За пыльными книгами и гордыми сердцами

                           С того сообщения проходят выходные. И каждый день Джисон задает один лишь вопрос: всё ли у них в порядке.       И каждый день Хенджин врет ему.       У "них" ничего не в порядке. Хенджин сам не в порядке, хотя всеми силами пытается заставить себя поверить в обратное. И к понедельнику, кажется, достигает определенного успеха.       — Привет.       Хенджину приходится повернуться на дрожащий голос. Просто так пройти мимо не получается. Сердце не позволяет.       Хан замер в трех шагах. Держит дистанцию. Смотрит испуганно большими-большими глазами. И Хенджин не может не сделать шаг к нему.       Но тут же делает два назад. Не сказанное тихое "привет" так и остается на языке, потому что из-за спины Джисона выходит Минхо. Он лишь кивает Хану и Хвану и проходит мимо, хлопая тяжелой университетской дверью. Рабочий день вот-вот начнется, как и занятия у Джисона и Хенджина.       Но Хенджин не думает об этом. Он смотрит. Смотрит внимательно препарирующим взглядом и видит. Видит, как щеки Хана немного краснеют, как дыхание становится немного быстрее, а взгляд цепляется за крепкие плечи, не скованные простецким кардиганом. А ноздри омеги раздуваются шире, вытягивая из обнимающего за плечи шлейфа кофейные ноты.       Хенджин видит это всё, смотрит в глаза, но всё равно заставляет себя сказать то самое "привет", которое дарит Хану столько облегчения.       Джисон отмирает и делает еще один робкий шаг к Хенджину, внимательно следя за реакцией. А затем еще один. Ведь видит, что его подпускают. Просто Джисон не смотрит так глубоко.       А Хенджин не может иначе. Ведь никого в его мире больше нет. Только Джисон. Поэтому холод из глаз прячется куда подальше, зубы отпускают закусанную и истерзанную губу, а пальцы расслабляются, переставая сжиматься в нервные и потные кулаки. Хенджин делает выдох, видимый, на который Джисон тут же отзывается.       — Ты правда не злишься? — Хан осторожно тянет Хенджина за рукав джинсовки и не дает зайти в университет. Останавливает, не отпускает.       — Джисон... — раздражение на долю секунды пролезает в голос, но Хенджин бьет его по носу и запихивает куда подальше. Это всё еще Джисон. — Я же сказал, что не злюсь. Я только очень переживаю за тебя и хочу, чтобы ты был в порядке и в безопасности. Ну и к тому же... Это же был только поцелуй, да? И вы оба были пьяные, верно?       Хенджин прекрасно знает, что он сейчас делает. Он позволяет этой сомнительной мысли распуститься. Пусть даже "пьяным" он зовет всего лишь один мохито, который Хан выпил в тот вечер. Допил ли сам Минхо свой коктейль, Хенджин уже и не помнит. Но на алкоголь списать всё куда проще. И именно это Хенджин и делает. Так проще. Так понятнее. Так не больно.       Хенджин цепляется за эту мысль и подсаживает Хана на этот крючок. И вполне успешно: эмоции калейдоскопом сменяются на лице Джисона. Хван успевает заметить, как непонимание перекрывается обрушившейся острой печалью.       — Да, наверное, — Джисон отпускает его куртку и засовывает руки в карманы своих штанов, нервно качается на пятках. — Наверное, ты прав. Это был поцелуй по пьяни. Да... Наверное...       Что-то вздрагивает в голосе Джисона, и рябь прокатывается по всему его телу, простреливая насквозь. Он смотрит на дверь, в которую минуту назад зашел Минхо. И губа у Хана начинает подрагивать. Хенджин тут же прижимает его к себе и оставляет поцелуй на виске.              — Всё хорошо, Сон-и, всё хорошо, — Хван гладит острые лопатки, чувствуя, как под его ладонью взрывается Джисон. Скопившиеся за выходные слезы находят выход и остаются горячими каплями на футболке Хенджина. Джисон плачет тихо, жмется доверчиво, и Хенджин принимает всю его печаль. Всего его. Вжимая в себя и укрывая ото всех.       Хенджин заберет все его горести, защитит лучше любого альфы и не даст сделать больно.       — Прости, я такой дурак, — Хан шмыгает носом и хлопает себя по влажным от слез щекам. — Поверил ему и нарушил договор.       Слова режут воспаленное сердце Хенджина. Ведь договор — "не влюбляться в этих альф". И если Джисон так говорит и считает, что нарушил, то это значит... Хенджин дает себе пощечину, запрещая придираться к словам. Его лингвистическое чутье и дотошность сейчас не к месту. Вот только сердце... Опять скребется недоверчиво и выть начинает отчаянно. И Хенджину от этого противно, мерзко, как и от себя и своих слов, но сделать он с собой ничего не может, а потому... говорит.       — Еще ничего не произошло, Сон-и. Пьяный поцелуй не считается. Так что ничего ты не нарушил. Это же не всерьез, — Хван вновь мягко направляет сознание доверчивого Джисона, вновь ведет уязвимое сердце в нужном направлении. И ведь если Джисон так легко за ним следует, то это же значит, что это не любовь. Да?       — Наверное, — Джисон смотрит в глаза Хенджину, пытаясь найти там ответы на все вопросы, слепо жмется вновь. Веря. Доверяя. Хенджин ненавидит себя, но принимает в объятия, потому что по-другому не может. По-другому нельзя. От альф — одни беды. И влипнуть джисоновой заднице, падкой на проблемы, он не позволит. Убережет.       Да и к тому же... Ведь если омега ему так легко верит и отказывается, то это ведь точно не любовь. Да? Не может быть она.       Хенджин вздыхает и прогоняет эту мысль, крепче сжимая продолжающего плакать Джисона в своих руках.       Но Хенджин убежден: пока они вместе, у них всё в порядке. И Хенджин будет повторять это, пока сам не поверит.       Вот только одна проблема — Хенджин не верит никому.

