За пыльными книгами и гордыми сердцами

                            — Это аванс, крошка Сон-и. Так что ты уж постарайся завтра.              — Хен...       Хенджин не может поверить своим глазам, когда перед ними разворачивается трагедия по меньшей мере древнегреческого масштаба.       Сердце лопается от взрыва боли: губы Джисона на губах Минхо, и это довольное, мягкое выражение лица. Эти взгляды друг на друга.       — Да вы издеваетесь?!       У Хенджина не получается сдержать желчный шепот. И он не в силах вынести прямой и полный острого шока взгляд Хана, поэтому с силой и злостью хлопает дверью и срывается с места.       Вообще-то он хотел найти Минхо, чтобы поговорить. Почему-то хотелось поговорить сперва именно с этим альфой. Дело ли в той беседе в день спасения течной задницы Хана и разделенной пачке сигарет или в том, что Хенджин хотел прощупать почву основательнее, чтобы понимать, в кого вляпался Джисон. Или же в совершенно иррациональном желании извиниться за учиненный скандал, свидетелем которого стал Ли... Хенджин не знал. Как и не чувствовал себя виноватым (так он говорил себе несколько злых и бессонных ночей подряд), но почему-то казалось, что извиниться всё же надо.       Конечно, как и надо было поговорить с Джисоном. И Хенджин честно хотел это сделать. И очень скучал, несмотря на то, что все эти многометровые стены он возвел собственноручно.       Искусно приманенное одиночество сводило с ума своим отчаянием, но выбраться из него Хенджин не мог: у него просто не было сил, а хвататься за руку, протянутую Джисоном, стучащим в дверь его квартиры на протяжении часа, он, погрязший в этой болезненной противоречивости, просто не хотел. Хенджин в тот день был дома, но не смог открыть. Не хватило смелости. Он слышал, как отчаянно Джисон стучался и звал его, пока соседи не пригрозили полицией. Но неимоверная жалость к себе взяла его в тиски и не давала пошевелиться. Хенджин мог только плакать горячими слезами от разъедающего чувства обиды на весь мир. Почему он такой?       Ответа Хенджин не знал, но позволял ситуации заходить всё дальше и дальше, лишь углубляя эту черную пропасть в груди, которая затягивала его самого всё глубже и глубже, отрезая от всего остального мира.       Почему всё так?       Даже сейчас попытка всё наладить обернулась новым потоком злых слез.       Хенджин не видит дороги, когда на ходу трет красные глаза ладонями и, ожидаемо, налетает на препятствие.       — Извините...       Хенджин не разбирается, перед кем кланяется. Да ему, собственно, и всё равно. Он тупит горящие глаза и старается обойти хозяина налакированных туфель.       — Господин Хван? — тихий, шелестящий голос проходит холодным ветром по позвоночнику, заставляя вздрогнуть всем телом. — Вы в порядке?       Голос Сынмина становится даже громче, теряя привычную серую бесцветность.       — Д-д-а, да, — Хенджин нервно дергает плечом. Ему вообще нет дела до того, перед кем он стоит. Лица Сынмина он даже не видит, и желания копаться в оттенках его голоса у него нет никакого. — Извините.       Хенджин делает шаг влево, и лакированные туфли синхронно двигаются, уступая безмолвно дорогу.       Хенджин снова летит вперед, оставляя позади всё. В том числе и запах моря, который осел солеными каплями на щеках вместе со слезами. Но Хенджин не осознает этого, продолжая лишь упорно бежать вперед. Домой. Туда, где темно. Где никого. Только он сам. Туда, где безопасно. Где не ранят. Пока он сам не станет себе врагом и не воткнет наточенный для защиты нож себе в сердце.       Оказавшись в блаженной темноте своей комнаты, Хенджин затягивается сигаретой, прижимая ее дрожащими пальцами к губам. Окно настежь — и вечерний воздух липнет к щекам. Казалось, что майский ветер должен дарить прохладу, но вопреки этому Хенджину нестерпимо жарко. Так жарко, что пот начинает бежать по лопаткам… Он рывками стягивает с себя футболку. Ветер теперь мажет по ключицам, и Хенджин вздрагивает, обнимая себя руками. Сигарета тает между исходящими дрожью пальцами, а слезы снова катятся по щекам. Почему он такой несчастный?       В темноте загорается и начинает вибрировать телефон. Хенджин оборачивается через плечо и не двигается с места.       Три звонка от Джисона. Три звонка от мамы. И так по кругу.       Хенджин тушит сигарету, не докурив. И выключает телефон.       Ему еще нужно подготовиться к коллоквиуму у аспиранта Ли.

