Не как прежде

Ман-Ди сжимался как испуганный пёс, когда ему снова раскрывали веки, но зато не вливали ничего жгучего, а света, направленного сквозь зрачок к самому мозгу, он не распознал ни по согретой от лампы коже, ни по щелчку «вкл-выкл». «Реакция есть, помутнений нет, вроде всё хорошо, в чём же дело? – говорил Людвиг и словно ни к кому не обращался. – Но я всё равно не смогу вылечить, я не офтальмологию кончал... и без стаца. У тебя мозг повреждён?» -Условимся на этом. «Что последнее видел?» - и Ман-Ди не придумал, чем увести его от темы. Душное спиртуозное дыхание с примесью дубовых пряностей насытило всю чёрную пустоту, закупорило мышление и ориентацию в пространстве. -Это для дезинфекции спирт или ты его пьёшь? – вспылил он. – Я не разбираюсь. «Я пью, - в голосе не мелькнуло и нотки стыда. – А вы больше нет?» -Некогда нам. «Ты злишься?» - Ман-Ди специально ушёл от ответа, вытянул шею вслед отдалявшимся шагам: -Что пьёшь? «Бренди, какое по дороге подвернулось. Выбирать не приходилось, хуже этой грязи для меня только водка». -Не верю, что ты опустился. «Это скорее… самовнушение», - Людвиг вспомнил слово. Обычно его речь по ходу разговора уподоблялась акценту собеседника, после прогулки со снайпером КРС он перенимал австралийскую кражу слогов второпях и айканье-ойканье в неположенном месте, от Бартоши заражался путаницей сходных звуков – но не сейчас, когда его речь вновь неуклонно обрывалась на немецкий манер, но он трудился выводить «в» в имени подрывника как до разлуки. -И зачем ты пьёшь? «Почему». -Ну, почему, если не секрет? Людвиг? «Секрет, - он хихикнул и, подумав, тут же его выдал: - Пока я жил здесь, мать с братом похоронили отца и уехали неизвестно куда, я их не нашёл. И я познакомился… кое с кем, и мы встречались только в баре, в определённое время…» -Ага, да, и память о тридцатых годах внезапно дала знать. – До ушей донёсся тихий плеск того же вида крепкого ароматного алкоголя в железной ёмкости, воркование Архимеда в клетке. – Тогда и мне запить? «А тебе почему?» -Тоже своих потерял. «Я ещё раз спрашиваю, - Людвиг топнул рядом с Ман-Ди, уткнул палец в его грудь и встревожил, протяжно и сбивчиво спросил. – Ты имеешь что-то против?» -Не смею осуждать, - нахмурился Ман-Ди, - но мне не по душе то, в какое ничтожество превращается мой лучший друг. Теперь-то не замолкай, я тебя теряю... Почему ты меня избегаешь? – Потёртый пиджак исчез из-под его пальцев. – Не там трогаю? «Я тоже… прикосновений не люблю». -С каких пор? «С тех, когда их опошлили», - буркнула темнота. -Я в этом не виноват. «Конечно… - согласилась она. – Прежним мне не стать, вы не надейтесь». -Ой, напугал. - «Но я тебе омерзителен, я вижу». – Мы по старой дружбе простим твои заскоки, но не Уберменш. «Я не к нему приехал», - отшутиться не удалось. -А к Тавишу? – «Кхэм. М-м-м, хехе…» - Чёрт. Дар или проклятье то, что я тебя не вижу? - «Дар». - Привет, Тавиш. Ман-Ди оглянулся на предполагаемую дверь, твёрдо уверенный, что идти, слегка заваливаясь и шаркая, мог только подрывник, раз Людвиг уже шаркает поблизости. Его окутала тишина. – Мне выйти, вы обговорите кое-что?.. Сам до комнаты дойду. И удалившись из новой спальни медика, он поплёлся с вытянутыми руками, нащупывая ориентиры; коснулся резиновой перчатки, шепнул: «Пиро?..», и не успел он подняться до хлопкового рукава халата, перчатка грубо заломила ему локоть. «Твоими молитвами, герр Уберменш!» - гаркнул Ман-Ди и покорно сел на колени, а кто отбил его, кто всадил в немецкую плоть что-то острое и принудил его взреветь и отпустить бывшего командира, он не услышал за туманом сердцебиения. -Ты в Администрации к нам устроился? – первым же вопросом Тавиш погасил решимость медика, тот схватился за волосы. – Липа осталась с переезда? -Да... Но лицензия на настоящее имя… -Кого она волнует. Уберменшу, вот, даром не нужна. А что ты знания подтянул, мы и на слово верим. – «Угу». – Тогда сегодня сходим и устроим тя в команду, если не устал с дороги. А я спрошу у Администратора кой-что. – Тавиш отпихнул медика с его распростёртыми объятиями, усадил на кровать. - Если память не изменяет, тут болтались запасные халаты. -Откуда? -Из твоего кабинета. Ман-Ди сказал, что вот эта комната пустующая – специально для медика, жилая. А инструменты сюда свалили, потому что Уберменш со своими на законном месте обитает. Будет денёк посвободнее, полки-крючки на раз-два приспособим. -Обычных халатов у меня не сохранилось! -Пока с зимними походишь. Вот, имей в виду: шинель, как там его, Винтермантель, панцирь этот несуразный – всё висит готовое, пока летний вариант не