Не как прежде

Проблема, что я ставлю, не в том, кто сменит человека в ряду живых существ (человек – конец), а в том, какой тип человека надлежит взращивать, какой наиболее высокоценен, более других достоин жизни, какому принадлежит будущее.

Ф. Ницше «Антихрист»

Инженер не закручинился, не узнав состава реаниматора легальным путём, решил в ходе боя позаимствовать чей-то («Да самого Уберменша!») и разобрать на досуге. -Понадобится только один, а не семь, - заявил Ман-Ди. – для Шпиона... «И как ты остальных...?» -Как я на себя их болезни перетягивал, так и их души засуну в бессловесных зверушек. «Во-первых, почему зверушки?» -Иначе придётся грабить городской морг. Затратно, и им как пить дать не понравятся новые тела. «И во-вторых, правда, болел вместо них?» -М-м-м-да. Помнишь, я температурил, а Людвиг понять не мог, от чего меня лечить?.. А ребята проживали самые счастливые часы в жизни без кашля и насморка. То прокатывала хитрость, то нет... С глухой перекрёстной ватно-марлевой повязкой он перестал напрягать Хэви рассеянным взором, а тот – подозревать Ман-Ди в симулировании. Но легче от своей проблемки Ман-Ди никак не становилось. Он уставал спать дни напролет, пытался увязнуть в насыщенном красками сновидении, где он стрелялся с коллегой по цеху, держал Шпиона за перчатку, целовал его прелестное тело и заплетал ему косички - но зловещая и неизбывная тьма уже вмешивалась в пёстрые картины. И в этой тьме его с оглушительным топотом стерёг Уберменш, выслеживал по биению сердца и замахивался убер-пилой как палицей, чтобы снять голову с плеч. Пиро окончательно, до последнего рисунка и тюбика масляной краски переехал в мастерскую Делла, за ширму в тёмный угол, - а чуть медик выбирался за территорию RED или запирался в кабинете, Ман-Ди выводили из-за чердачных ящиков туда же, к Деллу. От бессилия он уже не чурался тех, кто не есть его любезный Фёдор, не утешался его диковинным именем. Чувствовал, как сетка с ватой стягивала разум и координацию заодно с декоративными глазами. Сорвав их с лица, он полетел бы по комнатам, собственноручно убедился бы в добром здравии всех и каждого. Греметь каблуками имел право один-единственный наёмник, а прочие передвигались по базе украдкой, трапезничали в своих спальнях, не задерживались в рекреациях; они исчезли из общих комнат, будто уже навсегда покинули Ман-Ди. Людвиг в минуты трезвости мог даже присоединиться к его поимке на первом этаже и залебезить над поваленным Ман-Ди: «Что клянчил, то и держи. Яд, как и просил...» Тут же унимал его сопротивление, вводил что-то через шприц, приговаривал: «Я всё рассчитал... с Деллом рассчитали, ни передоза, ни аллергии не будет. Спокойной ночи». -Вы так любезны. – Ман-Ди ложился, где упал под весом приятелей. – Всё подготовили? «Что "всё"?» - Его уносили в родную спальню, запыленную и осиротевшую. «Как меня утилизировать хотите? С гробом, табличкой? – Его голос бледнел и угасал. – Или в простыне зароете, м? О чём я вас тоже просил». «Ты этого не застанешь. Покойся». «Угу... И тризну по мне, пожалуйста». «Это как?» «Меньше слёз, больше еды и плясок. И сладостей. Слёзы ни к чему...» - и засыпал под действием снотворного, и наутро забывал тягу к смерти. «Я рядом», - голос Инжи под боком укутывал его. -И он рядом, хе-хе... «Уберменш не убер-здесь, - без слышимой улыбки сказал он. – И Пиро рядом, и я». «Уху-ху, ху-ху!» - произнёс Пиро. -Он в противогазе? «Да... В этом нет прока, но ещё носит. Почему бы не носить... – Кое-кто громко прошёлся мимо двери, и Делл без разрешения обнял друга, потушил его нервный озноб. – У меня заряженный ствол, не волнуйся». -Тавиш заставил носить? – прошептал Ман-Ди и вывернулся из кольца рук. «Да. Он восстанавливается как собака, но как пули из себя достаёт, я не представляю. Ручаюсь, когда-нибудь загнётся от переизбытка свинца в организме». -Ты ещё ходишь к нему? «Если перестану, он меня...!» -Не переставай! – «Я так его смягчаю, ты думаешь?» - Уволочи что-нибудь на тему Поджига, её личную вещицу. Или выпроси. «Да где ж её вещам лежать, три месяца прошло». -Если найдёшь, принеси. Умоляю. «Странная просьбочка, но как скажешь, всё для тебя...» -Я не могу сведать, выйдет ли это тебе боком. Уберменш непроницаем. - Он удержался от драматичного всхлипа, сжал плечо Делла до онемения, направил на это энергию, которая сгорела бы из-за пустой дрожи. «Я помогу чем-нибудь, чтобы ты принялся за гадание? Понадобится в нашей работе». -Карты с уголков подпортить: подрезать, проколоть, ещё что-то... «А ты запомнишь все отрезы и отверстия?» -Прочувствую и запомню так. «Восьмёрка пик, девятка пик, валет пик...» -У валетов треугольник, а не квадрат. «Ай! Сейчас подправлю». Сюда, на чердак, хаживал по личным надобностям и Делл - от момента, когда он приступил к заказам Уберменша и освоению немецкого языка, и по сю пору. И натыкался там на Ман-Ди, который, забившись в укромную щель или нишу, пребывал в глухонемом забытьи, общался с душами союзников, но не слышал в уме ни отчётливых голосов, ни глубинного гула словно от их перебранки в межмирье. «Мне никто ничего не навязывает и на ушах не сидит! – Так и истолковывал Михаилу. – Отзываются, когда я к ним стучусь, и они... не словами говорят, а знаками, мыслями, которые я разгадываю. Да я всегда по-твоему психом получаюсь!» Инженер сносил медику «синхронные лечебные пушки», озирался и, хоть лексикона ему доставало, не обращался за материальной памятью о Поджиге; надеялся отыскать-таки её на видном месте и утянуть, когда Уберменш весь погрузится в перебор клавиш на аккордеоне, с недавнего времени вполне стройный и выдержанный в ритме торжественного или полевого солдатского марша. И ныне у ног Инжи покоился неглаженый хлопковый платочек со въевшимися пятнами от гноя, крови и слизи, которым, очевидно, вытирали всё, кроме носа. Уберменш для себя не вышил бы красные и жёлтые лилии на белой тряпочке; она могла принадлежать ему как скромный и неловкий подарок от чистого сердца... «Зачем это тебе?» -Прочитаю Поджига. – «Что сделаешь?» - Сунусь в её прижизненные воспоминания, особенно в её связь с Уберменшем. Выясню что-нибудь значимое для нас. Невежливо, но кого это волнует? «Ты её не вернёшь, мне не готовить второй реаниматор?» -Ничего не надо. – Ман-Ди сидел с опущенными уголками губ – всем, что выражало его настроение без слов – и перебирал картонные облезшие листочки, тасовал и раскладывал по мастям или значению. – Не верну. «Она же тоже не вовремя