***

      — Так-так, успокоились, расселись, посмотрели на меня, — Минхо хлопает несколько раз в ладоши, привлекая внимание галдящих студентов. — Давайте настроимся на работу. Раньше сядем — раньше выйдем.       — Разве так не про тюремный срок говорят? — один из студентов прыскает в кулак.       — И про него тоже, господин Чон, — Минхо усмехается своей привычной кривой улыбкой. Глаза альфы блестят ярко, когда он осматривает аудиторию пристально, будто гипнотизируя каждого. Постепенно все замолкают, и воцаряется тишина. Минхо довольно щурится, как кот от солнечного света, и, опираясь на край своего стола бедрами в классических брюках, начинает спокойно говорить.       — Как вы, я надеюсь, помните, у нас с вами сегодня последнее занятие, — по аудитории проносятся несколько грустных «уу», отчего Минхо лишь шире улыбается. — Ну-ну, такова жизнь. И сегодня у нас с вами коллоквиум. Больше месяца мы с вам блуждали по лабиринтам литературоведческого мира и, я хочу в это верить, смогли выйти на свет. Мы проделали огромную работу, и давайте сейчас наконец-то попытаемся понять, зачем всё это было. Давайте попробуем рассмотреть, как литературные методы влияют на то, как мы читаем мировой текст. Формалисты, структуралисты, феноменологи — все они пытались ответить на один вопрос: где в произведении проходит граница между формой и смыслом?       Минхо уходит в разглагольствования, Данби смотрит на него с открытым ртом со своей первой парты, как, впрочем, почти все студенты в аудитории. Хенджин же, подперев щеку рукой, без особого энтузиазма следит за всеми этими мельтешениями со своего места в углу. Единственное, он чувствует, как к его макушке прикован взгляд одних шоколадных глаз с задних рядов, но Хван всеми силами делает вид, что не замечает, как Джисон смотрит на него. Он и не сел сегодня рядом с ним. Опять струсил.       Это паршивое чувство, но Хенджин с поразительным упорством растирает его, как пятно грязи по белой футболке, вместо того чтобы успокоиться и дать ему засохнуть, он елозит ногтем, марая всё большую и большую площадь. Поговорить с Джисоном было бы куда проще, чем видеть его огромные полные слез глаза и самому пытаться сдержать нервную дрожь, сжимая побелевшие губы.       Тем не менее, пара идет и Минхо продолжает вести беседу с каждым из студентов. Он делает это без давления и с легкой улыбкой, но с дотошностью хирурга препарирует каждого, вытягивая хотя бы одну здравую мысль из студенческого ответа.       — Хорошо. Если формализм — это «как сделано», а структурализм — «какие модели лежат под текстом», то где здесь место читателю? Этого вопроса мы пока не касались.       Он делает шаг в сторону доски, пишет крупно: phenomenology.             — Феноменология предлагает другой вектор: не «текст как вещь», а «текст как переживание». И давайте попробуем рассмотреть пример, который вы все так или иначе знаете. Мы с вами его даже пытались разобрать.       Он поворачивается к аудитории:       — «Улисс» Джойса.       Несколько тяжелых выдохов разносится по аудитории. Кажется, Хенджин слышал даже один скулеж.       — Да чего вы? — Минхо усмехается. — Это же кладезь всего! Философия, литература, культура! Здесь же всё, что скопилось за шатание человечества по Земле. А вы опять свое «ууу»... А вы присмотритесь к «Улиссу». Распробуйте его. Если читать с позиции формализма, мы видим эксперимент с языком. Если с позиции структурализма — систему мифологических повторов. А что, если применить феноменологический метод? Что остаётся главным — текст или восприятие читателя?       Минхо восторженно смотрит на студентов. В ответ он получает множество благоговейных взглядов, и Хенджин прекрасно понимает, почему они такие. Минхо хорош как преподаватель. И безжалостен, как лев на охоте. Поэтому сейчас он сканирует взглядом аудиторию, вычисляя следующую жертву.       — Хан Джисон, — в его голосе искрит улыбка, и Хенджин подскакивает на месте. Это очень сложный вопрос. Все взгляды сейчас устремлены на Джисона. Все, кроме Хенджина.       — Да? — дрожащий голос эхом разносится по аудитории, и Хенджин всё-таки не сдерживается — поворачивается на секунду, чтобы просто посмотреть на него.       Напряженный, бледный, без конца крутит ручку в руках и прикусывает губу, пока большие глаза замерли на альфе.             — Что скажете, Хан Джисон? — Минхо едва наклоняет голову, не сводя глаз с задрожавшего Джисона. — Как на ваш взгляд, где место читателя в мире Джойса?       — Эм… — Джисон несколько раз торопливо моргает и рассеянно поправляет прядь на лбу. Хенджин видит, как он нервно стучит ногой. — Эм... Если феноменология ставит в центр переживание… Тогда… тогда получается, что важнее не то, как Джойс строит текст, и не то, какие мифы он повторяет, а то, как читатель сам собирает эти куски опыта. Что он проживает вместе с героем… или даже вместо него.       Минхо слушает внимательно и едва заметно кивает. Но даже этого маленького жеста достаточно, чтобы голос Джисона стал разноситься увереннее по аудитории. Хенджин видит это всё, подмечает, и желчь вновь просится наружу, но трясущаяся нога Хан Джисона опять привлекает его внимание. И он смотрит на продолжающего мысль омегу.       — И… мне кажется, что при феноменологическом чтении «Улисса» главный смысл — не в структуре и не в форме. А в том, что читатель остается наедине с сознанием героя. Это почти… — Джисон хмурится, пытаясь нащупать подходящее слово. — Почти как поток опыта, который ты не анализируешь, а переживаешь.       Хан замолкает, опять начинает нервно крутить ручку, пока колпачок не слетает, замирая на краю парты.       В аудитории повисла тишина, и студенты смотрят то на него, то на Минхо, который взглядом застыл на омеге. Эта тишина почти переходит в неловкость, но Минхо отмирает и, моргнув быстро несколько раз, улыбается будто бы всем студентам, но на долю секунды его глаза снова мажут по Хану.       — Хороший ответ, — произносит он спокойно. — Очень. Вы уловили суть метода — не в определении, а в том, что он делает с читателем.       Минхо поворачивается к доске, чтобы вывести несколько слов рядом с феноменологией, в том числе и упомянутое Ханом «переживание».       Хенджин смотрит на тяжело дышащего и покрасневшего Джисона. Сердце сжимается, когда их глаза встречаются. Но Хван отворачивается первым, пытаясь наблюдать за альфой.       — Итак, продолжим. Что происходит с понятием авторства, если мы переносим фокус на переживание?..       