выдадут, пойдешь в этом. -Когда? – Людвиг выдернул из шкафа вешалку с меховым пальто. -Самим бы знать. Утром сирена не звонит – значит, выходной. -А ночью или в обед не вызывают? И заранее ни время, ни день, ни карту не знаете? – Он чем-то звякнул. -Куда роботы, туда и мы! Вот и всё! -Не кричи на меня. -Прошу прощения… - он обернулся на Людвига, что кружился в Зимнем тепле как преображённая Золушка и попискивал от внеземной радости, - принцесска. -Как в платье… - Он подбрасывал подол, делал Тавишу реверансы и хихикал. – Как мужеложец, да? Так меня здесь называли? -Джейн - да, за собой такого не припомню. – «Он? Говорил?» - Да ладно, он и был монополистом тя до соплей доводить, ни дня не обошлось. – «Я его плохо помню». – Как?! Бывший лидер, ты исполнял его обязанности, вообще память потерял? -Помню, немного… Я предпочёл его навсегда забыть как страшный сон. Знать его не хочу! -Ты в чём-то прав. Людвиг! Знаю, что соскучился, - он отклонялся назад от его поцелуев глубже в гардероб, пятиться вбок было поздно, - но за два месяца и настолько... Тьфу! -А покажи, что на руке. -Это? Ман-Ди нам рисует, чтобы типо нас сберечь и ся успокоить. Чем бы дитя не теш... Людвиг! -Не уйдёшь, пока я не отпущу! Медик наскоро застегнул и на своём запястье браслет наручников. Тавиш рванул к выходу и повалил Людвига. «Тавиш, давай поговорим, хоть немного!» -Немедля сними! -Нет! -Тогда ну его… - Он схватил отполированную и заточенную убер-пилу с деревянного ящика, одним взмахом, как топором, разрубил ей цепочку и выбежал; не оглянулся на дрожащее и слезливое: «Нет! Зачем?!..» «Ман-Ди, в другой раз… - Бездна с озвучкой Инжи чуть не оговорилась: «...смотри куда идёшь». – Постарайся обойти его». -Кого? «Его». -Ты в него нож воткнул? «Не я, а Джерри. И не нож, а вилку. И не воткнул, не пробил несколько слоёв одежды, так, пощекотал». -Спасибо ему. «Пожалуйста, но впредь к нему не приближайся. Стац и все лекарства у него». -Окай. - Ман-Ди напрягал слух в поисках разведчика в одном помещении с ним и Деллом, но лишь подёргивался от визгливого громкого шёпота Людвига, что интересовался у Тавиша насчёт механик боя и наград и получал хмурое и отстранённое «Увидишь». «А может, Делл, он знает, что ни на что не годится, - сказал Михаил так, будто Ман-Ди стоял с ними ещё и глухой, - и свою смерть ищет?» -Ха! Мы обсуждали уже: меня туда не пустят, пока я их не выведу на землю. Я бессмертный как Уберменш. «Эвона как», - произнёс Хэви. Людвиг встрепенулся и засыпал их пулемётной очередью вопросов, и Тавиш заткнул его крепким объятием и живо остудил замечанием: «Я ещё злюсь на тебя». «Ман-Ди! И на кого тя оставить? На Джерри?» -Не надо, он уже постарался. – «Я не к этому!» - Родную базу я знаю, а выходить мне незачем. «А если опять?» -Нет, я с ними договорился, - он посмеялся, облокотился на стену. Медик вздохнул и перестал спрашивать, надолго отрезанный от командного житья и круга проблем. – Пообещайте, что Уберменш до вас не вернётся, мне вчерашнего свидания хватило. «Не можем», - грустно сказал Инжи. Михаил перебил его: «Так ты не умрёшь, какая разница». «И планы были на свою душу…» - добавил Тавиш. -Всё равно неприятно, когда на тебя охотятся, - растерялся Ман-Ди от всеобщего внимания, - согласитесь. А я же неполноценный человек, паразит, и заслуживаю физического устранения больше, чем Людвиг. «Не факт!» - крикнул медик. -Поживём – увидим. И… я не знаю, попрёт ли он против тех шестерых. Его участие в судьбах я не предсказываю. А почему, сегодня и разберусь. Ищите меня на чердаке, удачи! – Он помахал жужжащим телепортам и закрыл дверь в комнату телепортаций. Людвига не пришлось водить за ручку по карте и показывать, куда нельзя пропускать бомбу и самому по оплошности падать; на грунт Бигрока до него не ступала ничья нога, все исследовали её до начала первой волны. Подрывник посмел смалодушничать, уступить медика скауту и поджигателю, улететь на липучке к гроту и напороться там на Уберменша, подпрыгнуть до потолочной балки, заминировать оттуда пещеру-клоаку и остаться там, пока не кончатся боеприпасы. С верхов он наблюдал за вечно испуганным медиком, который жался за скалами, с криками улепётывал от роботов как отроду не бегал, завистливо любовался Уберменшем и его щитом, а активировав свой ближе к пятой волне, растрачивал при смене на шприцемёт. «Я ему пушку переделал, ты так не сможешь!» - напрасно Делл вопил ему с высоты турели на дальнем камне. В Людвига так же с поднебесья и на поворотах прилетал металлолом с останками и брызгами живого тела, красными перчатками, обрывками скальпа, каской или ботинками, целым и