За пыльными книгами и гордыми сердцами

                           — Хен, мне страшно... Его всего трясет!       — Держи его крепко, Сон-и. Мы почти приехали.       Хенджин слышал обрывки знакомых голосов, которые резко сменились нечленораздельным гулом. Какой-то аппарат неприятно пикал. Чей-то голос...       — Что с ним?       — Мы не знаем. Он упал в обморок...       — Доктор Чон, нестабильный ритм...       — В реанимацию.       Голоса стали слишком тяжелыми, и Хенджин просто позволил им исчезнуть. Он весь сгорел в пламени.       

***

      Первое ощущение — надоедливое пиликанье. Такое противное, что игнорировать его не получается.       Второе ощущение — веки не слушаются. За ними шевелиться отказываются и пальцы рук.       Хенджин ерзает и морщится, всё же открывая глаза. Холодный свет лампы прямо в лицо тут же заставляет вернуться в исходное положение.       — Мммгхм... — в собственном стоне слышится скрип.       Третье ощущение — всё тело горит. Но Хенджин отмахивается от него и снова силится открыть глаза.       Пиликанье становится громче, и он смотрит в сторону источника звука. Непонятный аппарат, на котором скачут цифры. 140? 100? Взгляд цепляется за провод, который от аппарата вьется прямиком к его руке. На пальце оказывается зажим, и аппарат снова пищит.       Хенджин его уже ненавидит.       С новым писком воспоминания скачут перед глазами. Он слышал этот звук раньше. До того, как наступила темнота. А еще голос Джисона. Испуганный. Он точно его слышал.       Память лениво отматывает кадр за кадром. Свет. Голоса. Джисон. Пахнет кофе и выпечкой. Солнце. Колокольчик зазвенел над головой, когда Хенджин толкнул дверь. Жарко. Жарко. Жарко!       Хенджин дергается — пытается стереть пот с лица. Как результат неловких движений — больно, и зажим слетает с пальцев. Аппарат уже не просто пищит, а кричит и бьет тревогу. А руку с другой стороны ужасно тянет, в конце концов пронзая болью всё тело до ключицы. И только сейчас Хенджин замечает капельницу, приставленную к кровати с левой стороны.       Он в больнице.       Осознание приходит только сейчас.       Где Джисон?       — Господин Хван, вы пришли в себя?       Хенджин пытается сфокусироваться на голосе. Вместе с видением приходит силуэт незнакомого мужчины в белом халате. Врач?       — Что... Что происходит? — Хенджин слышит свой голос, но не узнает его. Хлипкий. Хриплый. А затем происходит то, что пугает до холода по кипящим венам, — он стонет. Громко. Некрасиво. И вдруг в ноздри ударяет собственный аромат. Он никогда так сильно не пах.       — Что происходит?! — омега в ужасе пытается подняться на постели, но человек в белом халате подходит к нему и берет за руку. Импульс неприятным разрядом бежит от прикосновения, и Хенджин пытается одернуть руку, но ему на палец возвращают датчик, и аппарат снова начинает размеренно пищать. Хенджину не нравится этот звук, но он лучше воя.       — Хенджин, меня зовут доктор Чон. Я ваш врач. Вы в больнице.       Слова, произнесенные мужчиной, мягко льются вместе с содержимым капельницы по венам, но Хенджин их все равно с трудом усваивает и норовит отвести руку, однако доктор Чон не дает этого сделать.       — Как я оказался в больнице... — Хван хмурится, изо всех сил пытаясь вспомнить, что было до звона колокольчика на двери в кафе...       — Сюда вас привезли ваши друзья, господин Хан Джисон и господин Ли Минхо, — врач проверяет пакет у капельницы.       — Он мне не друг! — Хенджину тут же хочется ощетиниться. Чтобы его — да к альфам в друзья?!       — Хорошо, — врач лишь сухо кивает и осторожно подкручивает дозатор капельницы. — Сейчас мы измерим температуру и возьмем кровь на повторный анализ.       — Но... — медленно, но картина складывается в одно целое. Хенджина тошнит от собственного запаха, свет всё еще бьет по глазам, а тело горит, но чем больше лекарства из капельницы поступает в его кровь, тем терпимее становится этот жар. — Что со мной?       Хван хрипит, в ужасе прислушиваясь к себе.       — Вы поступили без сознания и сейчас находитесь в реанимации, — доктор Чон, закончив все манипуляции и дождавшись, пока медсестра возьмет кровь, остается стоять у койки. — Хенджин, если говорить долго и развернуто, то вы поступили к нам в состоянии вегетативного кризиса с выраженной тахиаритмией, гипертермией и потерей сознания.       Хенджин не понимает ни слова, кроме того, что его желание избавиться от надоедливых звуков было не просто пятиминутным сном. Он раньше никогда не терял сознания. Все непонятные слова, произнесенные врачом, заставляют испугаться еще сильнее.       — Хенджин, когда у вас была последняя течка? — голубые глаза доктора Чона смотрят на него пристально, просвечивая, как рентген. Хенджину не по себе от этого. Особенно пока он не видит лица доктора, скрытого маской и шапочкой. Только дотошный ледяной взгляд. И глубокий голос, задающий переворачивающие всё внутри вопросы.       — Четыре года назад, — Хенджин чувствует, как все силы тут же утекают из его тела, когда он вынужден говорить о том, что выворачивает его изнутри.       — Я так и думал, — голос доктора Чона не меняется, и Хенджин в испуге смотрит на него. Раздражение и тупая, но такая привычная обида снова бурлят под кожей. Врач — бета, но Хенджин чувствует клыки, которые чешутся от желания впиться этому человеку в горло.       — Может, мне тоже скажете? — выходит грубо. Хенджин не собирается извиняться.       — Нам нужно посмотреть на анализ крови, гормоны, а лаборатории на это нужно время, но первичный диагноз сейчас — атипично протекающая течка на фоне острого гормонального сбоя. Вы сейчас под седативным и дозой сильных блокаторов, чтобы снять криз. В капельнице физраствор и электролиты, поскольку организм обезвожен: жар всё выжег. У вас была температура под сорок градусов, — врач нажимает на кнопку вызова медсестры.       — Подождите... У меня течка?! — Хенджин болезненно морщится: писк аппарата взрывается внутри головы. А от кислорода больно в легких.       — У вас предтечное состояние, но обостренное. Если упрощенно, то ваш организм нападает сам на себя из-за гормонального сбоя и не может сдвинуться с этой точки. Вы будете в реанимации до завтрашнего утра, затем мы переведем вас в индивидуальную стерильную палату. Сейчас мы введем гормональные стабилизаторы, — доктор Чон уступает место медсестре. — Укол болезненный, а средство сильнодействующее. Поэтому можем сделать вам укол снотворного, поскольку так организму будет легче справиться с последствиями. Делаем?       Бета вопросительно смотрит на Хенджина. Тот лишь кивает головой. Он мало что понял. Лишь то, что сейчас он проживает свой худший кошмар наяву. Течка. Больница. Блокаторы. И этот удушающий запах цветущего сливового сада. Хенджин готов умолять об уколе снотворного на коленях. Если бы только его тело позволило ему пошевелиться. Он не вынесет этого кошмара.       — Сестра Юн, сделайте, пожалуйста, укол.       Доктор Чон кивает девушке и делает еще один шаг назад. Хенджин не отрывает от него глаз, как охотник, следящий за своей жертвой. Не упускает из виду, пока игла с лекарством входит всё глубже и глубже под кожу. До тех пор, пока края мира вновь не станут темными, а фигура врача не размоется. Хенджин прикрывает глаза и вновь оказывается один во тьме.