Минхо вновь проходится очередью вопросов по студентам. И по неизбежной, но все же трагичной фабуле доходит и до Хенджина.       — Хван Хенджин, если считать Джойса наследником античной традиции, то как вы думаете: в «Одиссее» важнее автор — как носитель замысла, или путешествие — как переживание читателя? Где, по-вашему, проходит граница авторства между Гомером и Джойсом?       Хенджину нужно несколько секунд, чтобы хотя бы понять этот вопрос. Он сложный, и все в аудитории знают это.       — Думаю… — Хенджин смотрит в темно-карие глаза альфы. Сосредотачивает внимание на родинке на его носе: помогает сконцентрироваться на воспоминаниях о прочитанных книгах и исписанных страницах. Одиссея, бесконечная вода и кровь, а еще далекие разговоры о «чашах» и «кубках». От воспоминания об их споре с Ким Сынмином на одном из первых занятий жар приливает к щекам, и Хенджину становится сложно продолжать думать, но голос Минхо заставляет его вынырнуть обратно:       — Господин Хван? — Минхо дергает уголком губ. — Вы всё еще думаете?        — Извините, — Хенджин хмурится и быстро зачесывает нервным движением светлые волосы назад. — Да, Одиссея... Мне кажется, автор уменьшается по мере развития традиции. Гомер создает мир, Джойс — способ чувствовать этот мир. И в какой-то момент читатель становится третьим автором — тем, кто завершает оба текста. Тем, в ком текст сливается, достигая своей наивысшей точки — переживания.       Хенджин говорит спешно и так же резко замолкает, ожидая реакции на свои слова.       — Да, — Минхо задумчиво кивает, слушая его очень внимательно. — Это абсолютно так.       Коллоквиум идет еще около получаса, пока у каждого за спиной не останется хотя бы по одному ответу на вопросы аспиранта. Минхо дотошно проверяет всё по ведомости и в конце концов с широчайшей улыбкой хлопает в ладоши.       — Ну что? — Минхо восторженно смотрит на студентов. — Я поздравляю вас всех и себя тоже с завершенным курсом. Спасибо, что были моими первыми подопытными кроликами! Надеюсь, вам понравилось.       Минхо хихикает, и несколько ответных смешков прилетает в него. Хенджин бы тоже улыбнулся. Может быть. Если бы не был занят тем, что планировал, как бы поскорее сбежать отсюда. Ведь если с коллоквиумом получилось разобраться, то у него осталось еще одно дело...       — Всем зачет и все свободны.       Слова Минхо и аплодисменты студентов звучат отдаленно: Хенджин настолько погружен в мысли и шелест книг, что не заметил, как маленькая тень стала нависать над ним.       — Хен-н-и... Хен-н-джин... — голос Джисона. Ладонь Джисона на его плече. И Хенджин подскакивает на месте, дергаясь, как от электрического разряда.       — Черт... — он смотрит на омегу, клубника кислит на языке, а весь Джисон дрожит. — Сон... Джисон.       Хенджин поправляет себя и снова надевает маску, пытаясь уклониться от прикосновения, но Джисон стискивает его плечо, впиваясь пальцами.       — Мне нужно идти, Джисон, — Хенджин сгребает свои вещи, сваливая их в сумку, но рука с плеча не исчезает.       — Пусти, — он добавляет более раздраженно и не смотрит на нервно трясущегося омегу.       — Хенджин, пожалуйста, давай поговорим, а? — бледные губы Джисона подрагивают, и глаза стремительно наполняются слезами. Хенджин видит, как Минхо, застывший у своего стола, не сводит с них потемневшего взгляда. Хенджину бы очень хотелось разозлиться, но он просто не мог найти в себе силы сделать это.       — Джисон, — Хван сам снимает его руку со своего плеча, крепко удерживая за запястье. — Давай не сегодня. Хорошо? Мы поговорим, но сейчас я занят.       — Хенджин... — Джисон громко всхлипывает, и это заставляет сердце болезненно сжаться. — Я так больше не могу, Хенджин! Я скучаю! Пожалуйста!       Новый громкий всхлип привлекает внимание оставшихся в аудитории студентов, и Хенджин чувствует, как краснеют кончики ушей.       — Я тебя прошу, Джисон, — он говорит тихо, вымученно и устало трет полуприкрытые веки, но всё же поднимает голову, чтобы посмотреть в заплаканные и красные глаза Джисона, который от одного только зрительного контакта чуть ли не бросается ему на шею. Но Хенджин старается сохранить ровный голос. — Сон-и, пожалуйста. Я очень устал сейчас и занят. Давай поговорим в субботу, хорошо?       Хенджин не дожидается его ответа и встает, закидывая сумку на плечо, но все же не может сдвинуться с места и останавливается перед Джисоном.       — Х... Хорошо... — бледные губы вышептывают слова. И Хенджин, поджав собственные губы, может лишь сухо кивнуть и, огибая омегу, направиться к выходу.       Он так же кивает провожающему его взглядом Минхо и закрывает дверь аудитории, оставляя там только Джисона и Ли Минхо.       Хенджин спускается по ступенькам, почти не разбирая дороги. Гул студенческих голосов сплетается с шелестящими словами, полными слез. Лицо Минхо — серьезное, сосредоточенное — тоже маячит под веками, не давая покоя. Но Хенджин стискивает разболевшуюся голову, силясь прогнать их всех. Он больше не может думать об этом. Сейчас у Хенджина нет на это сил. И времени. Он разберется со всем после пятницы. Ведь в пятницу — последняя встреча с Ким Сынмином.

***

      — Одна, две, три... — Хенджин бормочет себе под нос, нервно перебирая страницы. Он топчется у входа в библиотеку, без остановки поглядывая на стрелку часов у себя над головой.       16:58       16:58       16:58...       16:59.       Когда все стрелки на циферблате приходят в движение и наступают долгожданные и одновременно пугающие 17:00, он решительно распахивает двери и шагает в залитую вечерним солнцем библиотеку.       Доклад на двадцать шесть страниц с «народным духом» на первой же жжется в руке.       Приветствие библиотекарши выходит слишком сухим: Хван лишь кивает и решительно идет в сторону дальних стеллажей, чтобы пробраться сквозь пыль к полкам с античной литературой.       Ожидаемо, Сынмин находится там же, где и в прошлый раз. Хенджин невольно замирает между шкафами, тайком рассматривая альфу сквозь промежутки полок.       Ким на полу вновь, и кажется, что ничего не изменилось за неделю и альфа так и не сдвинулся с места, проведя все семь дней здесь, обложенный книгами, с приспущенным галстуком и очками, съехавшими забавно на кончик носа. Будто древняя статуя, застывшая навеки веков.       Окно оказывается открытым, но шум машин с университетской парковки и крики студентов с футбольного поля будто бы разбиваются о непроницаемую броню из тишины и книг по Античности, которыми Сынмин отгородился от всего мира.       — Господин Хван, уже одна минута шестого, — Сынмин переворачивает страницу и не отрывается от чтения.       Хенджин же вздрагивает от его привычно бесцветного голоса и выходит из своего укрытия.       — Добрый день, аспирант Ким, — Хенджин распрямляет плечи и вытягивает руку с докладом: предпочитает приступить сразу к делу. Страницы неаккуратным порывом ветра касаются своим уголком белой рубашки на плече, и Сынмин всё же опускает книгу, чтобы посмотреть сперва на источник непрошенного прикосновения, а затем — и на Хенджина.       — Добрый, — Сынмин поджимает губы. Солнечные лучи причудливо отражаются от линз его очков, и Хенджину трудно из-за этого посмотреть ему в глаза. От ровной поверхности, блестящей холодом, неприятный мороз проходится по нервам: без глубокого взгляда лицо альфы кажется злым: губы тонко сжаты, а челюсти напряжены, на длинной и изящной шее вздувается вена...       Только спокойный запах моря дает понять, что альфу, конечно, ничего не может вывести из себя.       — Это доклад? — Сынмин всё же поправляет очки, стягивая наваждение с Хенджина. И снова его лицо кажется привычно-равнодушным, а Хенджин делает глубокий вдох, прежде чем уверенно кивнуть и передать листы альфе в руки.       — Хорошо... — Сынмин просматривает каждую страницу внимательно. — Ясно...       — Всё правильно? — Хенджин всё же нетерпеливо спрашивает, надеясь побыстрее избавиться от всего и наконец-то сбежать домой.       — Вы куда-то торопитесь? — Сынмин дергает бровью, не отрываясь от чтения.       — Вообще-то... — Хенджин чувствует, как начинает злиться от этого надменного ледяного тона.       — Кстати, как вы? — Сынмин отрывается от четвертой страницы и смотрит внимательно на омегу, сканируя его взглядом.       — Что? — вопрос вводит Хенджина в ступор. — Что вы имеете в виду?       — Как вы себя чувствуете, очевидно, — Хенджину кажется, что по наклону головы Сынмина и общему тону вопроса можно предположить, что в ответе он заинтересован не больше, чем в погоде за окном. Но тем не менее альфа ждет его слов и не возвращается к бумагам в руках.       — Во вторник вы плакали, когда чуть не сбили меня, — голос Сынмина до скрежета ровный. — Поэтому я спрашиваю, в порядке ли вы сейчас. И, кстати...       — Да? — Хенджин судорожно вспоминает носки блестящих туфель и привкус моря, который неожиданно ему мерещился до самого утра среды. Оказывается, это был Сынмин. Теперь он вспомнил их столкновение в коридоре, когда он вылетел с кафедры литературы.       А Сынмин тем временем намеревается продолжить.       — Кстати, я вас прощаю за то, что чуть не сбили меня и наступили мне на туфлю.       Ответ его, очевидно, не волнует, поскольку Сынмин, кивнув омеге, вновь возвращается к чтению, пока Хенджин стремительно закипает. И зачем было спрашивать, если никакой реакции этот язвительный альфа так и не дождался?       — Господин Ким, — Хенджин делает невероятно глубокий вдох, чтобы успокоиться и держать голос ровным.       — Слушаю.       Сынмин так и не отрывается от чтения.       — Может быть, вы сможете сообщить мне оценку позже? Или правки, которые нужно внести? Я не хотел бы беспокоить вас и стоять над душой, пока вы читаете...       Удержаться от колкости стоит Хенджину больших усилий, но он всё же робко выдвигает свое предложение, надеясь, что альфа прочитает между строк и всё же расщедрится отпустить его поскорее. Тяжелый запах книг бьет по носу, спутываясь с морскими волнами, и у Хенджина уже начинает кружиться голова. Но надежды на счастливое спасение мало, особенно когда Ким Сынмин снова смотрит на него.       — Хм... — Ким перебирает пальцами страницы. — Вообще-то можно. Да. Я сообщу вам оценку завтра утром. Можете идти.       У Хенджина глаза лезут на лоб от удивления, и он не верит своим ушам. Отпустил? Неужели?       Хван еще несколько секунд пялится на Кима, спокойно читающего его доклад, будто Хенджина здесь и нет давно. Но вскоре всё же берет себя в руки и делает шаг в сторону выхода, намереваясь сбежать как можно быстрее. Пока альфа не передумал.       — Да... Господин Хван!       «Черт!».       Голос Сынмина прилетает в спину, и Хенджин материт себя за каждую долю секунды промедления.       — Да, аспирант Ким? — повернуться приходится с вежливым выражением лица. И как-то не закатить глаза.       — Будьте осторожны по пути домой, пожалуйста, — Сынмин окидывает его рентгеновским взглядом. — Не врежьтесь еще в кого-нибудь.       «Да пошел ты».       Хенджину стоит годового запаса нервных клеток, чтобы не плюнуть это альфе в лицо. Но каким-то чудом ему удается снова сдержаться и ничего не ответить, а лишь молча раствориться между книжными полками, оставляя Сынмина в тишине и книгах, в мире мертвых слов и замерших битв.       Хенджин уходит стремительно, но с каждым шагом его начинает трясти от злости и возмущения лишь сильнее. Этот альфа.... Хван стискивает кулаки, а сдержать рык стоит ему больших усилий. Этот альфа...       Пока он проносится мимо полок, взгляд цепляется за знакомые названия книг, и рука уже тянется схватить «Старика и море» — излюбленное, заученное почти наизусть. Хенджин всегда к ней возвращается, но сегодня от одного только упоминания моря его начинает укачивать, и он вынужден ускорить шаг.       Дверь библиотеки он высматривает на горизонте, как заплутавший в темном лесу путник. Спасительный свет прямых лучей и чистый воздух, не забитый десятилетней пылью вот-вот должны наполнить легкие, и Хенджин уже предвкушает первый свободный и легкий вдох.       Он уже заготовил даже красивую фразу, чтобы попрощаться с библиотекаршей. Свобода и спокойствие вот-вот наступят, и Хенджин решительно несется к ним, оставляя всю злость там, далеко между обшарпанными полками, у ног склонившегося над листами Ким Сынмина.       А еще завтра он помирится с Джисоном. Обязательно помирится.       С каждым новым шагом к Хенджину возвращается способность ясно мыслить, и внутри вместе с ней разливается жгучая тоска. Ему так не хватает Джисона. Может быть, Хенджину стоит помириться с ним уже сегодня?       Ему кажется, что стоит, поэтому, как только выйдет из библиотеки, он намеревается сразу направиться к нему.       «Внимание. Внимание. Внимание»       Воздух разрезает звук сирены, и Хенджин замирает в нескольких шагах от двери. Он уже тянул пальцы к ручке, но так и замер. По спине прошелся холод. Все вокруг в одну секунду застыли, ожидая, что будет дальше.       