кровоточащим торсом Михаила. Уберменш обжигал его, своего убийцу, презрительным колючим взглядом, а тот едва сводил на его надменной фигуре скошенные от спирта глаза. Ему, срывая глотки, советовали брать Передоз с усилением Зломолока, но он отмахивался и в пылу гонок на истребление не замечал убытка в обычной регенерации – но прислушался к рекомендации взять убер-пилу с крицем, по примеру Уберменша воскресил разведчика и сгинул с ним от ракеты, взмыл к потолку. Перед вторым раундом зарядил липучки Тавишу для спавнкемпа и быстро надоел шаловливым и двусмысленным вздёргиванием халата. «Хорош уже, чертовка!» - а Людвиг посмеивался и украдкой заглядывал в единственный глаз. «А на что ты обиделся?» - спросил Инжи у подрывника, и он добровольно-принудительно отправил медика «разведать карту» и тем бесконечно и ложно обнадёжил. «Он так соскучился, что чуть меня ночью не обесчестил». «Это как?» - Делл присел на ящик с раздатчиком. «Я проснулся от того, что этот стервец, - Тавиш говорил без капли желчи и ненависти, нарочно не сбивался на «медика», чтобы тот не откликнулся издалека, - вломился ко мне и полез целоваться. В темноте не видать было, что это Людвиг, подумал, это смерть пришла из Манн Ко меня вызволить или про маму, отца покойного что-то сообщить. Подумал, у всех разная смерть, а у меня очкастая и непотребная. И хихикает как Людвиг». «Как ты с ней поступил? Не дал же себя убить?» «Честно, не знал, что и делать. Но пообещал себе запирать дверь, если выживу». «А Людвиг-то что?» «Спрашиваю, мол, что ему надо. «Любви», говорит, лицо мне гладит, на ногах сидит и всё отдавливает. А я так-то спросонья ничего не могу, и после Администрации устал, пока с ним же там возился, сукиным сыном... Так и сказал. Людвиг всё услышал, лёг мне под бок и вроде заснул в обнимочку, вот, до сирены провалялся – и к себе, марафет наводить». «Тогда скажешь ему прямо, что так и так, ничего к нему не чувствуешь и пусть он больше не пристаёт. Как ты считаешь?» - произнёс Инжи. «Не так резко, но да. Сам не отлипнет». Победа далась команде не под покровом ночи, но путь к ней изрядно вымотал. Михаил поостерёгся при «новеньком докторе» в шутку предлагать наркомовские три бутылки для восстановления сил, но Людвиг, изнурённый не боем, а трезвостью и опустошением походной фляги, предположил по переглядкам Хэви и Делла. -Вы прячете от меня, да? -Как перенёс ящик пива с прошлой базы, так и стоит, - сказал Инжи. – Нужно? -У меня не запылится… - Он отвернулся на блуждавшего коллегу и спрятал так рдеющее лицо. - Давайте мой приезд отметим. -Но когда ты опять перестараешься, он тебе Криц не подаст. -У меня свой! -Попробуй его отсюда вынеси. По-моему, оружие не из ящика можно забрать только через штраф. Людвиг не достоял до конца речи пулемётчика, со словами «Я побегу, навещу голубей», с Крицем за спиной, никого не дожидаясь, шмыгнул к телепортам. Спустя десять минут он уже поднимался с Архимедом на голубятню, проходил внутрь к шестам и кормушкам мимо крючка с широкополой шляпой от Уберменша и взрывал шторм из десятка пар крыльев своим «Майне шатцен!». Ман-Ди, куковавший в самой безопасной и высокой комнатушке как Рапунцель в башне, при звуках чужеродного языка оборвал спиритический сеанс и не настроился вновь; его сбивали с мысли истерический хохот Людвига, птичье хлопанье и свист, крик от паденья их неуклюжего хозяина с порога в кусты. Голубиное воркование преследовало Ман-Ди вплоть до окончания обеда. Его сухие пальцы пощипывал тонкий клюв и нежно щекотали перья с коготками, когда Архимед (судя по окликам Людвига) перелетал на его колени и парализовывал на миг. -Тавиш, ты здесь? – «Ага». – Какие вести из Администрации? «Никакие, сказали, что это производственная тайна». «А если мы у самого Хейла это спросим? – возник разведчик. – Он нас развернёт?» «Это безумие», - буркнул Хэви. Делл возразил ему: «Знать бы, когда наступят выходные в два-три дня, сходили бы. Почему нет? Он высшая инстанция, не выкинет же он нас из офиса с сотого этажа… нет?» «А сходим, чёрт побери! – воскликнул Тавиш. – Мы его драгоценные наёмники со стажем, пусть любит и жалует. Мы ему роботов без продыху и графику месим, он обязан нам всё рассказать!» «Да! – отозвался Людвиг, рядом с ним плеснулась жидкость в стакане. – А что за ответы вам нужны?» -С нами прокатишься и всё услышишь, - отрезал Ман-Ди. «Я тебя рассердил?» -Нет, я серьёзно. С нами поедешь. – «Но зачем?» - Потому что я прошу, а? «Как скажешь…» - смирилась пустота. «"С нами", Ман-Ди? Тебе тоже в ту сторону?» - появился Тавиш. -Неплохо бы договориться с Сакстоном кое о чём. «У