умерла, как твои друзья?» -Да если мне приспичит её воскресить, кто променяет душу на неё?.. «Вынь из Уберменша». -У него нет. Продал за условное бессмертие. «Так?!» -И если погибшая Поджиг виляет по миру неотпущенной, я сомневаюсь, что она преследует Уберменша как меня мои ребятки. Любой на её месте до апокалипсиса бы его мучил, до косточек бы заел. – «А почему не тебя? Ты идёшь на контакты и поймёшь её». – Она не ко мне привязана, а к мужу своему, и поэтому я не различаю её среди родных душ, она особняком. «Как Уберменш живёт без души...» - Инженер закончил решетить карты, уселся напротив задумчивого Ман-Ди, что не выпускал колоду из рук, мешал её и мешал, успокаивался, и его нить рассказа не перекручивалась в узелки, по ходу драпировалась непринуждённым красноречием. -А так. Он хитрый. Без души, допустим, человек нежизнеспособен и отключается, и это суть ловушка для смертных гордецов, желающих обхитрить мироздание и прыгнуть выше головы. А Уберменш-то ради возрождений душу и продал! Очнулся и ушёл в тёмное кровавое будущее. И так как без души нет участия в предписанной канве событий, он непредсказуем. Я никогда не знаю, кого он прикончит следующим, и не узнаю, кто насовсем упокоит его – если это случится. «Нескольких зайцев убил и, готов поспорить, об этом не жалеет». -А что? – усмехнулся Ман-Ди. – У него бесконечность лет, чтобы собрать единомышленников и построить с ними утопичный Четвёртый рейх. Он исцеляется от ран, так что, в общем-то, и не болеет ничем. «Погоди, пожалуйста. Он точил на тебя ножи из-за твоих глаз, помнится, да, потому что ты инвалид?» -Угу. Сам их мне поломал, теперь сам меня и устраняет, я его неудавшийся эксперимент. «Я сбился... Вдруг он через посмертную регенерацию хотел излечить похожий дефект, чтобы не противоречить своим же принципам?» -Не лишено логики. Ну, и продал вместе с душой своё прошлое, чтобы чудаки-выскочки вроде меня не могли его прочитать. Что с ним делалось, я увижу через Поджига, её глазами, хе-хе... Я так соскучился по цветному кино, Делл. «Да уж, кому какие фильмы». -Наполовину военный, наполовину хоррор, не для детей. Людвигу не нравится ни то ни другое. «Причём тут Людвиг?» -Когда вниз пойдёшь, кликни его. Он мне нужен. И притащи оттуда свечу со спичками, зажги, не то я спалю всех. Делл спустился, и там впрягся Тавиш: «В кухне ищи, опять небось за столом уснул». «Лыка не вяжет, но не спит». «Свистать его наверх». Людвига растолкали и с гневным бурчанием подвели к лестнице, и он отгавкнулся от их хлопот, споткнулся о каждую ступеньку, пока взбирался на чердак. Кусочек платка уже искрил и трещал над рвущимся тонким пламенем, и медик посчитал, что близорукие глаза обманывают его, что Ман-Ди не самоубийца разогревать заплатку, напитанную чем-то взрывчатым. «Кого на абордаж берём? Хе-хе», - и Ман-Ди, одержимый играми с огнём, не оглянулся на него из вежливости, как обычно поступал вне спиритических сеансов. -Садись вот тут. Людвиг рухнул на колени слева от Ман-Ди, и тот бросил обугленный лоскут в твердеющую лужицу воска под фитилём, хлопнул друга плашмя по голове. -Прости. Ты медик? Людвиг? -Ja. Собственной персоной, - он положил тёплые от свечи пальцы Ман-Ди на дужки очков, и на небритой половине наглухо замотанного лица распустилась улыбка. – Что мы будем делать? За его грязную шевелюру схватились как за морковную ботву на огороде. «Стань моим переводчиком». – Вторая рука впилась Людвигу в ключицу. -Как, синхронным? Я не поспею за речью, хи-хи... – и он забылся в гуще образов, чужих для него и Ман-Ди. Местом, связанным с первым воспоминанием Поджига, был... поезд. Силуэты отца и матери (наёмники принимали за правду то, кем она считала этих молодых людей) с чемоданами, а сама она, чадо ясельного возраста, носилась по вагону с мальчиком-одногодкой. В широкие немытые окна ломился вечерний косохлёст, но девчушка по имени Астрид не ёжилась из-за радостных догонялок под холодными потолочными лампами за решётками... По утрам, в сухую, но пасмурную погоду Поджига вели в детский сад, потом – в младшие классы. В иной солнечный и погожий день – в музыкальную школу, где её за допущенные в миллионный раз осечки били по рукам линейкой и трепали за тёмно-рыжую густую косу. Смычок легче скользил по струнам дома, при читающем отце или при кухарившей матери. Оба трудились над диссертациями, сменяли друг друга в домашней рутине, раздирали тетрадные листы на закладки, засиживались над бумагами при свете настольных ламп и запрещали ребёнку присоединяться к себе, по очереди уходили и возвращались затемно с горой пухлых книг-кирпичей, из которых Поджиг сооружала себе крепости, и переговаривались на тайном научном языке... На неком скандинавском. «Чёрт!» - сорвался Ман-Ди. «Ты подожди, когда появится Уберменш...» Девочка не раз путешествовала с родителями, никогда не вверялась тёте, соседке или няне, играла на скрипке и в поездах, и на пароходах, при восхищённых и умиленных зрителях, знакомилась с детворой у отеля или арендованной квартиры, слёзно прощалась с ними при следующем переезде – но неизменно возвращалась на родину, в Австрию. Она была единственной в семье, кого во время миграции радовал окружающий мир, а не добытые материалы для исследований, загадочные и чрезвычайно умные документы на уровне древних манускриптов с зарисовками человеческих рук, ног, голов, глаз, туловищ. Ман-Ди не разбирал, кто именно виновен в непонимании антропологических заметок: невовлечённая Поджиг или малограмотный он сам. «Дрезден!» - вскричал Людвиг. «Ах ты, батюшки». «Да, Дрезден, настоящее произведение искусства! Таким красивым был до бомбёжки...» Они приготовились пожинать плоды чтения, напрягли сознание и как будто принуждали так Поджига вглядываться в архитектурные шедевры, - но её никак не занимали дворцы в стиле барокко и взрослые люди. Однако и среди детей они высматривали мальчика, ради которого затеяли паранормальное таинство. Необходимое им видение, а для Поджига – переломный момент, так взбудоражило её, что отступила мгла детской забывчивости и преодолённых лет. Молодой человек окликнул её обычным обращением к маленькой барышне – её одну из девчат – и предложил подружиться. Вызвал у её подружек повальную, но не ядовитую зависть, для отвода подозрений провёл пару часов с ними всеми, произвёл самое благоприятное впечатление на наблюдавших родителей. Их с Поджигом разговор наедине плохо отложился в её памяти, но внутренний всплеск эмоций встряхнул