Несколько раз моргнул свет — и снова раздался голос из колонок у него над головой.       «Внимание. Внимание. Потеряна связь с центральным сервером безопасности.       Система переходит в локальный режим защиты.       Все двери внешнего доступа заблокированы до восстановления соединения.       Просьба не покидать здание и ожидать разрешения администрации».       Хенджин не понимает ни слова, но пальцы всё же обхватывают холодную ручку двери. Сжимают. Тянут.       Заперто.       Хенджин снова дергает, прикладывая силу. Не поддается.       Объявление повторяется, и все смотрят на него, застывшего у закрытой двери.       — Что же делать? — библиотекарша начинает копошиться за своим столом и пытается кому-то дозвониться. Хенджин слышит ее тяжелое дыхание, противный писк кнопок телефона и гудение лампы в обвалившейся на читальный зал тишине.       Телефон не работает, но женщина не перестает пытаться.       — Дай я!       Хенджин чувствует толчок в плечо — и теперь вместо него перед дверью здоровенный альфа, от которого терпко пахнет розмарином и потом. На бомбере вышито название университета и их футбольной команды. Альфа резко, со всей силы дергает дверь, заставляя ту забренчать.       — Господин Чон, ну-ка успокойтесь! — библиотекарша встает из-за своего стола и строго смотрит на футболиста.       — У меня тренировка! — альфа снова дергает дверь, отчего та грохочет.       — А у нас внештатная ситуация! — библиотекарша старается говорить спокойно, но истеричные нотки в ее голосе всё равно прорезаются. — Успокойтесь. Администрация сообщила, что скоро со всем разберется.       Студенты начинают шептаться, выползая из углов библиотеки. Хенджин обводит их скачущим взглядом, с трудом концентрируясь на лицах. Звуки сливаются в карусель, заполняя всё пространство в черепной коробке. Сосредоточиться ни на чем не получается. А розмарин втыкается в рецепторы, мешая сделать полноценный вдох.       Вопреки здравому смыслу, Хенджин делает еще один судорожный вдох, от которого его тут же начинает мутить. Запах этого альфы-футболиста липнет к коже вместе с потом, и Хенджину кажется, что его вот-вот вырвет.       Кажется, у этого Чона скоро гон.       Альфа снова пререкается с библиотекаршей, отчего он начинает злиться лишь сильнее. И это естественным образом приводит к тому, что розмарин прорастает у Хенджина в мозгу. Терпкий и отвратительный запах, от которого всё тело трясет. Хенджин в ужасе смотрит на рычащего на женщину альфу. Но, кажется, никого его агрессивное поведение не смущает. Студенты больше обеспокоены невозможностью выйти и начинают толпиться у двери, перешептываясь всё громче и громче, пока всё не доходит до нескольких несдержанных выкриков с требованиям дать хоть какую-то информацию о том, когда их выпустят.       Хенджин зажат между жаркими телами, а голос Чона трубным гудением развевается над толпой, не давая о себе забыть ни на секунду, как и треклятый розмарин не исчезает из воздуха. И кажется, что чем дальше, тем запах усиливается.       Ладони потеют, а голова кружится. Хенджин чувствует завтрак у себя в горле. В последней попытке спасти себя он резко дергается влево. Неровный шаг. Затем второй. Кольцо толпы разжимается, давая ему вывалиться на задворки зала и спрятаться у окна.       Пока все толкаются у запертой двери, Хенджин судорожно дышит ртом, сжимая дрожащими пальцами книжную полку. Розмарин так и вяжет петлю вокруг горла, и Хенджину кажется, что он горит заживо от этого ощущения.       Он не приближается к альфам в гоне. Никогда. И сейчас страх стремительно втаптывает его, лишая не только способности здраво мыслить, но и стоять на ногах. Задыхаясь, Хенджин медленно сползает на пол, стискивая рукава футболки.       Вдох. Вдох. Вдох....       Хенджин всё пытается заставить себя его сделать и при этом абсолютно забывает про выдох, а потому неумолимо задыхается. Горячие беспомощные слезы страха жгутся, и мир начинает скакать перед глазами.              Хенджин почти скулит, когда в розмарине проклевывается приторная сладость меда. Этот запах...       Хенджин пытается оглянуться вокруг, сжимаясь в страхе, но ничего не видит перед собой. На него не обращают внимания: студенты всё продолжают толпиться у двери. Кажется, его глаза столкнулись со знакомым темным взглядом, но Хенджин не может больше ни на чем сконцентрироваться, сходя с ума от обрушившихся липких ощущений, обострившегося травяного запаха с фантомной терпкостью прокисшего меда и воспоминаний, которые криками бьют по каждой нервной клетке.       Дрожь проходится по всему его телу с такой силой, что у него начинают стучать зубы. Хенджин чувствует, что он сейчас отключится. Перед глазами темно, хотя это потому что, что Хван жмурится изо всех сил, боится поднять веки и...       — Господин Хван?       Голос, похожий на шелест волн, ввинчивается в запутавшееся сознание. Хенджин не сразу понимает, что обращаются к нему, и всё еще боится открыть глаза.       — Господин Хван!       В груди — больно. Хенджин вспоминает, что нужно дышать, и боязливо тянет воздух носом. Тошнота никуда не уходит: мед и розмарин всё так же здесь, но теперь к ним примешивается еще один аромат, почти неуловимый, и всё же Хенджин цепляет его кончиком языка, стараясь распробовать. Соленое.       — Хенджин? — тихое, но четкое и уверенное. И Хенджин чувствует, как рядом с ним опускается кто-то. От движения стеллаж немного раскачивается, и книги шелестят на полках своими страницами.       Хенджин решается приоткрыть глаза. Медленно, будто выплывая из наркоза, он приподнимает одно веко.       Толпа всё еще гудит, но этот звук больше не бьет по вискам. Альфа, тот самый Чон, всё продолжает ругаться с раскрасневшейся библиотекаршей, но сейчас они кажутся такими далекими и почти нереальными, что Хенджин отводит от них отяжелевший взгляд и утыкается в те самые черные глаза, которые ему мерещились несколькими минутами ранее.       Сынмин сидит рядом и внимательно рассматривает омегу.       — Вам плохо? — Ким хмурится, кажется, силясь рассмотреть его пристальнее.       — А вы как думаете? — Хенджин слабо усмехается, не сдерживая колкости в голосе. Сухие губы с трудом слушаются его.       — Думаю, что на лицо все признаки панической атаки, — голос Сынмина не меняется ни на тон, а Хенджин никак не реагирует на его «диагноз». Тут не «на лицо», тут абсолютно точно она. И он слишком хорошо и тесно с ней знаком, чтобы перепутать. Хотя ему казалось, что всё это уже давно в прошлом.       — А вы не только филолог, но и психолог? — Хенджин приваливается затылком к книжным полкам. Держать глаза открытыми по-прежнему трудно, поэтому, когда он моргает, то оставляет веки опущенными на добрый десяток секунд.       — Держите, — Сынмин игнорирует его остроту, и Хенджину на бедра падает бутылка воды. Сынмин не касается его, и Хенджину от этого немного легче. Как и от жадного глотка воды, который следует один за другим.       — Сп... Спасибо.       Приходится из себя выдавить. И Хенджин на последнем выдохе измученно прикрывает глаза, вновь облокачиваясь на книжные полки. Дышать становится легче, особенно когда он понимает, что запах моря теперь перекрывает все остальные запахи. И от соли на языке наконец-то не тошнит.       Последнее открытие почти что пугает, но Хенджина отвлекает движение рядом: Сынмин вытягивает длинные ноги в классических брюках и закидывает одну туфлю на другую, а затем достает из рюкзака книгу, начиная ее читать.       Хенджин смотрит на паникующих студентов и на спокойного аспиранта, которого будто бы вообще ничего в этом мире не волнует, и не может понять: как такое возможно.       — Вас не пугает это всё? — Хенджин снова смотрит на шумящих людей, которым библиотекарша, прижимая трубку к уху, выкрикивает ответы, видимо, от администрации университета.       — А должно? — Сынмин переворачивает страницу. Хенджин съёживается, будучи уже просто не в силах злиться на это бесконечное равнодушие. — Это только системная ошибка. Нам ничего не угрожает и нужно только подождать, пока кто-то из администрации сообразит заставить начальника охраны разблокировать дверь вручную через карточку.       — И вы молчите?! — Хенджин в ужасе смотрит на сосредоточенного Кима.       — А что я должен? — вновь шелест переворачиваемой страницы.       — Сказать... им? — Хенджин лопочет слова, непонимающе пялясь на альфу.       — Это не моя работа, — Сынмин выгибает бровь. — К тому же, это всего лишь мое предположение.       — Вы странный...       Хенджин не сдерживается от комментария, который впрочем остается проигнорированным.       — Да идите вы нахуй!       Как только омеге кажется, что паника отступила и он даже успел привыкнуть к тому, что альфа сидит и разливается своим морем под боком, рев Чона снова наполняет библиотеку.       Хенджин вздрагивает и смотрит в сторону выхода, где альфа в новом приступе гнева рычит и нетерпеливо дергает ручку.       — У меня, блять, тренировка! Выпустите меня отсюда! — его агрессивный рык отзывается так сильно, что дрожь возвращается. И Хенджин чувствует приближение нового приступа.       Чона пытаются успокоить другие студенты, но, кажется, паническая волна уже готова вот-вот захватить всех снова. И вместо усмирения альфа начинает вести себя более несдержанно, рыкая на каждого. Раздается несколько испуганных криков, и воздух вновь становится плотнее.       В попытке отвлечься Хенджин судорожно крутит головой, пока не цепляется глазами за страницу раскрытой книги в руках у Сынмина.       Поначалу Хвану кажется, что его тело предало его настолько, что он разучился читать. Но затем, вглядевшись, он понимает, что язык, на котором написана книга, ему не знаком.       — Это греческий, — Сынмин спокойно переворачивает еще одну страницу, увитую буквами с завитками. — «Илиада».       — Вы читаете на греческом? — Хенджин в глубоком удивлении смотрит на альфу. Даже рот раскрывает, отчего морской свежий бриз заползает в легкие. В голове вместо галдежа студентов теперь слышится плеск волн и крики чаек. Хенджину кажется, что он даже может увидеть далекий корабль на горизонте, который плывет покорять новые города.              — Очевидно, читаю, — Сынмин усмехается. И Хенджин с интересом смотрит на эту ухмылку: ни в ней, ни в тоне альфы нет яда, к которому он привык. Лишь только легкий смешок, который не остается иголками на коже.       — Потрясающе... — тихо добавляет Хенджин. — Я никогда не слышал греческого вживую. Это красивый язык?       Хенджин нервно крутит полупустую бутылку воды в руках. Шум от двери вновь подбирается к его ушам, но, к счастью, ответ Сынмина его опережает.             — Мне он кажется куда красивее латыни, — Ким зажимает большим пальцем строчку на странице и задумчиво смотрит на книжные полки. Его профиль подсвечивается последними лучами солнца, и Хенджин скользит взглядом по красивой линии носа, а заодно замечает большую родинку у уха, которую искусно скрывают пряди волос. Но сейчас, когда он довольно близко к альфе, ее видно. И она Хенджину нравится. Он смотрит на нее, пока альфа задумчиво блуждает взглядом по библиотеке, будто в ней и нет никого, кроме них.       — А вы можете... Можете мне почитать? — Хенджин на мгновение задыхается, сам не ожидая от себя этой просьбы, но она все равно срывается с губ.       Взгляд снова скользит по толпе, и ему до дрожи страшно от того, что волны ее шума могут добраться до него. Он боится снова оказаться в этой пучине. Страшно, что в этот раз у него не получится выплыть, а потому он так отчаянно цепляется за сверкнувшую мысль и спонтанное желание узнать, как по-настоящему звучит одно из величайших литературных произведений.       Испугавшись своей дерзости, Хенджин взволнованно смотрит на неподвижного альфу, который так и держит красивый ноготь на оставленной строчке.       Проходит еще несколько секунд, прежде чем Ким лишь пожимает плечами.       — Хорошо, — он мягко прочищает горло, легко соглашаясь. — Я давно не практиковался, так что мне будет полезно.       Вряд ли кто-то услышал, кроме Хенджина, как Сынмин осторожно вновь прочистил горло. Но этот мягкий звук прошелся мурашками по загривку Хенджина. Затем альфа поправил очки и раскрыл книгу, похрустев корешком, а затем сосредоточенно начал читать.       Ὦ πόποι, ἦ μάλα δή με θεοὶ θάνατόνδε κάλεσσαν,       εἴ μευ ἀκούσεται Ἕκτωρ κλέος ἐσθλὸν ἀροίη.       Ἀλλ' ἄγε δή, φιλότητι τραπείομεν εὐνηθέντε·       αἶψά κεν ἀάατον γόον ἔσχεθον, αἴ κ' ἐθέλησθα."       Ὣς ἄρα φωνήσας ἀγόρευε ἄναξ ἀνδρῶν Ἕκτωρ·       ἣ δ' ἄνεῳ ἦν, αἰδόι τε καὶ αἴσχει δακρυόεσσα.       Пока слова кружились в воздухе, Хенджин не мог оторваться от картины перед собой: розовые губы Сынмина раскрывались, извлекая слова на непонятном языке, которые звучали, как заклинанье. Каждый звук сплетался с предыдущим, будто окольцовывая сознание плотным туманом и утаскивая за руку глубоко в свои недра. Хенджин чувствует, как с каждым сдвигом пальца по строке, он тонет все глубже.       