вас, австралийцев, настолько тесные связи... Не проблема, отчалим втроём, ты никого не стеснишь». – И его заменил голос Делла: «Так, получается, езжайте хоть завтра, наплюйте на роботов. Что мы, не справимся? Сами не договоримся, как сражаться?» «Не-не-не, мы завтра с кроватей не встанем, если разгуляемся на широкую руку, - темнота с голосом Хэви хрустнула несколькими пальцами. – Помнится, у нас с конца мая шпионского винца оставалась пара бутылок?» «Когда Шпиона коснёмся, тогда и распечатаем», - проворчал Ман-Ди, и от него это прозвучало куда как зловеще. Михаил сам не вышел из кухни и никого не отправил за ящиком. О стол ударилось четыре донышка, и Ман-Ди вытаращился: «Уже притаранили?!» -Людвиг! – удивлённо протянул Инжи. – Это что?.. -Коньяк, чёрт побери! – воскликнул Тавиш. – Ты когда успел? За ручку со мной по Администрации ходил! -А я по дороге сюда припас… - проблеял медик и уселся обратно. «Ты с одним чемоданом приехал, а там не было ничего!» - Было! Знали бы вы, как я студентом пиво проносил в общежитие! Среди всех друзей славился! -Да уж… - буркнул Михаил, не торопясь распечатывать алкоголь, но Тавиш выдохнул «Раз уж нарочно для нас припасли…» и откупорил первую бутылку, чтобы подышала, послал Джерри за стаканами для сока, спросил с той же досадой, что и Хэви: -И как ты это делал? «Пять, шесть… девять… двенадцать… пятна... Да это невозможно! Что ж ты, как смертник, ходил и звенел? Куда тебя пропустили бы?.. И сколько вы там пили, можно узнать?.. А это всё на один Людвигов нос!» Медик горделиво хлопал себя по ногам, рукам, спине и груди, показывал, как его тело под верхней одеждой перехватывала верёвка, приглашал Тавиша как ассистента, но подрывник не двигался с места, хмуро испытывал коньяк на запах и вкус. Разведчик не соблазнился, вывел Ман-Ди и Пиро за собой. Тавиш не знал, куда ему деться от лукавого и пристального взгляда за прозрачными линзами и как посмотреть в ответ. Людвиг по наводящим вопросам рассказал, как добрался до Америки, Нью-Мексико и их близлежащего городка, не сводя глаз с Тавиша и предлагая подлить ему. «Я и трезвым тя уважаю, не надо». -Ради меня, Тавиш. -Людвиг! -Пожалуйста! Откажешь старому другу? Для контроля выпитого изобрели игру на основе существовавшей испокон века, и родилась её задумка из переживания за приятелей, ушедших на улицу либо на второй этаж к Уберменшу. «Медик идёт!» - говорил кто-нибудь, и наёмники залезали под стол. В первый раз все не поместились, и Делл перестал этим заниматься вслед за Михаилом. «Мимо», - подрывнику и медику давали вольную, они возвращались к стаканам. Медик шёл не после каждого глотка или по истечении минут, он мог явиться и сразу после команды отбоя. И Тавиш снова с кряхтением нырял под скатерть, и там его нос к носу встречал радостный Людвиг, что тянулся к его губам, но врезался то лбом в ножки, то затылком в столешницу; стаканы тогда поднимали для сохранности. -Мимо… Людвиг в шестой раз грузно облокотился на стол, сел и не увидел Тавиша напротив. С раскачкой опустил голову – его друг остался внизу, невнятно хрипя и подпирая руками пол. «Ты ф парятке? Т… Тавиш?» -Эге. Я всё… -Твою-то бабушку. – Инжи выволок подрывника на свет, отпихнул Людвига, того, кто не должен был допустить случившееся. – Крицкриг есть? -Есть! «Не ори…» - махнул на него Тавиш и то ли уснул, то ли отключился. «Komm her, Тавиш!!» - разряжал тишину пронзительный визг медика из коридора. От целительного выхлопа медигана Тавиш отказался так громко, как сумел, и Инжи постучал к Уберменшу как его состоявшийся напарник и холоп. «Я не буду выручать эту…» - или «этого», Делл не разобрал, как не разобрал выражение «badische hure» и не решился процитировать кому-либо. Таким образом, он вернулся ни с чем, слабо убеждённый в том, что воскресит Тавиша, как Ман-Ди. Делла хотели отправить и к снайперу за предсказанием, но побоялись того взбесить; к тому ж, Ман-Ди выступил бы против всей пьяной заварушки, предчувствуя неладное. -Ну, сынок, вспомни, - Инжи размахивал у чернокожего виска маленькой подручной книгой, - из какого алкоголизма ты вырвался. Всё сопротивление выветрилось? «Мн… пр-пши… эх». Ему промывали желудок и смачивали лицо, пока Людвиг крутился у своей спальни, как будто ожидая госпитализации, но капитан выл каждый раз, когда приятели откликались и пытались осторожно поднять его с дивана. Медик, бывало, и сам возникал на пороге, но Михаил живо отгонял его кулаком. «Зачем? – спрашивал Инжи. – Вдруг у него есть лекарство?» -Он уже помог, коновал. Хватит. «Та-ави-и-иш!» -Сходи и передай, что Тавишу плохеет от его воплей. Авось уймётся, - ругался