Ман-Ди до перемены событий. Они сидели на лавочке вдвоём: длинноволосая пухлая девочка приблизительно восьми лет в подпоясанном буром платьице и туфлях на ремешках – и высокий статный брюнет без очков и с правильными чертами лица, на вид студент-старшекурсник, в грубо выделанном старомодном пиджаке. Поджиг назвалась Астрид Йоргенсен, и Уберменш зажёг её восклицанием: «Твоих родителей зовут Арне и Эллен? Я читал их работы, у них интересные взгляды на единый корень скандинавов и германцев. Что же вы хотели найти на востоке Германии? Мы в большей степени испытываем влияние славян, а не римлян, как они заявляют». Чарующим тоном, на растянутом и нечленораздельном саксонском диалекте («Господи», - бормотал Людвиг на швабском и шевелил извилинами) он вводил юную Астрид в экзальтированный гипноз. «Я увлекаюсь этим и, с твоего позволения, готов предоставить герру и фрау Йоргенсен любые материалы, которыми сам владею, со ссылками на все источники». Людвиг через не могу переводил его в тумане девичьего слепоглухонемого восторга от знакомства с большим, добрым, симпатичным и учёным дядей. Поджиг теребила косу, ещё больше заикалась и путалась. «Хотите, я пришлю Вам их книжки по почте?» «Я буду просто счастлив! Но не забудь написать адрес, я пришлю на него любительскую рецензию». «Я живу в Оберостеррейхе, в Штайре...!» - и Уберменш перебил её, одарил весёлой улыбкой: «Уточни у родителей». Уберменш представился ей Хардвином, но не навестил её родных и не показался им, когда они отбывали от вокзала; помахал там из-за угла на прощание: «Machenses hibsch!». Бумажка с почтовым адресом Уберменша уже бережно хранилась в любимой книге Астрид, уезжала с ней в Верхнюю Австрию. Поджиг обожала переслушивать (и воображать в мельчайших деталях) историю знакомства отца и матери, коллег со схожими предметами исследования, целями и принципами. Как их свела судьба на международном научном конгрессе, как они провели две недели семинаров и конференций как негласный медовый месяц и затем полгода обменивались письмами с разных берегов Северного моря, пока датчанин не пригласил Эллен читать лекции в Линце, она не покинула шведский Мальмё и не воссоединилась с соавтором её будущих статей. И так девочка поверила в изначальную и непререкаемую принадлежность одного человека другому. Хардвин померещился ей тем самым прекрасным принцем из-за границы, и она пронесла через все подростковые годы мечту сблизиться с ним снова, обомлеть от его мелодичного и напевного говора. Поджигу дорогого стоило раскрытие величайшей тайны, ведь дружбу с Хардвином она утаила от всего мира, но она скрытно, по ночам, в отсутствие обоих родителей и сбегая со школы, перепечатала кандидатскую диссертацию отца и так же незаметно выслала её в Дрезден, и ответ не заставил себя ждать... Она изумилась имени «L. Meyendorf» на конверте и в неформальном приложении к рецензии (которая тоже не угодила отцу в руки под страхом признания и наказания) получила только: «Называй меня Хардвин, мне так больше нравится. Это между нами». Почтамт стал для Поджига райскими вратами, а тетрадь для нот с вырванными страницами – священным архивом с нетленными и бесценными письмами от любимого друга. Никаких «дорогая», «душа моя» и «наши уста сольются в поцелуе», никаких комплиментов и помпезных клятв забрать подругу из семейного гнезда от Уберменша не последовало. Он не просил у Поджига фото и сам не присылал, но всякий раз вытряхивал из конверта снимки из её семейного фотоальбома или из путешествий. После лаконичных откликов на её горячие исповеди он разворачивал свои по-зрелому взвешенные и будто бы непогрешимые рассуждения, где изучаемые Йоргенсенами понятия обретали совершенно иные очертания, значения и смысл. Он писал о происхождении европейских наций и рас, их признаках, иерархии, эволюционных пиках и деградациях, последствиях их беспорядочного смешения - и наконец, о закономерном порабощении Советов мировым еврейством. Однажды он тактично потребовал от Астрид её генеалогическое древо до максимально далёкого колена, и та без раздумий переложила на бумагу родительский рассказ о родословной двух их фамилий. Ответ Уберменша воодушевил её и привлёк; Хардвин вскользь признал, что генофонд его подружки намного доброкачественнее и чище, чем у него, и она подаёт все надежды на реставрацию достославного арийского рода. Поджиг взахлёб читала и заучивала его письма как непреложные постулаты, как законы природы и генетики на языке Homo Sapiens. И поэтому Ман-Ди и Людвиг насквозь пропитались ими через ум Поджига, словно никаким другим предметам не нашлось места в её вдохновлённой и вскружённой голове. Уберменш выписывал для неё строки и абзацы из Ницше, Гобино, из дневников Вагнера, а с особенным усердием и манией – из Гюнтера и Чемберлена, его незабвенных кумиров. Он упоминал своего уважаемого дядю по отцовской линии, орнитолога и заводчика голубей, и Астрид поняла, что его убеждения – это гармоничное скрещение идеологии фёлькише, которой он был предан с незапамятных лет, избранных идей расовых теоретиков и знаний из селекции животных. «Власть имущие должны выбраковывать дегенератов, отбирать и воспитывать лучших представителей нации», - писал Уберменш, но не намекал на собственные притязания на господство. «Мы с Вами и Гиперборею найдём, и пингвинов как голубей разведём!» Поджиг постигала с ним астрологию, географию, социологию, мистику, историю народов, альтернативный полюс антропологии в добавление к главенствующим в её квартире тезисам, но не обнажала свои обширные области познания, сберегала в себе как государственную тайну, дарующую чувство причастности к великому и сакральному. Она представляла себя не женой герра Мейендорфа, а соратницей, какой её мать скорее приходилась супругу, и её приводила в трепет осознание, что она в столь юном возрасте уже приобщена к благородному делу, является чьей-то верной сообщницей. Ман-Ди и Людвиг оба это чувствовали. Уберменш постепенно закреплял за собой Поджига. Он вложил в конверт железное кольцо, что едва втиснулось на вторую фалангу, и указал: «Носи его на безымянном пальце. Я тоже ношу». И Поджиг сочла это предложением руки и сердца, не упрекнув спутника жизни в холодности и излишнем собственничестве. Она взрослела, её окружение менялось, и Уберменш пережил с ней школьные трудности, преходящие обиды на подруг и жизненную несправедливость, подростковый сумбур чувств, многие и многие поездки и экскурсии – и плавное вторжение