Голос Сынмина никогда раньше не звучал настолько полно и глубоко. В нем больше не было блеклости, зато были всплески, вибрация, чувства, магия.       Вена на тонкой шее надулась сильнее от усилий, и Хенджин как привороженный смотрел то на нее, то на профиль альфы, который казался ему в эту секунду по меньшей мере полубогом, и омега всё силился разглядеть лавровый венок на темных прядях, но находил только золотые лучи, пробирающиеся сквозь майскую листву в пыльную библиотеку.       В конце концов Сынмин замолчал, но Хенджин не сразу это заметил.       — Вот так, — Ким снова прочищает горло.       — И... И что это было? — Хенджин спрашивает тихо, по-детски боясь разрушить последние магические отблески заклинания.       Сынмин на секунду задумывается, и его взгляд долго скользит по лицу омеги, как будто решая, достоин ли он узнать эту тайну. В конце концов он всё же решает ее рассказать.       — Здесь Гектор прощается со своей женой Андромахой. Он знает, что погибнет, но идет на битву, потому что так должен поступать воин. А здесь... — палец Сынмина ложится на строку с завитушками-буквами. — Здесь он говорит ей, что пока есть немного времени, они должны утешить друг друга в любви, ибо скоро ее ждут одни лишь слезы.       Хенджин чувствует, как собственные слезы жгут ресницы. Как такие прекрасные слова могли нести в себе столько человеческой боли? В воображении картинки сменяют друг друга: вот простертые к Гектору женские руки, а вот снова крики чаек и яростное столкновение волн под палящим солнцем. Гул толпы у двери библиотеки стал казаться таким же далеким, как шум за стенами осажденной Трои.       — Это просто ужасно... — Хван не сразу находит в себе силы отозваться на реплику Кима. И голос все равно предательски дрожит.       — Это жизнь, — Сынмин прикрывает книгу и поджимает губы, а затем поворачивает голову в сторону Хенджина. Целенаправленно. Чтобы глубоко посмотреть в глаза. — Так бывает. Даже если нам и кажется, что всё это лишь в прошлом и никогда нас не настигнет.       Сынмин переводит взгляд на бьющихся в закрытые двери студентов и на кричащего, красного от злости Чона.       — Мы просто не замечаем, что всё повторяется снова и снова.       Проследив за его взглядом, Хенджин чувствует промчавшуюся по всему телу дрожь.       «Всё повторяется снова и снова...»       Слова Сынмина эхом звучат в голове, и Хенджин погружается в них, проваливаясь в помутневшее сознание. Щеки горят и мысли путаются, не давая собраться. Голоса звучат так далеко, а сердце щемит от навалившейся грусти. Как Гектор мог оставить Андромаху? Как смерть ради города может быть важнее жизни ради любимого человека? Как она смогла пережить это? Страшная мысль пронзает его разум.       Хенджин кусает губы в пустой попытке сдержать слезы.       — А что... — Хван тяжело втягивает воздух и качает головой. — Что случилось с ней... С женщиной?       — С Андромахой? — Сынмин смотрит искоса, и сейчас его глаза поблескивают карамельной глазурью.       — Угу, — в попытке спрятать набежавшие слезы Хенджин смотрит вниз, на книгу в руках альфы. В эту секунду кажется, что нет ничего важнее ответа.       — Это вы мне скажите, господин Хван, — но вместо желанного ответа Сынмин тихо смеется. Впервые. Рядом с ним.       И Хенджин смотрит на него почти в ужасе. И в полном непонимании.       — Это был один из обязательных текстов. Разве нет? — вопреки сложившимся у Хенджина представлениям, Сынмин не хмурится, а лишь иронично улыбается, дергая уголком розовых губ.       Хван краснеет, чувствуя себя пристыженным. Он читал... Но забыл.       — Я не помню. Но думаю, что ничего хорошего.       Хенджин признается честно и смотрит на альфу в ожидании. Сынмин лишь пожимает плечами и поджимает губы, прежде чем его спокойный голос вновь наполнит их маленький уголок в шумной библиотеке.       — Иначе бы это не была древнегреческая трагедия. Верно? — Ким глухо усмехается, но вся его фигура сквозит серьезной сосредоточенностью. — Их сына сбросили со стены, а ее забрали в рабство.       — Это просто ужасно... — Хенджин шепчет, пораженный болью до самой глубины сердца. И эта рана без конца кровоточит. — Потерять всё и жить с этим. Это просто... ужасно. Каждый день начинать с болью и завершать ею. Каждый день быть в аду и не сбегать оттуда. Что если в каждом лице она видела черты сына или мужа... Это невыносимо, это же так больно. Это просто... ужасно.       — Лучше и не скажешь, — Сынмин снова усмехается и царапает ногтем заложенную страницу книги. — Ужас. Весь ужас древнегреческой трагедии в том, что человек оказывается один на один с роком, судьбой, неминуемой и неумолимой. И боль, и страдания всё равно случаются. Вот только... Без них невозможен катарсис.       — Но ведь катарсис не отменяет боли, — Хенджин качает головой. Рука тянется к груди, туда, где сейчас неимоверно болит.       — И тем не менее все равно приносит очищение. Но разве это было когда-нибудь обособлено? Боль остается в памяти, она и есть память. Но тем не менее остается и жизнь. И разве это не высшая ценность?       Хенджин молчит. Он помнит дни, когда считал совсем иначе.       — Уважаемые студенты! — голос библиотекарши взмывается, разрушая в мгновение ока хрустальный купол над альфой и омегой.       Сынмин вздрагивает, отрывая взгляд от лица омеги. Что-то вмиг потухает на дне его зрачков, когда он переводит уже полный равнодушия взгляд на толпу студентов, и Хенджин следует его примеру.       — Господа студенты! — голос женщины почти срывается от усилий. — Двери откроются через пять минут. Пожалуйста, дождитесь, когда начальник отдела охраны подойдет и откроет нас. Подождите! Пожалуйста!       — Ну вот и всё, — Сынмин закрывает книгу и убирает ее в портфель. Он поднимается, педантично отряхивая брюки.       — И вы ведь были правы, — Хенджин смотрит на то, как с писком двери открылись и волна студентов хлынула в коридор, в стремительном потоке желая оказаться на воле.       — Это было логично, — Ким лишь пожимает плечами.       — Ну да... — Хенджин снова смотрит на альфу, который теперь возвышается над ним. В библиотеке мгновенно становится пусто по-настоящему. Никого, кроме них. И Хенджину не хочется подниматься. И уходить.       — Хенджин, вы не против сходить сейчас со мной на кафедру?       