Михаил. «Атн`с`те… `б`снюсь…» - сказал подрывник в два захода. -Или полежишь? «Н-н-н…» Его вынесли из гостиной, и за дверью их поджидал бодрый Людвиг с Крицкригом наперевес. Одна вспышка – и даже в носу двухметрового Хэви засвербела кисловатая свежесть, укрепившая его на коротких ногах. В глазу подрывника прояснилось, он заморгал, и медик наклонился к нему в упор: -Тебе лучше? -С-с-сказал же, н-не надо… -Лучше же, да? -И что ты хочешь? Вы можете уходить, м-мы разберёмся. «И куда нам идти, по-твоему? Сон как рукой сняло», - буркнул Хэви, Инжи намекнул на двух брошенных ребят и предложил их разыскать и навестить. Подрывник возвращался в сознание, обнюхивал воротник свитера и рукава, выбирая оттуда частички живительных отходов, а Людвиг отставлял Крицкриг за гардероб, хлопотал с личными вещами из чемодана. -Ты хотел поговорить? Вот, я здесь. -Сейчас, сейчас… -Что-то покажешь? Немец плюхнулся на кровать рядом с ним, раскрыл пудреницу с двумя вклеенными мизерными фотографиями на нижней половинке. На одной, чёрно-белой, в военной форме позировал длинный высохший мужчина лет сорока с лохматыми бровями и с улыбкой, скупой и неширокой, но собирающей заметные складки кожи у уголков рта. На второй, цветной и распечатанной в фотокабине, он же обнимал хихикавшего Людвига сзади, положив свою голову на его и тоже прищурившись, рассыпав сетку старческих морщинок у глаз. Между двумя снимками прошло не меньше десяти лет, к знакомству с медиком у служивого поседели его чёрные виски и знатные неухоженные кусты под изборожденным лбом, истончились нос и губы, а китель сменился на чёрную косуху. -Это кто? -Огюст Фабер, мой будущий муж. -Кто?! Людвиг поспешил крепко его обнять. Его речь сплеталась в снежный ком, пока медик не оборвался и не выдохнул: «Не совсем так… Я много рассказывал ему о тебе и наших отношениях, и он пообещал меня дожда…» -Минутку! Ты чем занимался эти два месяца? – Тавиш напугал и заморозил его, заставил отодвинуться. – Давай сначала. -С чего?.. -Уехал ты подлечить нервы – и как, подлечил? -Мать и брат продали фамильный дом и исчезли, я еле нашёл сестру, Гудрун, Gott sie Dank, она осталась в Штутгарте… -Ты раньше говорил о Грете, сколько вас там? – «Я, Грета, Гудрун и Генрих. Четверо». - И что дальше? -От неё я узнал, когда Грета вышла замуж и переехала в Мюнхен и когда скончался отец. – «Соболезную». – Какое-то время пожил с ней, потом решил посетить Манхейм. -Это где? -Тоже в Вюртемберге, крупный и очень симпатичный город. Не успел там побывать до переезда, поэтому не могу знать, какой отпечаток на нём оставила война. -И там ты… -Тебе не захочется слушать про дворцы и парки, правда? – Людвиг снова выпустил Архимеда из клетки, дал полетать и пригласил на колени. – Кроме одного, где всё и началось. -«Всё»? Ты не только про… мистера Фабера? -Про тех молодых людей, через которых я познакомился с ним. – «Они из того же теста, что и вы?» - Какого?.. да, того же, «розовые треугольники». И если бы не Архимед, у нас не представилось бы шанса заговорить. – «А что он сделал?» - Они удивились ручному голубю и попросили его погладить. -Как собачники, ей-богу. -У меня так и появилась кличка среди них: Мария Птичница, - улыбнулся он. -И здесь Мария? -Официальное второе имя, обычное дело в Германии… Густав Мария Людвиг, ты понимаешь? -Глупость, но ладно. -Они позвали меня в местный бар в два часа ночи, хотя, по их словам, он закрывался в час… - Людвиг не встретил видимого осуждения и робко продолжил: - И там я повеселился почти что на славу. -И что, стесняюсь спросить, вы там делали, кроме как пили? Делали что-нибудь? -Дискутировали вдоволь, но критиковать нацистскую холеру уже было не модно, это ясно, - усмехнулся медик. – Таким врагам зла и вредителям, как я, это бередило старые раны. -Да ну, только общались? -Ты ждёшь рассказа о том, что тебя возмутит? – пискнул Людвиг. -Вот, сам всё прекрасно понимаешь. -Верхом моего распутства, насколько я себя помню, - «Да-да», - было на коленях у кого-то посидеть, в щёку поцеловать… -Ты что-то умалчиваешь? -В юбке. -Ты?! -И не один я… -Чёрт возьми, - каждым своим восклицанием он отдалял от себя Людвига, и вскоре тот отгородился от него сложенными на одеяле ногами, гнездом для Архимеда. -Да! Расхаживал по залу в фартуке и туфлях, которые вечно мне натирали. – «Да, и хотел бы я посмотреть, как ты падал в них перед мужиками». – Сколько бокалов я мог перенести за раз! Больше, чем мы насчитали бутылок за сегодня! – «В руках?» - На подносах, иногда на голове. -Циркач. Получается, тя и домогались? -Редко! Крайне редко! Могли обратиться с