***

             — У вас будет вся пара, чтобы написать тест. Пожалуйста, уберите всё с парт, телефоны строго запрещены. Шпаргалки тоже. Если увижу, что кто-то списывает, "незачет" без разбирательств.       Голос спокойный течет размеренно по залитой солнцем аудитории. Весна совсем разогналась и на всех парах несется к лету, нагревая и раззадоривая всё вокруг.       Вот только Хенджина не весеннее солнце доводит до точки кипения, а мозолящий глаза альфа с морским запахом, залезающим под кожу. Сынмин внимательно смотрит на студентов, пока каждому лично в руки выдает лист с заданиями и заодно осматривает парту.       Когда очередь доходит до Хенджина, ему приходится стиснуть зубы, чтобы взять листы спокойно из рук аспиранта, а не выдернуть их. Хенджин взвинчен от одного только взгляда. И, возможно, от воспоминаний, которые вспыхивают в нем, стоит их глазам встретиться.       Хван слишком хорошо помнит, как несколько вечеров назад Сынмин ушел из бара. Как оставил его одного. Разгоряченного. Взбудораженного на танцполе. Как начал игру, следя за танцующим Хваном, приковал к себе и оборвал всё, оставив непонимание и булькающее раздражение. Хенджин помнит свои чувства, помнит, как кожа пузырилась жарко от липкого, темного взгляда Кима, пока собственные пальцы во время танца нервно скользили по шее, путались в серебряных волосах. А затем... За одну секунду всё лопнуло. Сынмин ушел. Оставив Хенджина в пустоте и со множеством вопросов, на которые у Хвана не было ответов.       Но хорошо, что на вопросы Ким Сынмина у Хенджина ответы есть. Он с легкостью пишет всё, что от него требуют. Ведь к тесту он готовился. И "Одиссею" в нужном переводе прочел. Дважды. И даже на вопросы под звездочкой отвечает, которые, кстати, оказываются слишком легкими. От Ким Сынмина он ожидал большего.       Его тихий смешок оказывается очень громким для того самого Ким Сынмина, который тут же смотрит в его сторону и вскидывает бровь, завидя улыбку.       — Господин Хван, у вас вместо теста лист с анекдотами? — голос Сынмина все такой же тихий, но Хенджин вслушивается в него, вгрызается натренированным псом, выуживая оттуда раздражение. И когда их взгляды вновь встречаются, то он понимает: не ошибся. Сынмин бесится, хотя под маской вечного спокойствия этого и не видно. Но эмоциональный Хенджин видит это, чует, резонируя. И потому улыбается еще шире.       — Наверное, выдали мне по ошибке? — Хван дерзит. Омега прикусывает губу от удовольствия, когда по аудитории прокатывается удивленный шепот.       Джисон же рядом смотрит во все глаза, даже тянется одернуть друга, но затем смотрит на то, какие взгляды посылают Хван и Ким друг другу, и предпочитает промолчать. Он знает это выражение лица омеги. Альфе как минимум... несдобровать.       — Тогда вы готовы сдать это недоразумение? — Сынмин скрещивает руки на груди и дергает уголком тонких губ. Что именно он назвал недоразумением — свой тест или саму работу Хенджина — считывается очень легко. Но омега на это лишь фыркает вновь громко.       — Разумеется, — конечно, ответ Хенджина не заставляет себя ждать, как и сам Хван, резко встающий и спускающийся по ступеням к преподавательскому столу. — Держите. Я могу идти?       Хенджин не отдает в протянутую руку работу, а кладет на стол рядом с Сынмином, нарочито громко шлепая листами по деревянной поверхности. И вновь глаза в глаза. Мурашки-разряды скачут по телу, море опять топит в себе, захлестывая с головой, но Хенджин демонстративно спокойно дышит и не отводит глаз, позволяя альфе рассматривать его лицо. Возможно, вся аудитория за ними наблюдает, но Хенджину сейчас глубоко наплевать. Он не моргнет, не отвернется, не сдастся и не даст увидеть, что сердце дрожит до последнего нерва, а в голове слишком много вопросов и злости. Он не даст этого увидеть Ким Сынмину, поэтому на надменный взгляд отвечает равной надменностью.       — Садитесь, — Сынмин первым разрывает их гляделки и, плавно обойдя Хенджина, сам садится за свой стол, длинными пальцами выхватывая работу из-под пальцев Хвана.       На удивленный вздох Хенджина Ким отвечает просто:       — Раз вы первый, проверю здесь и сейчас. При вас, — Ким поправляет очки и хмурится, приступая к анализу не очень ровного хенджинова почерка.       — Я могу отказаться? — Хенджин остается стоять. — Хочу узнать оценку вместе со всеми.       — Боюсь, что такого варианта не предусмотрено, — Сынмин не отрывается от ответов Хенджина. — Садитесь, господин Хван. Тем более, что у меня есть некоторые сомнения на ваш счет.       Хенджин вспыхивает и придвигает стул ближе. Когда он садится, то уже полыхает от негодования. Красной ручкой Ким оставляет пометки то тут, то там. И Хенджин ерзает, злится, набухает злостью, готовый вот-вот взорваться. Ведь он уверен, что ответил на всё правильно.       — Хммм... — Сынмин мычит и постукивает ручкой по губам.       — Что-то не так? — Хенджин закидывает ногу на ногу, пальцы в замок сцепляет на колене. От нервов собственный запах становится острее, и он морщится, чувствуя, как он смешивается с дурацким морем. Соль и сладость остаются на языке, раздражая в два раза сильнее. Весна Хенджина так не сочетается с летом Кима, но Хенджин всё равно дышит глубже с каждым разом и не замечает этого.       — Да, господин Хван, — Сынмин ведет ручкой по строчкам на листе, останавливаясь на предпоследнем вопросе. — Вы вообще читали работы Фрая?       — Да, все, что были указаны в списке с рекомендованной литературой по теме, — Хенджин вздергивает бровь. А лучше бы вздернул Сынмина. Пальцы покалывает, как хочется вжать ладонь в горло альфы. Клык опять чешет нижнюю губу, царапает, выдавая раздражение. Хенджин плох в контроле сильных эмоций. Переживает он их тоже тяжело. Что не ускользает от альфы, который только хмыкает.       — И что вы думаете о его школе? Как вам вообще идея архетипической критики?       Пальцы отпускают ручку и собираются в замок, на который альфа укладывает подбородок, а взгляд вновь наводится на Хенджина, заставляя почувствовать себя под прицелом.       — Что она имеет место быть, — Хенджин всем подрагивающим от злости телом ощущает, как капля пота бежит по спине, а волосы на взмокшем виске липнут к коже, но не сдается.       — А если поподробнее?       И Хенджин рассказывает поподробнее. Затрагивает заодно и теории Брюнетьера. Знает, что Ким спросит.       — Хмм... — Сынмин наклоняет голову и пристально смотрит. — Интересно.       — Я ответил неправильно? — Хенджина это уже порядком бесит.       — Да нет, — Сынмин снова смотрит в его лист. — В том-то и дело, что ответили правильно. Вот только за всё это время я за вами интерес к литературоведению не наблюдал.       — Так купите новые очки, — Хенджин выпаливает раньше, чем думает. Громко. Четко. В аудитории, кажется, больше никто не дышит. Сынмин же поднимает взгляд. И стекла его кристально чистых очков очень недобро поблескивают.       — Всенепременно, господин Хван. Благодарю за совет, — Сынмин усмехается. — А пока я буду их покупать, вы подготовите еще один доклад и сдадите мне его до конца следующей недели. Там у вас коллоквиум у преподавателя Ли, а вот после... Как раз будет время подготовить. Давайте про Париса, а то с французским литературоведением у вас как-то не сложилось. Ответ слабоват. Не забудьте про его понимание произведений героического эпоса как выражение “народного духа”.       — А что еще вам сделать? — Хенджин наклоняется к нему. Щеки вспыхивают. И он шипит, видя, что на листе стоит оценка — 97. Но Сынмин переворачивает лист и смотрит с нескрываемым превосходством.       — Ничего. Только доклад, — Сынмин усмехается.       — А вы вообще право имеете?! — Хенджин отказывается сдаваться так просто. Вены пульсируют, он чувствует, как сердце гневно бьется, а ноздри раздуваются от гнева. Вот только этим он море поглубже в легкие загоняет, и от этого звереет еще больше.       — Имею, конечно.       — А иначе что? — Хенджин царапает ногтем штанину. Дырявые в современной модной манере джинсы готовы стать еще дырявее под таким натиском. Но Хенджин не замечает этого, заводясь лишь сильнее с каждым спокойным выдохом и вдохом альфы.       — Недопуск, а нет экзамена — нет диплома, — Сынмин пожимает плечами и окидывает взглядом аудиторию.       — Слушайте, — Хенджин доходит до точки. — Может, вам отсосать? У вас недотрах, что вы такой, аспирант Ким? Я вам шлюху оплачу, если надо. Вы только от меня отъебитесь.       — Господин Хван, — Сынмин выслушивает это, не меняясь в лице. — Не переживайте за меня. Лучше к пятнице работу принесите.       — Да пошли вы... — Хенджин шипит в лицо альфе, так, что только он слышит. Но у Сынмина никаких изменений: всё такой же холодный взгляд, мягкая улыбка и прокрадывающийся по венам размеренный голос.       — Да лучше вы идите, — мимолетно сощурив глаза, Сынмин улыбается Хенджину. — Свободны. И до встречи в пятницу.       Тишина вновь разъедает горячий воздух между ними. Из звуков — только тяжелое дыхание Хвана и шелест ручек, прилежно выводящих ответы на кимсынминовские вопросы. Хенджин считает. Одна секунда... Вторая... Третья... Четвертая...              Успокоиться шансов не предвидится, поэтому он забирает свои вещи и покидает аудиторию. Дверью не хлопает. Но зачем-то с силой бьет кулаком в стену.       Боль пронзает насквозь.       — Блять!       Хенджин крючится, обхватывая второй рукой ладонь, сжимает тут же покрасневшую кожу, а на глазах выступают слезы. Феромоны взрываются, разнося аромат цветущей сливы на весь этаж, а Хенджин продолжает прижимать руку к груди.       Абсолютно отвратительное поведение, присущее альфам. Глупое. Разрушительное. И Хенджин кусает губы от злости, но вновь бьет стену. Потому что не знает, куда деть всё то, что в нем сейчас разворотил Ким Сынмин.       — А если она тебе ответит?       Смех за спиной предотвращает еще один удар.       Но Хенджин слишком сильно погружен в свою ярость, чтобы поддаться легкости в чужом тоне. А еще это совсем не тот человек, которого он сейчас хотел бы видеть.       — Уйди, Минхо-хен, — Хван не поворачивается к нему, собирает разбросанные собственные тетради, неаккуратно и агрессивно запихивая их в сумку.       — Ты обронил, — Минхо не отвечает. Он садится на корточки рядом и кидает в сумку Хенджина укатившуюся ручку.       — Ага, спасибо.       Пальцы подрагивают от злости и боли, пока Хенджин дерганно пытается закрыть сумку и сорваться с места.       — Хенджин? — ладонь Минхо оказывается на его горячих из-за удара костяшках. Хван отскакивает от прикосновения и от альфы, вжимаясь в стену. Рычит.       Эмоции совсем отказываются заползать под контроль. Омега щетинится, а глаза дикими становятся, заплывают от взорванного внутри вулкана.       Минхо делает шаг назад и раскрывает ладони, выставляя руки вперед. Безопасный жест. Но не помогает от слова совсем.       — Хенджин, — альфа еще раз зовет по имени, спокойно, ровно. Голос абсолютно не меняется, феромоны не выпускает и шаг назад делает, давая пространству и воздуху между ними помочь Хвану почувствовать себя в безопасности и успокоиться.       — Извини, я... — хриплый голос, Хенджин весь мокрый от полыхающего пламени, но он больше не рычит. Разумная его часть понимает, что сейчас не Минхо причина его злости. Хотя из-за Хана он бы и на Ли позлиться мог.       Мог бы, но сейчас из-за Ким Сынмина он просто в ярости.       — Нормально, — Минхо убирает руки в карманы куртки, но не подходит ближе. И не уходит. — Что тебя так разозлило?       — Твой друг, — рычать Хенджину снова хочется.       — Ким Сынмин? — Минхо сперва растерянно хлопает глазами и выпячивает губы удивленной уточкой. — А... А-а-а... У вас был тест? Что он сделал?       — Обвинил в том, что я не интересуюсь литературоведением и дал дополнительный доклад, — Хенджин цедит сквозь зубы. Сливовый сад вновь распускается, и Минхо морщится от сильного выброса феромонов.       — Это он может, — Ли усмехается, но тут же стирает улыбку, когда омега раздраженно дергается и снова показывает клыки. — Но он имеет право. Да и баллы дополнительные будут.       — Ебал я эти баллы, — Хенджин раздраженно фыркает. — Что я ему сделал, что он прикапывается ко мне постоянно?       — Понравился, — Минхо усмехается, очевидно, не подумав.       Но Хенджин от этих слов немеет, распахивая в ужасе глаза и вжимаясь в стену. Одна только мысль, что он может понравиться альфе, понравиться Ким Сынмину доводит до панической тошноты.       — Я шучу, Хенджин, — Минхо вновь реагирует на его состояние, вновь пытается его успокоить. — Он просто человек... Сложный. И немного вредный.       Ли пожимает плечами.       — А мне теперь что с этим делать... — Хенджин обессиленно сползает по стене. Эмоции всё еще бушуют, но сил не остается держаться на ногах.       — Просто сдать и забыть, — Минхо вновь жмет плечами. — Он решил, что тебе будет полезно изучить эту тему. Может быть, он и прав?       — Идите вы все... — злость закипает вновь, но Минхо на нее не реагирует, заинтересованно поглядывая на дверь, из которой совсем недавно вышел Хенджин.       — А ты не знаешь... — Минхо мнется, и Хенджин смотрит на него внимательно, ожидая вопрос. Но чутье подсказывает, что лучше челюсть посильнее стиснуть, иначе не сдержится и бросится на альфу. — А Джисон скоро выйдет?       Обратный отсчет.       Ноль.       Взрыв.       Хенджин вскакивает на ноги и, подобрав вещи, уносится из университета, оставляя ринувшегося за ним Минхо позади. Оставляя Джисона, у которого теперь своя жизнь без Хенджина и которого теперь ждет не Хенджин, а Ли Минхо, позади. Оставляя Ким Сынмина, которого Хенджин теперь ненавидит, позади.       Хенджин хочет оставить всё позади, но голос в голове шепчет, что завтра всё равно наступит. Опять.

***

      И, к сожалению, завтра действительно наступает. Как и послезавтра.       — Где Ким Сынмин? — Хенджин раздраженно сжимает ручку двери кафедры зарубежной литературы. В пыльном кабинете только Минхо, который удивленно поворачивается на его прожженный огнем голос.       — Хенджин? — Минхо кладет на стол бумаги, которые перебирал, и делает шаг к омеге, но тот отскакивает тут же. Дверь оказывается без поддержки и стремительно летит к закрытию, намереваясь хлопнуть на весь коридор, но Хенджин в последний момент успевает ее поймать. Почти что платит прищемленным пальцами за то, но в последний момент Минхо успевает подставить руку и смягчить удар.       Альфа внимательно рассматривает его, и Хенджин раздраженно дергает плечом, а потом запахивает кардиган, как будто это убережет от такого пристального взгляда альфы. Хенджин на физическом уровне чувствует, как глаза Минхо сканируют его тело от кое-как напяленных кроссовок до неряшливо собранных в хвост волос: вслед за взглядом Ли табун мурашек проносится по телу Хенджина, и это заставляет поежиться и сильнее вжаться лопатками в стену. Слишком пристально. Наверняка видит круги под глазами, лопнувшие сосуды в глазах, трещинки на губах. Но Хенджин все равно вздергивает подбородок и гордо смотрит прямо в шоколадные глаза альфы.       — Ты в порядке? — вот только со следующим вопросом Минхо оказывается слишком близко, и Хенджин задерживает дыхание, с паникой в глазах пялясь на альфу. Слишком откровенно. Слишком прямо спрашивает. Хенджин чувствует, как паника прихватывает липко за горло, пока Минхо продолжает стрелять в упор вопросами.       — Тебе нужна помощь? Джисон тебя искал в среду после теста. Долго тебе звонил, не уходил без тебя. Но ты не ответил... Он очень переживал.       — С каких пор дела Джисона — твои дела? — Хенджин меняется в лице тут же. Вместо растерянной беззащитности — сейчас цедит каждое слово, позволяя злющей и ядовитой обиде расползтись жижей по всему телу.       — Я просто тогда был рядом, — Минхо спокойно смотрит на него и отходит на пару шагов назад, чем Хенджин сразу же пользуется: дышит глубже. — Твой друг волнуется за тебя.       — Аспирант Ли, — Хенджин устало прикрывает глаза. Сил бороться еще и с Минхо у него просто нет. — Пожалуйста, скажите, где аспирант Ким.       Минхо раскрывает губы, намереваясь что-то добавить, но затем вновь поворачивается к своим бумагам.       — В библиотеке, — голос всё такой же ровный, но на Хенджина он больше не смотрит.       — Спасибо.       Хенджин закрывает дверь. В кабинете остается один Минхо, а у Хенджина внутри остается вина после этого разговора, но он гонит ее куда подальше, а заодно подгоняет себя. Библиотека. Ему нужно в библиотеку. Срочно.       Основные занятия уже закончились, напряжение рабочего и учебного дня потихоньку скрадывается наваливающимися теплыми сумерками. Небо розовыми отблесками стучится в окна, даря ощущение свежести. Но Хенджин не смотрит в окно, проносясь мимо красоты.              В кармане вибрирует телефон, и даже на экран смотреть не надо: Хенджин прекрасно знает, от кого там несколько десятков сообщений.       Джисону он не отвечает со среды, хотя тот сходит с ума. Наверняка сходит. Особенно после теста Ким Сынмина, побега Хенджина и того, что Хван не выходил на связь. Хенджин и не выйдет. Пока не решит одну проблему.       В библиотеке отчего-то слишком людно, хотя вечер пятницы. Но Хенджин хмыкает и сканирует помещение и студентов в нем. Всё не то и не те.              