Сынмин задумчиво смотрит на выход, а затем на часы и хмурится.       — Зачем? — Хенджин тоже сводит брови.       — Учитывая то, как мы сегодня задержались, я бы хотел сегодня расправиться с вашей работой и уже закрыть этот вопрос, не перенося его на завтра. Как вы на это смотрите?       Сынмин опускает на него глаза, наблюдая за омегой поверх очков. Его лицо неизменно спокойное, и Хенджин чувствует эту тишину кончиками пальцев, а потому, завороженный, не может отказаться.       — Хорошо.       — Тогда пойдемте.       Сынмин протягивает ему руку. И Хенджин смотрит на его ладонь непонимающе. Он несколько раз моргает и сжимает пальцы. А затем встает сам. Без помощи. Но легонько кланяется аспиранту, на что тот лишь кивает и направляется к выходу.       Пальцы покалывает. Как бы ощущалась ладонь Сынмина? Теплой? Ледяной?       Хенджин прячет руки в карманы и просто следует за альфой.       Звуки их шагов несинхронно отскакивают от каменных стен, и кажется, что больше никого в целом университете нет. Куда все подевались?       А затем Хенджин всё же решает посмотреть на время. Телефон любезно подсказывает, что уже девятый час. Пятничный вечер.       И теперь нет ничего удивительного, что как только двери были разблокированы, все испарились из храма науки и знаний. Оставив только... их.       Хван внимательно рассматривает идущего впереди альфу: широкие плечи, узкая талия и уверенная ровная походка большим шагом. Он идет целенаправленно, не отвлекаясь и не сбавляя темп. От пункта А в пункт В.       — Садитесь.       Как только тяжелая дверь кафедры закрывается за Хенджином, Сынмин, уже раскладывающий бумаги на столе, кивает на стул напротив.       Омега опускается, нервно сжимая лямку собственной сумки. И почему ему тревожно?       — Чай? — Сынмин впервые за последние десять минут смотрит на Хенджина.       — Да... Пожалуйста, — Хенджин тихо отвечает.       Остатки нервной дрожи любезно напоминают о себе. И потому, когда через пять минут в его руках дымится кружка мятного чая, а альфа сосредоточенно вычитывает каждое предложение его доклада, Хенджин чувствует отголоски благодарности, которые становятся всё громче и громче, стоит ему представить, что бы случилось, если бы после библиотеки он сразу же пошел домой.       Дошел бы он вообще?       Хенджину кажется, что одного неровного шага было бы достаточно, чтобы он развалился в истерике на полпути. И он использует эти несколько минут в тишине, нарушаемой лишь методичным чириканьем ручки альфы, чтобы немного привести мысли в порядок и... выпить предложенный Сынмином чай.       Кажется, что время вновь магическим образом замерло. Но Хенджину, наслаждающемуся теплом, даже торопить его не хочется. У Сынмина удивительная способность управлять временем: то замедляет, то ускоряет, и Хенджин охотно проваливается в эту временную петлю, позволяя себе потеряться где-то между тиканьем настенных часов и размеренным «чирк-чирк» ручки.       — Господин Хван? — шелестящее, как волна, окатывает с головой, и Хенджин открывает глаза, тут же врезаясь в пристальный темный взгляд.       — Да? — Хенджин пытается сонно проморгаться. — Не сдал?       — Ну что я могу сказать, — Сынмин давит пальцем на дужку очков, возвращая их на высокую переносицу. — Местами путаете «народный дух» и «дух народа», что не есть хорошо. Первое — философская абстракция, второе — конкретный объект научного анализа. Вы же не пишете диссертацию по гегельянству, господин Хван. Но ничего, запомните и научитесь их различать.       Хенджин прикусывает губу, пока горечь детской обиды разливается внутри. Неужели опять не сдал? А ведь он приложил действительно много усилий, чтобы сделать этот доклад и угодить альфе.       — Но в целом... — Сынмин еще раз пролистывает его работу. — Зачет, конечно. Вы приложили достаточно много усилий. И это видно. Так что всё хорошо. Вы свободны.              — Правда? — Хенджин дергается всем телом, подаваясь вперед и заставляя тем самым отпрянуть альфу.       — Правда.       Сынмин поправляет рукава рубашки и окидывает заерзавшего омегу строгим взглядом, заставляя тем самым немного унять восторг. Но Хенджин искренне счастлив. И тому, что получилось сделать всё правильно. И тому, что получил зачет. И, конечно, тому, что... больше не увидит этого альфу.       — Аспирант Ким...       Хенджин чувствует резкую грусть, саднящую внутри. Альфа в свете настольной лампы вновь кажется скульптурой, только случайно выточенной рукой мастера не из того столетия: в мрамор поймали изящную кисть, кружку с мятным чаем, нависшие на лицо пряди волос и вопросительный взгляд, который направлен глубоко в Хенджина. Так глубоко, что омега краснеет, когда статуя вскидывает брови, задавая немой вопрос «Что?».       — Ничего... — Хенджин прикусывает губу. Сам не знает, что сказать хотел. — Я... Я могу идти?       Пальцы снова нервно сжимают лямку сумки.       — Конечно, — Ким равнодушно дергает плечом и отставляет кружку на подставку. Конечно, чтобы не оставила следов на лакированном дереве. — Вы свободны.       — Спасибо.       Но Хенджин остается сидеть на месте.       — Вы что-то еще хотите спросить?       Альфа несколько удивленно его рассматривает.       — Да нет... — глубокий вздох сам собой вырывается из груди. — До свидания, господин Ким.       Хенджин всё же поднимается на дрожащих ногах, но прежде чем уйти, у самой двери поворачивается к альфе и слегка кланяется на прощание. «Спасибо» за что-то очень большое и важное почти срывается с губ, но Хенджин не позволяет этому произойти и молча тянется к ручке двери.       — Хенджин...       Хенджин оборачивается тут же, устремляя глаза на альфу. Но тот смотрит в свою книгу и ведет пальцем по строчкам.       — Да? — опять дрожь в голосе. И Хенджин невероятно сильно хочет узнать, что ему скажет сейчас альфа.       — Безопасно доберитесь до дома, — Сынмин переворачивает страницу. — До свидания, господин Хван.       Альфа не смотрит на него.       — До свидания... — шелест слов Хенджина растворяется вместе со звуком его шагов, когда он прикрывает за собой дверь, не позволяя ей грохотом разрушить скопившуюся вокруг альфы сокровенную тишину.       Хенджин опирается на стену и тяжело дышит, не в силах сдвинуться еще в течение нескольких минут.       Что это сейчас было?       Хенджин не знает, но у него есть предчувствие, что что-то сейчас произошло. И это что-то может изменить многое. Или всё?