Германии в повседневную жизнь. Поджиг делилась с ним тревогой за родную землю и народ, добивалась от Хардвина объяснений, будто он заключал в себе все немецкие войска и политические группировки. И друг отвечал: «Зато я доволен. Австрия и Третий рейх заложат фундамент для Гроссдойчланда, и мы встретимся». Он наседал с проповедью о грядущем золотом веке человечества, умалчивал о том, чем зарабатывал на хлеб и как поживают его близкие родственники, чтобы преждевременно не отпугнуть сподвижницу. Скоро Поджиг сама узнала о концлагерях и еврейских погромах, лично увидела вермахт, услышала кипящий и надрывный голос Гитлера по радио. «Никудышная кликуша и тупизна», - так отзывался о фюрере Уберменш, но оставался жив, тогда как из-за робкого сопротивления жестоким нацистским порядкам и соседского доноса фрау Йоргенсен насильно увели из дома и не отпустили назад. Астрид в следующем же письме выплакалась суженому – в буквальном смысле, потому что чернила таяли от её нескончаемых слёз, так что она сменила перьевую ручку на карандаш; и Хардвин бесстрастно отозвался: «Мужайся, Астрид». Он вспыльчиво выражал ей своё презрение к австрийскому художнику за его крикливый фанатизм, а к Герингу – за «бездарное» командование люфтваффе в сентябре 39-го, унёсшего жизнь его братца Клауса, обходил нейтралитетом «болтунов» Розенберга и Геббельса, осуждал Штрейхера как «полоумного клоуна» и почитал как рьяного идеолога-антисемита. Так ненавидел власть за расово неполноценных карьеристов, «личных евреев» партийных лидеров и несоответствие своим же провозглашаемым эталонам, что готов был примкнуть к заговору против нацистской верхушки – и, почудилось скорбящей Поджиг, отомстить за всех уничтоженных чистокровок… В военные годы Астрид, совершеннолетняя гражданка Остмарка, зная, что Уберменш уклоняется от боевых действий на чужих территориях и «решает вопрос с жидами» в саксонских пределах, писала: «Когда Вы заберёте меня? Мне Вас очень не хватает, заберите меня или, умоляю, скажите, ждёте ли», и любимый уходил от обозначения мест и сроков; не откликнулся и тогда, когда Поджиг вдруг отчеркнула от повествовательной части: «Я потеряла отца» и умолкла. С помощью наводнивших Штайр немцев и знакомых её родителей, с которыми Астрид не нарушала связь как неформальная падчерица, она собирала дрезденскую хронику и корреспонденцию, не пропускала ни одной радиопередачи - ведь на улице, где она добывала деньги, рубка не утихала почти круглосуточно – и не смела даже обидеться на кажущееся равнодушие Хардвина. На первых порах она постоянно, от красной строки и до подписи, твердила о повиновении другу в любых его инициативах и по-прежнему не жалела о своём выборе, не снимала железного кольца. Когда разнеслась весть о февральской трагедии, Поджиг поспешила нарушить затянувшееся безмолвие; попыталась доставить письмо на какой-нибудь существующий, не снесённый бомбами почтамт, отправка затянулась, и не успел прибыть ответ от Уберменша, на его адрес, очевидно не фактический, поступило следующее: «...Я слышала о еврейских самосудах над охотниками за ними. Они разбежались из гетто, и Вы их ловили? Вам угрожала опасность? Успокойте меня, напишите хотя бы несколько слов, и я пойму, что Вы ещё живы. Я из последних сил надеюсь, что в Дрездене убили Вашего однофамильца, а вы остались на свободе. Полагаю, что имя в некрологе «Вернер Лотар Кауфман Прейслер-Мейендорф» - подставное, Вы сумели обхитрить этих носатых негодяев и уйти невредимым, или Вы переменили местами настоящие имена и прибавили вторую фамилию... Я жду Вас! И сомневаюсь, что Вы ждёте меня, Вы заняты...» Вслед за опоздавшим к её беспокойству письмом доставили второе, более короткое: «…Они не смогли меня повесить или застрелить. Они истребили Хардвина, и я попрощался с истинным и вымышленным прошлым. С того дня есть Ганс Хорн. Ты будешь его Астрид Хорн». «Ты будешь» сожгло фройлейн Йоргенсен её преданное сердце. Уберменш наладил с ней былое общение, почти не изменившись в суждениях и манерах. На чём свет стоит проклинал британцев и дурную противовоздушную оборону, будто не осталось живых знакомых и сослуживцев для выплеска ядовитого гнева; строчил между печатных строк пожухлых книг и газет – и писал то ли кровью, то ли грязью. Поджига это трогало до глубины души, в ней бились противоречия: упросить герра Хорна не отвлекаться на неё или заставить его писать чаще, чтобы быть уверенной в его благополучии. Астрид не поступила в университет, где преподавали её родители, и ей оставалось жить за счёт наработанных навыков: стенографировать судебные заседания - и играть на скрипке под окнами своего дома. Приезжие немцы, солдаты, патрульные, нищие беженцы, соседи, молодые и пожилые, бросали деньги в её футляр, прятали слёзы в платках и рукавах, дёргали за уши ребят, что таскали у Поджига в своих кулачках. Догоняли звонкие монеты по всему тротуару, возвращали, принимали в награду её «Danke», и когда Поджиг вновь отрывалась от музыки и открывала глаза, недосчитывалась трети от подобранных денег... И однажды подняла взор на улицу, встретила человека в обветшалой одежде не по погоде, отнюдь не измождённого военными невзгодами, что стоял поперёк неплотного человеческого потока, неподвижно и терпеливо наблюдал за медленным плясом смычка, слушал трель и дребезжание четырёх струн. Грудь Поджига укололо счастливое озарение: это он. Ман-Ди часто обнаруживал в Уберменше «чудно́го» со сверхъестественными замашками, как он, но в чём-то более продвинутого. Он был не безумным в типичном понимании, а в буквальном смысле бездушным, и этим оправдывалось его примирение со смертью, влечение к ней, безразличие к страху перед ней у жертв. Он пускал тихие язвительные замечания в адрес подозрительных прохожих, недословно цитировал: «Пока в мире остаётся хотя бы один жид, мы будем его рабами», но совсем не спешил с идейными бойнями. Они покинули Остмарк и двинулись в путь без маршрута и конечной станции. Они переходили из города в город, но откладывали поездку к американцам – разрушителям Дрездена, кочевали по вокзалам и аэропортам, снимали комнаты на несколько недель, чтобы разбрестись по работам и накопить гроши для следующей перемены места. «Мы не беглые жиды, чтобы опускаться до ночлега без постелей», - замечал Уберменш, но позволял Поджигу отсыпаться на своих коленях после долгих и стремительных пеших гонок со временем. Герр Хорн всегда нёсся на полной доступной ему скорости, будто в его