Столы заняты, тишина почти гробовая, лишь несколько перешептывающихся студентов по углам, но и они не рискуют: замолкают быстро, стоит библиотекарше только бровью повести в их сторону.       А за окном...       Хенджин на секунду смотрит в высокие окна. Там закат взрывается под весенний ветер. Деревья на фоне розового неба качает из стороны в сторону с такой силой, будто сейчас же всё помещение наполнит страшный треск ломающейся древесины, и от этого становится тревожно: ветер такой сильный и шумный, а ветки хлещут по окнам библиотеки, грозясь и их разнести на осколки. Но всем, кажется, всё равно. Кроме замершего Хенджина.       — Хенджин, вы что-то хотели? — библиотекарша его, конечно, знает. Слишком много часов Хенджин провел здесь. Особенно на первом курсе. Учитывая их давнее знакомство, Хенджин посылает ей улыбку. Вот только это пустая улыбка. Она нужна лишь в качестве приветствия. Он не вкладывает в нее никаких эмоций. Формальность. Автоматизм.       Потому что мозг подсказывает, что женщина может быть полезна.       — Здравствуйте, — он отрывает глаза от неба и смотрит на улыбнувшуюся ему женщину. — Я ищу аспиранта Ким Сынмина. Мне сказали, что он здесь.       — Да-да, — библиотекарша улыбается, шепчет слова, радуясь, что может быть полезна. — Он пошел в ряд с античной литературой.       Хенджин отрывается от ее стойки и тут же скрывается за стеллажами. Теряет много, очень много очков в глазах женщины, потому что даже не говорит "спасибо".       Хотя стоило и самому догадаться, где будет пылиться Ким Сынмин.       Поэтому как-то даже не очень удивительно, что женщина оказывается права. Самый пыльный и дальний угол — угол Ким Сынмина. Здесь тишина еще более гробовая.       Самого же Кима Хенджин находит на полу, обложенного пыльными книгами, с очками на носу и со сведенными черными бровями. Единственная странная деталь — галстук, который обычно идеально туго завязан и обхватывает шею, сейчас расслаблен, а первые пуговицы белой рубашки расстегнуты. Пиджак отброшен на спинку ветхого стула, который, очевидно, используют вместо лестницы для поиска книг на верхних полках.       Хенджин стопорится, окидывая альфу взглядом, теряясь на мгновение от разрушенного собранного образа, который привычно бельмом на глазу, подчеркивает идеальную собранность альфы. Но Хван быстро приходит в себя и делает уверенные шаги вперед, на которые Сынмин, погруженный в чтение, реагирует не сразу. А когда альфа всё же обращает внимание на них, то оказывается уже поздно.       — Вот.       Хенджин выставляет руку вперед и кидает на колени Киму папку с бумагами. Сынмин дергается на голос, но быстро возвращает привычную холодность и поднимает черные глаза вверх, смотрит прямо на омегу.       — Здравствуйте, господин Хван, — Сынмин осторожно подтыкает закладку, выуженную из лежащего рядом портмоне, и откладывает книгу, беря в руки бумаги Хенджина. — И что это такое?       Сынмин наклоняет голову и смотрит на омегу, кусающего губу и прикрывающего глаза в раздражении. Хенджин сам не замечает, как начинает дышать чаще: море в крови растекается, шелестя в ушах. Но Хенджин концентрируется на холоде в глазах альфы.       — Доклад. Как вы задали, — он чеканит слова, намереваясь уйти, но Сынмин вздергивает удивленно брови и перелистывает пару страниц результата ночных трудов Хенджина.       — Подождите, господин Хван, — Сынмин хмурится и внимательно смотрит на одну из страниц.       — Там всё, что вы просили, — Хенджин раздраженно цокает языком. Нога сама собой начинает ритм отстукивать, подергаясь, как у нервного кролика.       — Я так не думаю, — Сынмин переворачивает еще одну страницу, а затем еще и еще. — Я же просил вас не забыть про народный дух. И где это? Это основы теории, о них нужно было написать еще в самом начале, а не на десятой странице в двух словах. Вы всё еще считаетесь одним из умнейших студентов?       — Ну что вы... — Хенджин забирает протянутые ему бумаги из длинных пальцев альфы. — До вас мне далеко.       — Да я уж вижу, — Ким качает головой и гладит двумя пальцами корешок одной из пыльных книг, которая лежит на его вытянутых длинных ногах.       — И что мне делать? — Хенджин с каждым словом дышит всё быстрее, быстрее и быстрее.       — Всё то же. К следующей пятнице принесите мне этот доклад, — Сынмин вытягивает губы в своеобразной поцелуйной манере, будто думает усиленно. — Давайте сразу здесь, в библиотеке встретимся, чтобы вы меня не искали и не отрывали от чтения. Я буду ждать вас, скажем...       Сынмин смотрит на часы на запястье. Конечно, не на экран телефона.       — Как сейчас. Я буду ждать вас примерно в это время, — альфа кивает сам себе. — В пять часов. Ровно.       Хенджин закатывает глаза. Слова "примерно" и "ровно в пять" не сочетаются ни разу. Но он лишь кивает и лихо разворачивается на пятках, не прощаясь.       Шелестящее "до свидания, господин Хван" последней каплей втекает в его разум.              Полки скрывают его быстрые шаги и дрожащие плечи.       Грудь разрывает от тяжелых выдохов, пальцы комкают листы доклада.       Хенджин идет все быстрее и быстрее. Срывается. Дверью библиотеки хлопает так, что наверняка слышно в секции античной литературы.       Все наработанные у библиотекарши очки рассыпаются в пыль.       Но Хенджин продолжает идти. Телефон опять в кармане вибрирует.       Запахи становятся острее. Тошнит. Голова кружится.       Хенджин почти рычит.       Его план.       У него был план. Отличный план. Надежный план. Простой. Над реализацией которого он сидел без сна почти двое суток. Сразу, как только хорошенько избил дома подушку после неудачного избиения стены.       Но план был.       Сдать доклад и забыть.       Как, собственно, чертов Ли Минхо и предлагал.       Но чертов Ким Сынмин!       Хенджин не думает, что сам забыл о теме, сказанной тогда, когда он уже достиг точки кипения. Не думает о том, что будь он на месте Кима, то тоже бы поинтересовался, а где то, о чем его просили.       Хенджин не думает. Он ненавидит.       Сильно. С особым, глубоким, почти извращенным упоением представляя, как в животном порыве он вжимает Сынмина в стену и впивается клыками в шею, тонкую, изящную. Не свойственную альфе. Чтобы тот скулил и жалко дергался, умоляя пощадить, но Хенджин не сделает этого, пока не вгрызется в плоть, не выпьет всей крови. Как Сынмин методично пьет его.       Хенджин рычит, накручивая себя все сильнее, проигрывая всё больше и больше неправдоподобных сценариев, а заодно... и ненавидя всё сильнее.       — Хенджин!       Знакомый голос. Знакомое прикосновение. Знакомая клубника бьет по носу, сворачивая желудок в спазме.       Джисон преграждает путь, держится за плечи, но отскакивает, когда Хенджин смотрит на него и рычит.       Хван скалится. Но испуганные глаза Джисона — как сильная пощечина.       Хенджин прячет зубы, собирая последние силы и крохи самоконтроля.       — Уйди, Джисон! — омега норовит промчаться мимо. Хенджину нужен воздух. В его легких слишком много моря. Оно топит, не подпуская спасительный кислород.       — Нет! — Джисон снова его ловит. — Не пущу!       — Джисон... — Хенджин стискивает запястье, когда сам Хан норовит его схватить посильнее.       Крик Джисона остается царапиной на сердце, но в моменте Хван не замечает этого, откидывая руку. Но Хан не сдается, вновь бросаясь. Отчаянно, как под поезд, несущийся неумолимо. И они почти сцепляются, несколько шагов остается, несколько неловких движений до того, чтобы кубарем покатиться по ступеням на выходе из университета.       Но Хенджина ловят за плечо, уберегая тем самым от падения и Джисона.       — Успокойся.       Давящее.       Ноздри Хенджина бешено раздуваются, а в глазах сильнее разливается красная пелена. Омега внутри скулит, чувствуя испуганный запах Джисона и давящие феромоны альфы за его спиной. Но Хван дергает плечом, пытаясь избавиться от сильной хватки, вырывается изо всех сил. Этот запах кофе вперемешку с переспелой испуганной клубникой Джисона делает только хуже.       — Ты его теперь везде с собой таскаешь? — он смотрит Джисону прямо в глаза. Со злобой. С ненавистью.       У Хана дрожит губа, а в уголках глаз появляются слезы, но он все равно держится за Хенджина и не отпускает.       — Мы вместе шли, он предложил подвезти меня. Тебя, кстати, тоже. Хен сказал, что ты в библиотеку ушел. А я пошел за тобой. Ты мне не отвечаешь со среды, нормально не говоришь со мной больше недели! Разве я мог не пойти к тебе, когда узнал, что ты наконец-то объявился?! Разве я могу не беспокоиться о тебе, Хен-и? — Джисон цепляется в очередной раз за него, пытается прижаться ближе. Но Хенджин рычит, чувствуя все еще руку альфы на своем плече. И это пугает Джисона. А Минхо оттого и держит крепче.       