предложениями, приглашениями, комплиментами, но если приставали, то у меня были защитники. -А самому…? А, ты ж официантом был. И врачом. -Если я подерусь, дело дойдёт до травмпункта и ареста, - Людвиг немного развеселился. – Кстати, там мне и посоветовали восстановить лицензию, когда узнали, что я бывший гинеколог. Тавиш хотел что-то потрясённо воскликнуть, но сдержался. «И как восстанавливал?» -Подал заявку на теоретический экзамен и недолгую практическую часть, стажировку, и готовился чуть больше двух недель. – «И сдал?» - И сдал, хе-хе. -Как же ты, днём учебники читал, а ночью...? -Да. Это были счастливые дни: я просыпался в съёмной квартирке на окраине Манхейма, боролся с катценьямой и изучал литературу с последними научными нововведениями, а вечером уходил в парк, на наше условленное место, откуда мы и приходили… Я не так сильно радовался выпускному, как этой подтверждённой лицензии. Весь клуб узнал об этом, все снова гуляли за мой счёт… -Они спрашивали, откуда ты такой богатый взялся? -Угу… - «И как ты им отвечал?» - Не скажу! – «Я не придираюсь. Хотелось бы знать, что мне ответить, когда в людях поинтересуются». – Наследство от матери. -Хорошо. Ты продолжишь? – Его тон смягчился, и Людвиг прислонился к нему обратно. -Что продолжить? Рассказать, как я интубировал человека до прибытия медиков-профессионалов? – «Это как?» - Проще говоря, в том случае я разрезал ему верхние дыхательные пути, вставил трубку, как смог очистил лёгкие и поддерживал жизнь их искусственной вентиляцией. Мне подарили коктейль за счёт заведения, хотя для удаления рвоты можно было ничего не вспарывать… - «Пьяный был?» - Я? Разумеется. Очень торопился помочь, ха-ха, но осознавал все свои действия. Человек выжил, и это главное, и не имеет значения, что он не любит меня за оставленный шрам на шее. -Работа и там не оставила, значит… -Везде требуются медики! -Что ещё на нетрезвую голову творил? Всё выкладывай, любопытно. -Плясал. – «Ну конечно!» - На немецкой почве это не прижилось. В одну ночь договорились принести инструменты, кто играет, и отпировать как под средневековые баллады. Не прижилось… Но они обрадовались, что не зря консерватории заканчивали. – «Вот же ценитель живой музыки». – И разнёсся слушок, что я затеял танцы ради себя. Ради того, чтобы меня кружили, наклоняли затылком к полу и нависали надо мной, хватали и водили за талию… и роняли на столы. -Последние мозги терять начинал? -Почему?.. нет. Я многого себе не позволял, что хотелось. Людвиг розовел от воспоминаний: как он остужал горящие щёки бокалами и бутылками, под всеобщий гогот покрикивал от недвусмысленных касаний, отшучивался от намёков и лаял в ответ на активные соблазнения, постоянно терял очки, потому что е замечал разницы в чёткости зрения. Как подросток радовался возможности в группе таких же великовозрастных обалдуев обсуждать сочные мужские ягодицы, плечи, икры, бёдра... И подчас целовался направо и налево и давал целовать себя, так что его остерегались выпускать на волю «atmen und lüften», предупреждая беспорядки. -Тогда меня и обнаружил Огюст. Он был свидетелем моих выходок, приводил в здравый рассудок. И не меня одного. -А что, бывало и хуже? -На порядок хуже. Мы с ним заботились о сорванцах, чьи неразумные поступки мы списывали на молодость и неопытность… - «А тебе такие оправдания не подходили». – Я тоже в своём роде неопытен. – «Да ну, а что со мной было...?» - В сравнении с увиденным в баре это невинная детская влюблённость, поверь мне. -Что ж там такое происходило? -Не в самом заведении, а в подсобке… Людвиг умолчал о своём второстепенном участии в трезвом и не очень разврате, где он работал руками в составе тройных и четвертных совокуплений, но не касался губами, выхаживал тех, на чьём месте сам тайно мечтал оказаться... невыносимо скучал по члену Тавиша. Мечтал, что его так же прижмут ногами к стене и схватят за волосы, задвинут в рот, не давая отвернуться и отдышаться, браня за скоблящие зубы, в то время как чужая рука протиснется между бёдер экзекутора и отвлечёт раздетого Людвига от унижения. И когда дело внизу дойдёт до логического конца, экзекутор разозлится на брызги в своей промежности и выдавит из жертвы последние слёзы, хрипы и кашель, панику от удушья – так и спустит как можно дальше и глубже, минуя язык, выйдет и закричит из соседней комнаты по поводу ссадин от резцов... Людвиг страшился погрязнуть в фантазиях и покинуть друга наедине с его подозрениями. После Тавиша ему, признаться, было намного проще удерживаться в оковах целомудрия, отбиваться от искусителей и не бросать себя на растерзания утренним сожалениям. С