руках арматура, а в десяти метрах впереди – окоченевший на февральском ветру налётчик Королевских ВВС; и Поджиг едва поспевала за ним, быстро уставая и задерживая их обоих. Медиумы не видели людей глазами Поджига, с Уберменшем она перестала смотреть на человеческий мир вокруг. Не имей суженый предубеждений насчёт ислама, притворился бы братом мусульманки и нарядил её в паранджу. Поджиг кое-как объясняла повод к его неадекватной ревности в учении Гюнтера о пяти расах и их пропорциональному соотношению на этапах цивилизации. Они избороздили Южную и Северную Америку, но не сохранили ничего на память, не создали путевых заметок об увиденном, замели все следы. В разуме Поджига запечатлелись кукурузные поля, провинциальные деревянные городишки - и трущобы, сквозняк, сезоны дождей, армады вездесущих насекомых, грязь и пылевой налёт на каменных и земляных полах, который невозможно было вывести. Освобождаясь от домашнего быта, она уходила со скрипкой в любую погоду, раскрывала у своих ног футляр, чёрный как детский гробик... Она спала на тёплой одежде, а Уберменш охранял её и бог весть что делал до утра, до нового буднего дня на ферме, птицефабрике или в мясной лавке. В холода оборачивал подругу в своё согретое пальто и повязывал рукава на шее шарфом, обувал в свои сапоги, и Поджиг верила, что это действенно уберегало её от лихорадок и надоедливых простуд. В дни и недели крайней нищеты Уберменш дрался за ничтожные куски хлеба, мяса и сырые овощи, чтобы без остатка передать Поджигу и скрыться из виду, чтобы не смутить и не отбить аппетита самопожертвованием. Она не догоняла мужа, понимая, что это бессмысленно и ей откажут в дележе добычи, - и ввечеру или наутро находила Уберменша возле себя бездыханным. Но, видев его восстающим из мёртвых, только смирно дожидалась, когда проявятся пульс и сознание, он поднимется на окрепшие ноги... и выйдет наконец на охоту. Он уверял, что кровожадность не присуща ему как арийцу, а убивает он на пользу себе или генофонду. Перенимать его каннибальские привычки Поджиг не соглашалась наотрез, и не потому что убийство влекло за собой переезд сразу же после уничтожения костей, отбросов, луж крови, прочих улик и запечённых вырезок. Суженый сам подходил к ней, протягивал рукоять ножа, говорил: «Убей меня» - и не добивался безропотного послушания. Сам раздевался и произносил: «Присмотри за мной», пронзал себе сердце и успевал выдернуть до падения к туфлям стонущей от ужаса Поджига. И спустя ночь в нём пробуждалось дыхание; он снимал швы с приросшего пальца, счищал струпья на месте глубокой раны, расставался с пневмонией. Отбивался от бродячих псов ценой разорванной одежды и кожи, спустя дни замедлялся и волочил ослабевшие ноги, кричал на Поджига из-за предложенной воды - и с очередным самоубийством и воскресением доказывал себе и подруге, что природа невластна над ним и его отсроченной миссией. Мнения о герре Хорне как о супруге-защитнике постоянно обманывались, после неожиданных сцен следовали ещё более неожиданные и крутые сюжетные повороты, переписывали отношение к ним Ман-Ди и Людвига набело. Они без предысторий видели в замызганном зеркале Поджига с синяком на лице и уже обвиняли Уберменша во всех смертных грехах, и здесь же Уберменш приносил ей в пакете сердце обидчика, и слышался сражённый женский крик из-под ладоней. Незадолго до поступления в Манн Ко – не по приглашению мисс Полинг, а по зову сердца и из-за навязчивого страха перед трибуналом с гильотиной – они обручились на нейтральной территории, в Аргентине, и не приобрели новые кольца взамен двух железных. Поджиг рассудила: они поэтому заскочили в страну – прибежище для германских мигрантов и поэтому же не остались там надолго, сошли с радаров в медвежьем угле Штатов, избегая внезапной облавы на всю нацистскую орду. В Сальте прознали про братьев-соперников и их штабы наёмников в глуши Нью-Мексико – и стопы их направились туда. Когда Уберменш прописывался в команду RED за закрытыми для Поджига дверями Администрации, когда они в темноте поднимались на второй этаж общежития, в медкабинет, он разваливался на ходу, хватался за разные части тела - и косился на Поджига: «Помнишь своё обещание?» И первое, что предпринял на новой службе - прикончил здешнего Пиро и облачил жену в его костюм, отстриг косу. «Ты обещал, что я не буду убивать!» - «Здесь умирают как я. Утри слёзы». И Поджиг стала Поджигом, потакавшим нужде в конспирации; безвольным прислужником, очевидно не тем славным Пиро, хорошо знакомым КРС. Перед фрау Хорн пронеслись первые дни в Манн Ко на Турбине, Апварде, Конг Кинге, Харвесте. Уберменш поначалу размахивал убер-пилой как топором и вышибал противникам плечи и локти из суставов, ломал спины и черепа, пока методом проб и ошибок не обнаружил пользу тычков в тело насквозь; с завистью посматривал на клюшку Демомана. Союзники обрадовались долгожданному медику и скоро опустили руки: сумасшедшему немцу-затворнику не до них, они продолжат топтать дорожку к Людвигу. Ближе к выходным новобранец, за незнанием имени и с подачи медика СИН прозванный Уберменшем, ознакомился с медицинской вундерваффе и подлечился под её лучами, обзавёлся аккордеоном, радио, халатами и фуражками, очками с диоптриями при здоровых глазах. Не удалил матку Астрид, лишь потому что не изменил селекционным идеям. Ещё через месяц - выбрался на городскую птичью выставку и, приведя в товарный вид второй этаж бесхозного и ветхого сарайчика, заселил его голубями, которым околомагическими средствами привил плотоядность и коих изредка брал в сражения. А Поджига не отпускал от себя ни на шаг в пределах оживлённой и шумной базы даже в ночь, когда пожар в мастерской Джека перекинулся на улицу и на птичник и выкосил две трети воркующей стаи. «Ей-ей, и на тебя развернётся», - на Пиро RED издалека бросали сочувственные взоры. Поджиг не рвалась избавляться от противогаза в медкабинете; привыкший к трупному смраду Уберменш не хранил органы в переполненном холодильнике как подобает и закапывал их во дворе изрядно подгнившими, если не успевал скормить голубям. Поджиг не тосковала в изоляции, посвящала себя мужу: утешала его в минуты гнева и головной боли, развлекала плачущей и протяжной музыкой, оставалась одна в кабинете, запертом снаружи. Помогала ему с готовкой вечно сновавшего по карте человеческого мяса – из синей команды, ведь отравляемыми и препарируемыми наёмниками КРС они гнушались; "Люди не животные - вне зависимости от