Замкнутый круг.       Хенджин разрывает его первым. Выкручивается, отталкивая Джисона. Но Минхо успевает раньше: ловит, прижимает к себе.       И большего Хенджину и не нужно. Удар в самое сердце. Бомба, брошенная точно в цель и разорвавшая на миллион кровавых кусков.       — Я думал, ты... — Хван смотрит только на лучшего друга. — А ты теперь с ним.       — Хенджин, ты торопишься с выводами, — Минхо держит руку на плече Джисона, оберегая, но все равно пытается сделать шаг к разъяренному омеге.       — Конечно! — Хван заливисто смеется, запрокидывая голову. — Конечно, я тороплюсь с выводами! Что могу я, своим омежьим мозгом, когда умные альфы знают всё лучше! А я-то, глупец, думал, что мы заодно, Сон-и...       То, что раньше было нежным обращением, теперь выплевывается в лицо посеревшему от бегущих слез Джисону, который инстинктивно жмется к Минхо и непонимающе смотрит на омегу. И от этого вида Хенджину только хуже.       — Нашел себе получше и поумнее? — красивое лицо Хенджина искажается от разрывающей сердце и разгрызающей взгляд пародии на улыбку. — Вот только от них, Сон-и, один вред. Они всё портят! Они рушат всё, к чему прикасаются. И ведь ты...       Хван рвано вталкивает в себя воздух, прерывая свой монолог. Щеки горят, сердце бьется так стремительно, разгоняя кровь всё быстрее и быстрее. Секунды одуматься просто нет.       — Ведь ты говорил, что ненавидишь их... Их всех! — Хенджин глотает слова, язык заплетается, когда он пытается говорить еще быстрее. Сказать всё, что на сердце. — Ведь ты клялся, что никогда... Никогда не влюбишься в них.       Глаза Джисона расширяются, а поток слез прерывается. Губы размыкаются что-то сказать, но рот вновь закрывается, и он испуганно смотрит то на Хенджина, то на Минхо, чье лицо не меняется в своем спокойствии и уверенной хладнокровности. Он пристально смотрит на омегу в нескольких шагах от них, будто в любую секунду готов броситься и поймать, подхватить.       — Ты предатель, Хан Джисон, — тяжелый выдох Хенджина, с которым он говорит это, оказывается пулей, попадающей точно в цель.       После этих слов Джисон не помнит себя. Боль взрывается гнойным надывом. И он говорит то, от чего Хенджина сгибает пополам.       — Знаешь, Хенджин, — Джисон делает резкий шаг вперед, и Минхо движется вместе с ним. Инстинктивно. Хван просто не может поверить своим глазам, но Джисон не дает ему разразиться возмущением и новой тирадой — он сам продолжает говорить:       — Не все такие же, как Минджун. И не со всеми обходятся, как с тобой. Бросают не всех. А кого-то даже любят!       Джисон жалеет о сказанном, как только последний звук срывается с губ. Хван по глазам это видит. Но Хенджин сам уже корчится от боли. И это тоже видно по глазам. Они у Хенджина вспыхивают последней яркой вспышкой — и потухают.       Хенджин задыхается, обхватывая себя руками, спотыкается, бросается с места, хлопая дверью.       — Хенджин!       Джисон бежит за ним. Вылетает за ворота университета сразу же, следуя за пепельной макушкой, несущейся к автобусной остановке.       — Хенджин! — Джисон кричит, не жалея горла. Дерет связки, распихивает людей, стараясь успеть, добежать, остановить.       — Хенджин! — его истошный вопль тонет в урчании отъезжающего автобуса, в который только что влетел Хван.       Хан видит, как Хенджин падает на сиденье, как прижимается виском к стеклу, пока автобус едет все дальше и дальше. Но Джисон успевает увидеть и то, как Хенджин в один момент ломается, утыкаясь лицом в ладони, а его плечи начинают дрожать.       Рыдания сотрясают омегу, и Джисон, продолжающий звать лучшего друга по имени, плачет вместе с ним, пока плеча не касается теплая рука.       — Джисон-и... — Минхо садится на корточки рядом. Осторожно накидывает на плечи омеги свой пиджак и протягивает брошенный у ворот университета рюкзак Джисона.       — Хен... — Хан смотрит беспомощно на Минхо и снова проваливается в рыдания.       Минхо лишь поджимает губы и хмурит брови, не сводя глаз с содрогающегося в всхлипах омеги.       — Пойдем, Джисон. Уже холодно и поздно. Я отвезу тебя домой.