. «Я могу что-нибудь сделать?» - Ему дыхнули перегаром в лицо. -Не думаю, проблема не в теле. Делл сказал, судя по содержанию, Людвигу: «Он не будет против, если ты наденешь перчатки. Ему легче так распознавать, с кем он говорит». Ман-Ди кашлянул и увернулся от медика, упёрся в худое тельце разведчика, в его насквозь пропотевшую и истёртую о зелень майку. «Хорошая идея, между прочим, - отозвался Тавиш. – Все обвешаемся кольцами, браслетами, но до первой стычки с живодёром. Идёт. Уберменш идёт, говорю, что стоите!» «А куда нам, на кухню?» - Джерри отпрыгнул от Ман-Ди, и тот потерялся среди ударов ног по полу, шума крыльев, звона птичьей клетки, неизвестных ему и чуждых этой базе ароматов. Его взяла за руку опухшая и тёплая кисть с длинными пальцами, чуть выше прорезался голос Людвига: «Пойдём ко мне… А куда ко мне? Тавиш!» «Я проведу, не ори. Идиот, нашёл когда серёжками украшаться». – Тот заставил медика оступиться и потянуть Ман-Ди за собой, предупредить его перед лестницей на второй этаж. «Я не знал, что цыгане их носят, честно!»