генов..." - заключил он и глубже окунулся в псевдонаучные операции, исследования людей разных конституций и наций, их выживаемости. Его жена верила, что бессмертный Уберменш пробудет здесь до кончины двух Маннов и упразднения фирмы, на заработанные неисчислимые деньги выкупит всё местное оборудование и употребит на благо арийскому владычеству, взошедшему из праха забвения и деградации. И если она, Поджиг, не запятнает своё доброе имя изменой и своеволием, муж сговорится с инженером КРС, их постояльцем, и изобретёт нечто, что дарует неуязвимость и ей, прародительнице расы господ, второй ветхозаветной Еве. Союзников же Уберменш испытывает и терзает, потому что на уровне любопытствующего обывателя выводит формулу долголетия и выносливости ради граждан Нового мира. Снайпер СИН, похоже, единственный из формальных врагов виделся Уберменшу третьим сообщником в борьбе с неполноценными народами, а лидер КРС внушал всё больше опасений, как будто от него немцу каким-то образом придёт погибель. На лице его дрогнула жилка и когда Людвиг, из величайшего отчаяния приглашённый на операцию, назвался женским доктором. Поджигу это заявление ничем не обернулось, а риторика Уберменша касательно «гомосексуалиста и пацифиста» изменилась. Он говорил: Людвиг подходит для служения достойным людям при одном условии – стерилизация. Остальных он клялся отправить под нож или на рудники, а негров и русских - первым долгом; и повторял это при полумёртвых пациентах, при протезируемом Джеке, что постепенно вникал в немецкую лексику и грамматику, но не смел поддержать разговор на их языке. «Вот к чему приводит половая распущенность, - замечал он при виде игривого и тактильного коллеги из СИН на поле боя. – К осквернению рода», но как будто подразумевал и собственную порчу со времён Священной Римской империи, и без внутренних противоречий запрещал Поджигу общение и перегляды с наёмниками, будь они арийцами хоть от Христа, как гласила переиначенная Библия. «Я противлюсь тому, чтобы ты смешала свою породистую скандинавскую кровь с человеческим мусором», - говорил Уберменш, но ни разу не утверждал, что его гены расово верны по всем параметрам. Он – вероятно, метис далее, чем второй степени - не обещал Поджигу истинно нордическое потомство и вклад в возрождение нации, лишь заманивал девчушку в сети. Ман-Ди возмущался: с годами неразлучного сожительства Уберменш входил во вкус, полностью подчинив своей воле австрийку, и обращался с ней так, как считал нужным и практичным; утянул в омут и с малолетства воспитал в ней безотказную рабыню, и Поджиг не раскусила его хищнический план. «Если я тебя бью, значит, ты этого заслуживаешь», - буркнул он однажды, но не воспылал ненавистью в одночасье. Когда она успокаивала пациентов из RED или заслоняла собой от атакующего медика, раздавалось такое громоподобное «Sitzen!», что Поджиг намертво прилипала к своей кушетке, а беглец – к липкому холодному полу. Когда поникала от дурноты из-за того, что Уберменш поддевал ножом и снимал с чьего-то черепа лицо как тонкий блин, он без стеснения перед еле живым наёмником спрашивал: «Mittelschmerz?» и кидал таблетки, не отрываясь от дел. Она под страхом наказания оправдывала мимолётный взгляд на Ман-Ди через приоткрытую дверь его спальни желанием вышивать гладью, как он, - и в следующую же прогулку до города Уберменш исполнял любую её прихоть, и Поджиг умилялась его соблюдению негласных заповедей, проявлению «заботы о женщине». Ман-Ди ждал, когда Поджиг озвучит его интересы: «Почему мы не переезжаем отсюда? Война ничем не закончится, она напрасна!» - и догадался сам: Администрация отобьёт их от искателей правосудия, здесь они под богатым и влиятельным крылом. Отобьёт и тогда, когда восторжествует иная истина. Два безумных медика - один из-за вторжения в своё логово и покушения на жену, второй из-за недосыпа - летали по кабинету вокруг койки с разделанным телом, коробки Шпиона и этажерок, гремели железом и стеклом, вскрикивали от возбуждения и бились насмерть. Сердце Ман-Ди колотилось в унисон с сердцем разоблачённой фрау Хорн, что попискивала от азарта и переживаний за них обоих: за глубоко оскорблённого и неистового Уберменша, за неуклюжего медика СИН... По чудесному стечению обстоятельств более удачливого и непобедимого, чем её муж. Ман-Ди под тяжестью её горя утраты, не видя и не слыша ничего на чердаке, крепче вжимался в живого свидетеля битвы и не замечал, что он уже впадал в дрёму под сенью алкоголя и не переводил ни слов, ни мыслей. Уведённая в плен и раздетая для обследования Поджиг стыдилась стен, немногочисленных друзей Людвига, впервые за долгое время напрягала заспанные глаза, когда отрезанную голову Уберменша на тарелке убирали в холодильник, на верхнюю полку. Сторонилась Шпиона – и мешала Ман-Ди снова насладиться его грацией, растревожить совесть его жалким и истощённым видом в бордовом пиджаке. Ей обработали губы, изорванные дилетантом в неумелых кровожадных поцелуях, и отыскали приют в захламлённом и прокуренном фургоне... Подобрали дружелюбного и болтливого коллегу для безвинного досуга. Пиро синих, совсем ещё мальчуган по сравнению с сорокалетней Поджиг, обнажил кудрявую и смуглую голову, и паника Астрид передалась Ман-Ди, не покинула грудь. Она трусила принять от цыганёнка рисунки и побрякушки, в его отсутствие снимала и прятала золотое колечко, выражала своё неудовольствие и отчуждение через многочасовую импровизацию на скрипке, плакала. Сотрясалась от слёз как вдова, неутешная и унижаемая домогательствами, опозоренная перед мужем – не погибшим, а всего лишь спящим до судного дня. Снимала противогаз наедине с Людвигом и бальзамами для губ, косилась на зашторенные окна – и сразу по его уходе проникал Бартоша с букетом цветов и комплиментами её внешности, так что она не успевала скрыть нетерпеливое отвращение за маской. Под давлением назвала имена своё и Уберменша, оправдывая себя вымышленностью псевдонима мужа и упованием на то, что воскрешённый и мстящий медик по указке Астрид уничтожит Бартошу раньше всех; строго наказывала не выдавать их команде, но не верила, что развесёлый Пиро сдержит слово. В ответ доставала его вопросами, когда команда СИН в сборе отчалит из общежития праздновать что-нибудь. «Зачем это вам, миссис Поджиг?» «Хочу проведать мужа», - она шипела, шамкая вздувшимися и смазанными губами. «Я спрошу у мистера Людвига, и он...!» «Я хочу одна!» «Вы хотите попасть на базу, когда там никого не будет? Как