Огюстом, скромным завсегдатаем, но далеко не ветераном запретных часов, судьба свела его не сразу, и оба в конце концов покаялись в том, что перервали совместные труды на благо общественного здоровья и приступили к телесному знакомству раньше душевного. «Меня покупали его мудрость и спокойствие, «es ist ernst mit ihm»… С ним всё серьёзно, не дружба с привилегиями и не платоническая любовь, а безраздельная и во всех аспектах». Герр Фабер запрашивал разрешение на любой шаг к Людвигу, чем и завоёвывал его симпатию, и обращение его было так по-зрелому учтиво, что не приходилось ограждаться хотя бы единичным упоминанием американских друзей. Он шагал навстречу с похожей тактичностью, походящей на девственную трусость, - пока не раскрыл жадную до тактильных контактов натуру в первом поцелуе, вмиг продвинувшем их далеко вперёд. Огюст, отставной морской пехотинец, ныне малоизвестный, но заядлый байкер, активный гомосексуалист старой закалки, уравновешенный и до карикатуры вежливый, успокоил не в меру энергичного Людвига как мальчика, что лишь на двенадцать лет отставал от его возраста. Он раздевал дрожащего наёмника полузапретной оружейной фирмы, чтобы сжимать его грудь и ласкать, щекотать языком соски и ключицы, увы, только в своё удовольствие. «Unten, unten…» - Людвиг гладил его жёсткие волосы, позволял играться с собой, зариться на бессмысленно оберегаемую верность, выражать зарождающуюся любовь не в мимолётной устной форме и не в виде бытовой помощи. Избавить себя от штанов и добраться до запретного плода Людвиг строжайше запретил ему… единственно в первую из прелюдий. В следующую их встречу, на территории гостеприимного Огюста, Людвиг оставил гложущие мысли о подрывнике и инженере за порогом квартиры – и не выдержал их натиска, когда по собственному опрометчивому желанию не замедлил разгорячённого партнёра и дал себе разомлеть от оргазма. Губы к губам, ладонь к ладони, губы Огюста к члену Людвига, член к члену, руки ниже поясов у себя и друг у друга... и не более, Людвиг напрасно утешал оглохшую совесть. Тогда Людвиг, подавленный и чуть не плачущий на голом плече Фабера, поведал о друзьях за океаном, тогда же они обменялись автобиографиями. В тридцатых Огюст, заявивший о себе в Веймарской республике, как «содомит» не смог сделать карьеру и дослужиться до старшего офицера в фольксмарине, был направлен с любимым в разные концлагеря и, в отличие от него, освобождён. И до сих пор бежит от преследований по 175-му параграфу, прикладывает все усилия, чтобы молодые поколения не выдали себя последствиями юношеских увлечений, перемещается на мотоцикле по городам и землям, боится подвергать опасности Людвига, привлекательного для него юного «фогельбезитцера»… -Он пообещал дождаться меня из Америки. -Так, два вопроса забронирую. – «Да?» - Во-первых, ты, выходит, скоро опять от нас уедешь? -Он обещал ждать столько, сколько понадобится. -Угу, пока смерть от старости не разлучит вас. – «Тавиш!» - Во-вторых… забыл. Почему ты тогда вообще сюда заскочил? – Людвиг выдержал паузу и затискал Архимеда. – Забыл бы нас и рассекал по автобанам, что такого? -Я бы не осмелился, я ни… -Ещё раз спрашиваю: те надо моё разрешение, письменное, заверенное нотариусом? -Тавиш! Я ни на кого не хочу тебя променять! -Меня?! -Да! -Опять как клуша визжишь, громче своих птиц. – «Не уходи от разговора, пожа…» - Я для тя важнее Фабера, молодо… кхэм, человека, который хотя бы заслуживает любви, а твоей-то особенно? – Людвиг промолчал, уткнулся ему в грудь. – Помнишь, мы говорили, что между нами ничего серьёзного? Что мы балуемся от нечего делать и… я бы с радостью тя отпустил. Медик шмыгнул носом и заключил друга в хлипкие объятия. -Ладно-ладно-ладно, чего ты, - Тавиш похлопал его по спине. -Не пойду. -Почему? – И отнял его лицо от себя. – То, что я твой первый во многих делах, ещё ничего не значит. Никого ни к кому не привязывает! Ты понимашь. Людвиг всхлипнул: «Возможно». -Твоя жизнь, поступай как хошь и впускай в неё… кого хошь. Отец больше те не указ. – В ответ шмыгнули ещё раз, проморгали первый ручей колючих слёз. – Я это в обиду не поставлю. Кто тя так в детстве изломал? Он, что ли? Иди сюда… Вредно так с двумя сёстрами воспитываться? -Хэви нормальный. -А мы нет? -Не знаю, почему я такой… Эндокринология не дала мне ответов. -Женская. -То-то же. Людвиг содрогался и лил солёные реки на свитер Тавиша, неволей вспоминал, как они вдвоём лежали на скомканной постели и в разных переложениях приходили к неизменному «Кому мы такие нужны». -Делл тоже… заслуживает... Я уважаю его. -Забей на нас, умоляю. -Нет. -Упрямый