воровка?» «Да, как ты, черномазый бесёнок». «Зачем вы так говорите, миссис Поджиг... Вы никакая не воровка». «О нет, я самая настоящая. Моего мужа вы не получите!» «Вы его украдёте, миссис Поджиг?» «И если ты нас заложишь, он убьёт тебя первым, ясно?» «Вы оживите мистера Хорна, миссис Поджиг?.. И он убьёт меня?..» «Всех тех, кого я попрошу убить. И ты в их числе!» «Кого ещё вы убьёте? – Пиро выглядел испуганным, но наверняка не осознавал, что ему уготовано. – Мистера Людвига?» «Если он встанет на нашем пути». На Пиро как будто подействовали угрозы, и он предупредил Поджига накануне телепортации на Туфорт 28 мая, предложил проводить до медкомнаты и чуть не напросился на скандал. Ман-Ди остерёгся, как бы он не заразился от Астрид нелюбовью к Пиро, назойливому и не знающему отказов, и тем, кто непрошено пригласил его в фургон; он тоже не обрадовался бы приставаниям в дни, когда от него зависит судьба возлюбленного. Поджиг в полной амуниции и со скрипкой в подаренном вещмешке, устранив любые следы соседства с Пиро и смыв акварельные разводы с костюма, с оглядками шмыгнула к главному входу, ибо боялась заплутать у запасного, - и в общежитии даже приподняла противогаз, чтобы издалека услышать шаги или голоса. В коробке трепыхались облинявшие и нелетающие голуби, не прогоняли Астрид гневным урчанием и кваканьем, еле вспархивали на бортики. Выпотрошенное неделю назад тело лежало под белой простынёй; Поджиг сдёрнула её и увидела новые жилы, органы и сосуды в разверзнутой брюшной полости. Переложить труп на кушетку - перебросить через полтора метра сначала ноги, затем, под мышки, грудь - не составило труда. Голова в холодильнике и не начала разлагаться, глаза не провалились, а чёрные локоны не осыпались. Лечебная пушка стаца не была задрана под самый потолок, невысокая Поджиг оперлась на нижние перекладины койки, допрыгнула до неё и до рычага, состыковала неровные края половинок шеи... И общипывала бахрому над сросшейся розовой кожей, над тихо пульсирующими артериями, пока Уберменш не отмахнулся от её маникюрных ножниц и не сказал здоровым голосом: «Wo ist Ludwig?» Ман-Ди вытрепал друга за плечи – и Поджиг ответила: «Они все на Туфорте, отмечают День рожде...» «С ними ещё разберусь. Домой!» Не опустившись до грабежа или оставления убийце зловещих предзнаменующих символов, Уберменш оделся в первое попавшееся и выскочил с Поджигом вон из базы и с её территории. И снайпера не оставляла хроническая тревога, доходящая до тошноты и неумения поднимать глаза на мужа; наивные детские ухаживания Пиро оставили на Поджиге бессрочную и мучительную отметину. «Что они со мной сделали? – Уберменш предугадывал ответ, судил по щёлканью холодных лезвий под ухом. – Отрезали голову?» «Да. Людвиг». Медик очнулся, поторопился слушать и переводить, но Уберменш ничего не сказал по поводу него, пока не вернулся в родные стены, такие же безлюдные и отдающие эхом. Они не стали прибираться в заброшенном кабинете, Уберменш показал палец жене: «Нет необходимости. Сыграй для нас» и достал аккордеон - и в движениях герра Хорна просвечивала несвойственная ему суетливость. Людвиг досиделся бодрым до его реплики и схватил на лету, обгоняя саму его мысль: «Он поступил так намеренно?» «Не вытерпел своей головы в нашем холодильнике и, кажется, отомстил так». И он снова замолчал. Поджиг старалась приспособить неспешный смычковый ритм к его хаотичной и крикливой игре и не перебить её, не заглушить и не уйти вперёд. Чуть не остановилась, чтобы приподнять маску, сказать «Я обещала Пиро синих, что ты его прикончишь» и так необратимо подставить себя. Однако Уберменш, полагала она, ещё заглянет к BLU на огонёк, и убер-пила поразит всех неугодных. В их дверь постучали, но Поджигу разрешили не открывать, крикнули: «Kommt rein!», и к ним присоединился инженер, мало удивлённый, счастливый или испуганный. Попросил, если не стеснит никого, почистить ему сердечный имплантат, и Уберменш надел рабочий фартук, убрал с кушетки всеми забытый и иссушённый труп Людвига, Поджиг обмахнула её тряпицей от трупных соков. Джек разделся и лёг, и тот не включил стаца, наживую вскрыл его нестерильным «скальпе́лем», распилил грудную клетку и раздвинул рёбра, не слыша хрипов и нудного «А-а-а-а-а…»; продемонстрировал нежелание боле заниматься подпольной анатомической практикой. Поджиг протягивала к нему ладони в огнеупорных перчатках и тут же отдёргивала, бормотала так, что противогаз поглощал все звуки. «Was machst du?.. – Джек задыхался и кашлял, сучил ногами от боли. – Wenn nicht jetzt... komme ich später wieder!» «Опять толмач уснул. Зараза!» - Ман-Ди скрипнул зубами, но слишком увлёкся сценой, чтобы его будить. В коридоре робко заклокотали два знакомых шёпота, Уберменш обернулся на дверь, задумался ненадолго и, когда участники операции, пациент и ассистент, следили за мимикой его онемевшего лица, взялся за рукоять уроненной Священной клятвы. "Бух!" – и из расщелин в механических предсердиях и лёгочном стволе рывками засочилась густая алая кровь. Инженер ахнул и запрокинул голову. «Scheide ihm den Kopf ab». – Уберменш зашагал к двери, подпихнул Астрид к этажерке с крючками, на которых закачались медицинские боевые пилы четырёх видов; захватил с собой любимую, со встроенным затупленным шприцем, и ранец стокового медигана. «Wer ist der nächte?..» Поджиг затопталась на месте, трусливо поглядывая на истекающего кровью и бледнеющего Джека. «Komm... k... Kommen zu mir! Ubermensch! Ох… Поджиг? Дорогой, не зажжёшь пушку?» Астрид не успела поставить колено на продольную крайнюю штангу у его койки, Уберменш распахнул дверь настежь и ударил ей по стене, медленно, как бурлак, втащил в кабинет солдата и подрывника с пробитыми туловищами, зажимая по две ноги в каждой руке. Бросил на полу, сжал убер-пилу поудобнее и окликнул Поджига: «So wird es gemacht... Schau noch mal zu. So warden sie nie wieder auferstehen». Снял одну голову за другой, швырнул на грязную ветошь, и Поджиг даже не содрогнулась. Ман-Ди подумал, что всему виной отвёрнутые от неё обезображенные последним ужасом лица. Он отклонял идею растормошить-таки Людвига в надежде, что Уберменш свалит по его, Ман-Ди, душу и даст Джеку с Поджигом перетереть по-английски, но Уберменш опять принимался говорить, и он раздражался. «Sie warden uns nacheinander besuchen...» Джек по мере сил удивился тому, что Уберменш повесил пилу с Передозом на пояс и занял руки аккордеоном. Поджиг не выдержала, помчалась за ним – и поймала за широкие плечи, с трудом пересеклась с ним взглядами и встретила в мутно-голубых глазах монотонный восторг. «Tu, was ich dir sage». - Нахмурившись, он расширил дверную щёлочку носком сапога и опять хватил её ручкой по той же крошащейся вмятине. Он вышел, активировал убер, накопленный от зевак-наёмников, и пуля из винтовки отскочила от него; врезал пару отстойно сыгранных аккордов, кинулся на Фёдора и Ман-Ди с пилой наперевес. Поджиг не спряталась, и по ней угодило несколько свинцовых капель из пулемётной очереди, прежде чем Хэви догнали в пять исполинских прыжков и обезвредили. «Поджиг?..» Резь не разогнула её пухлое изрешеченное тело, она не устояла на штанге, повалилась и скрежетнула резиновыми штанами по тёмно-бурой корке.. Мир темнел, внизу орали: «Мама!» и палили из усечённого ружья, трещали Передозом, проламывали деревянные полы тяжёлой и молниеносной поступью. Поджиг наклонялась, и кровь, капавшая из дырки в костюме, чавкала под увядшей рукой, овивала короткие трясущиеся пальцы. Астрид вспомнила о другом ранце, захотела вдохнуть пары Крица как Людвиг, ныне страшнейший злодей её мужа, - но уже не надавила на рычаг. «Мы не помогли с медиком, и вы прибьете нас всех?– доносилось сверху и прорубалось через сплошной звон. – Позвали б, и мы тут как тут... Поджиг? Тебе плохо?» «Keine… Ahnung…» Благо, стёкла в противогазе не потели от хлюпавшего дыхания, а Джек не видел её, изуродованную рыданиями. Кричала в душе: «Wozu? Warum sind sie?!» и терзалась: она, неверная и порочная жена, посмела усомниться в супруге – а сейчас растекается по полу, неспособная выполнить его приказ. Перемётчица, гадкая змея... и получает то, что заслуживает. «Кх, кхой... Подняться б...» - шепнул Джек и затих. Ман-Ди встряхнул обмякшее тело в жилетке, стиснутой в кулаках, и Людвиг тихо застонал. Пискнул, когда Уберменш влетел с головами шпиона, скаута и пулемётчика, чуть не споткнулся о холодеющего Поджига. Его-то руки, скованные маниакальным возмездием, развернули Астрид спиной на плитку, твёрдо направили дуло стандартного медигана. «Я просил...» Они выбежали с базы RED с шестью свежими трофеями, чтобы утаить их далеко и глубоко под землёй, на разных координатах, и никому не вздумалось приварить их медиганом обратно. Ночь накрывала густой и шуршащий на ветру лес, сучья хрустели под несущимся Уберменшем и рвали его халат. Ожившая Астрид несла лопату, морщилась от застрявших пуль. Она произнесла, прежде чем задумалась о своём праве на это: «Мы забыли снайпера» - и сочла тишину в ответ закономерным итогом её непокорности. Залпы из засады, перестрелка с арбалетом, драка врукопашную с людьми в бронежилетах и чёрных балаклавах, угроза расправы над скрученным смертным Поджигом при малейшем сопротивлении – и супругов взяли с поличным, укротили ножом у горла, ввели в Администрацию через телепорты на обыскиваемой базе RED. Им, виновнику и соучастнику резни, раньше, чем лидерам команд, сообщили о присоединении к BLU, переводе на новые карты и в новые условия битв. А когда речь зашла о наказании - разделении прав и бюджета, Уберменш был вне себя от ярости, но отложил следующий побег, уже на городской вокзал и прочь из Нью-Мексико. Куда ему сбегать, сочувствовала сепарированная Поджиг, если от торжества справедливости он и спрятан в Манн Ко. Никто не сведал, какого пола и имени-фамилии лицо переводило речи Уберменша под бумажным пакетом, и только за это герр Хорн физически не навредил приставам. «Он ещё уважает меня...» - но в Поджиге растаяла последняя нежность к нему, жажда его случайных прикосновений. Она вбила себе в мозг отказ от убийств – и упустила Пиро синих, и пощадила безвинного Инжи. Или ей передалась незваная, неказистая доброта Людвига... но грех совершён. Им запретили жить в одной комнате, пересекаться без нужды, и пока Поджиг переносила вещи из медкабинета к телепортам, выглядывала из галереи на втором этаже. Уберменш занимался голубями, с рёвом прогонял их из птичника, размахивал чёрной широкополой шляпой, хватал за шеи и выкидывал к забору тех, кто цеплялся клювом и когтями за фетр. На базе СИН и медик начал её выслеживать, Поджиг часто оборачивалась в тревоге и замечала его вдали. Проступки точили ей душу, она почти не выходила из личной спальни, изумлялась не забитому и вполне здоровому Ман-Ди, а тому, что они с Бартошкой ещё не полегли от руки Уберменша, на тот момент вновь единственного и уполномоченного медика, по штату ждущего больных в своём лазарете... Поджиг не стерпела и заглянула в него. На подоконнике и на шкафах со стеклянными дверцами и папками-анамнезами теснились хлорофитумы, а голубей Людвига как не бывало. Чистое помещение в светло-голубых тонах, в котором Уберменш учредил себя полноправным хозяином, но не жильцом, не развесил отбелённые и заштопанные халаты на открытых вешалках-насестах, не расставил свои бритвенные принадлежности на умывальнике. Сзади послышался топот знакомых сапог. «Я ждал тебя слишком долго, - Уберменш захлопнул дверь, звякнул по ней убер-пилой. Поджиг забыла, что он приготовлял её ради всей команды BLU, сняла противогаз и смяла в скрипучих перчатках. – Сепарация имеет для тебя бо́льшую силу, чем супружеская верность?» Астрид рухнула ему в ноги, повисла на поясе халата – и поборола многодневную немоту, засипела сквозь ком в горле; принесла явку с повинной, созналась в общении с «неполноценным человеком», но не успела назвать имя и должность. Убер-пилу занесли над её головой. Уберменш будто знал всё заранее и терпел до её чистосердечного признания, уверенный, что совесть догрызёт её. Он не впал в ярость, не нахмурился, не скривил губ, и оттого сильнее напугал Поджига, и с ней – Ман-Ди. Сердце так же застыло, когда свободная рука в синей хирургической перчатке стиснула её покромсанные волосы, а вторая размахнулась и вонзила в грудь тяжёлую острую железку и иглу нестерильного шприца. Глухо лязгнули вросшие в мясо пули Наташи, и свет погас. «А-а-а!» Людвиг не спал, но очнулся, замер от неожиданного падения Ман-Ди. Он до чёрных синяков хватался за кисти и плечи медика, скалился, прилипал к нему и не двигался ближе, растекался на досках. Людвиг с беззвучным и мямлящим от пьянства «Чш-ш-ш, дыши…» сам едва не свалился на непотушенную свечу, подполз на затёкших коленях, обнял скулящего Ман-Ди, которого била крупная и истощающая дрожь. Огонёк потемнел и заплясал в агонии, за окном мезонина сгустилась ночь, этажом ниже захлопали не первые выстрелы.