ты козёл. Козлёнок. По такому принципу ты бы и Эриха не позабыл?.. – Он насторожился от вида зардевшихся щёк Людвига и свежему потоку слёз, приготовился к разносу, но в итоге напряг слух: «Она вся до капли в моей голове, но ей нельзя просыпаться. Никогда… Мы больше не встретимся. Он может быть в любой точке мира, в Южной Америке, в тюрьме на пожизненном, повешенным в Нюрнберге, убитым… В соседней команде Манн Ко! Я не знаю!..» -Х-х-хорошо. Извини. А теперь послушай сюда. Фабер - достойнейший из людей. Раз он не надругался над тобой… - Людвиг фыркнул. – И взялся ждать на том же месте? -Похоже на то. -Тогда втройне смелый мужик. И так надеется, что ты вернёшься… -Доверяет мне. -И ты смеешь у нас задерживаться, дурак? Всё это что-то да значит? -Угу. Ты при себе и не держал, так ведь? -Мы сейчас о Фабере. Те реально повезло, что он принял тя наивным и психованным пьяницей, когда тебя мог взять любой желающий без жалости и без спроса. Прими это. И на Фабера, ты говоришь, охотятся, а те бы отщепенцам сочувствовать. Будь ему помощником, как Поджиг Уберменшу, но в лучшем смысле. -Ха-ха, фрау Хорн никак не позавидуешь. – «Но ты уловил суть, да?» - Ага, но мы обсуждали с Огюстом лавандовый брак. Это защитит нас обоих. -Что за брак? -С женщиной, но фиктивный. – Он перешёл на скользящий и неровный шёпот, оглянулся на закрытую дверь: - Я знаком с одной еврейкой со студенческих времён, на которой не смог пожениться из-за расовых законов, но которая дала мне согласие… -И ты хочешь прикрыться ей? -«Прикрыться»… да, если нынешняя власть позволит. -Как она тогда сама замуж выйдет, если захочет? -Будет сожительствовать с другой женщиной, она трибадка. -Ни-че-го се совпадения. А то, что она еврейка… - «Не я выбирал, и я не возра…» - Это-то понятно, зная тебя. И при самом удачном раскладе, если она не провернула такое за тридцать лет, вы вчетвером поселитесь? -Утопия, хе-хе, но мы не откажемся. -Знаешь, где её искать? -До конца войны и Рейха оставалось недолго, когда я уезжал, у неё были шансы уцелеть в еврейском доме в Кобленце... Я обязательно её найду. -Вот и счастливого пути с ней и Фабером, - выплюнул Тавиш. -Что-то не так? -Всё так, вы взрослые дяди и тёти, сплетайтесь меж собой как душа пожелает... Но мне в ваши схемы не вникнуть. -Во что, тайную любовь стариков? – отшутился Людвиг. -И это, и то, что… Мы ж с тобой ещё два месяца назад на равных кувыркались! В дни траура по Шпиону, до сих пор стыдно. -Его светлую память это вряд ли омрачило. -А остальных? -Я тоже сомневаюсь. – Они помолчали. – А наш продвинутый вид дружбы для тебя менее странен? -В разы хуже. И ведь я первый начал… -А я разрешил. -И совратил по пьяной лавочке. -Не казнись. -Легко сказать, - погрустневший Тавиш протянул палец к Архимеду, нарвался на его клюв. – И вот то ли роботы отбивают все прихоти, кроме еды и сна, то ли старею, пока ты впадаешь в развязную юность, которую в свои годы не прожил... Без обид, либер Людвиг, но мне больше тя не хочется. Разойдёмся, но останемся друзьями, самыми обычными. Ладно? Людвиг вытер зудевший изнутри нос. -Меня не так твоя безответность привлекала, как запах. – «Да?..» - Голова от него кружилась в самом хорошем смысле, вечность бы сидел в кабинете с тобой и им наслаждался… Первое время чуть всех голубей не обнюхал и подушки ими не набил. -Хе-хе. Лекарственный запах, как в больнице? -Нет, не вокруг тебя и не где ты проходил, а твой сам по себе, под халатом. – Тавиш навёл румянец на его опухшие щёки. – А за перегаром он вообще неразличим. Бухие люди мне как-то не по душе, насильничать над ними – дохлый номер… Гля, ты про флягу и не вспомнил. -Крицкриг. – «А, ну да. Надолго?» - Не знаю. -Если спирт не позарез нужен, не привыкай, обходись без этих бездарных примочек. Не будь как я раньше. -Угу. -И пожалуйста, не веди себя здесь как… -Блядь. -Да подожди ты! -Natürlich, - недобро развеселился Людвиг. - Без сто семьдесят пятого параграфа я натворил бы то, из-за чего его бы ввели... -Но ты поумнел же? – Тавиш поймал его за плечи, встряхнул и растрогал до всхлипов. – Прикрепился к кому-то одному, выплеснул ему всю любовь. Да? -Очередная г… глупость. -Но более высокого ранга. Эх… - Он снова прижал Людвига к себе, помолчал с ним. – И если ты думаешь, что я отпускаю, как будто отказываюсь от тебя, перестань так думать! «М?» - Всё угадали. -Мы ещё друзья, помни. Свяжись и я выручу, куда бы тебя Фабер ни загнал на мотоцикле. Подрывник пообнимался с ним и ушёл по лидерским надобностям, Людвиг достал из-под одеяла флягу с коньяком из спрятанной пятой бутылки. «Как Поджиг у Уберменша, помощником…»