***

      Следующее возвращение в реальность проходит столь же отвратительно.       Хенджин просыпается глубокой ночью и почти падает, когда пытается встать с кровати. До туалета он буквально доползает, волоча за собой капельницу и приваливаясь к каждому дверному косяку.       Хенджин испуганно смотрит на свое лицо в зеркале. Бледный. Волосы прилипли к лицу сосульками. Дыхание тяжелое, а мысли спутаны.       — Этого просто не может быть... не может... НЕ МОЖЕТ! — Хван держится за края раковины, скорчиваясь в тихом вое.       Пальцы дрожат так сильно, что их не получается проконтролировать, но Хенджин всё равно заставляет себя спустить штаны от больничной пижамы и стянуть белье с бедер.       Рвотный позыв прокатывается по горлу, стоит пальцем коснуться оголенной кожи. Живот, тазовые косточки, бедра. Хенджин царапает себя ногтями, но ничего... Только белые полосы остаются на коже, а затем ледяное прикосновение проскальзывает глубже и дальше, между ягодиц. Указательным он давит на сфинктер, так легко проникая внутрь.       — Блять... — слезы выступают на глазах, когда он подносит к своему лицу палец, обильно покрытый смазкой. Прозрачная густая капля стекает вниз по нему, пачкая ладонь, а аромат спелой сливы заполняет все маленькое пространство туалета. — Блять!       Хенджин падает на холодный кафельный пол и заходится рыданием. Мысли носятся по черепной коробке, не давая схватить себя за хвост. Хенджин пытается обнять себя, собрать по кускам, но ни один фрагмент не встает на свое законное место. Этого просто не может быть... Четыре года. Четыре года, за которые он смирился и теперь... Всё заново.       Сфинктер сжимается, посылая дрожащий импульс по всему телу, и Хенджин бросается к унитазу. Его выворачивает до судороги.       На шум прибегает медсестра. Врач. Санитары...       Хенджин чувствует, как голова касается подушки. А игла — кожи. И снова пустота.       

***

      По правде сказать — Хенджин задолбался возвращаться в мир живых.       Очередное поднятие век не приносит ничего хорошего.       Определить время получается не сразу. Около девяти утра? В попытке всмотреться в настенные часы Хенджин усиленно трет слипшиеся глаза ладонью, заставляя капельницу покачнуться. Она тоже никуда не делась. Как и противный писклявый аппарат.       Хенджин несколько секунд смотрит на него, пока не ощущает ужасную жажду, вмиг иссушившую всё тело. Губы сухие и цепляются друг за друга, когда он пытается их разомкнуть.       Он попытался кого-то позвать, но и это не вышло. Тогда пришлось напрячь мозги. Вспомнилось, как доктор нажал на кнопку вызова медсестры. Окинув тумбочку взглядом, Хенджин нашел ее.       До прихода медсестры Хенджин успевает попытаться сесть и раз десять проклясть свою жизнь. Вопреки всем ожиданиям, вместо медсестры в палату входит вчерашний врач. Доктор Чон?       — Хенджин, доброе утро, — он деловито тут же направляется к капельнице и заодно протягивает Хвану бутылку с водой. — Как себя чувствуете?       Вопрос заставляет содрогнуться. Хенджин с трудом заставляет себя направить взгляд внутрь и просканировать тело. Его не хочется касаться, но омега все равно это делает.       Вчерашний жар будто бы отступил, оставаясь небольшими очагами то тут, то там. Хенджин осторожно ерзает и сжимается, вспоминая вчерашнее ощущение смазки. Сейчас оно кажется не таким острым, и вчерашняя пустота, которая и довела его до приступа рвоты, сегодня уже не пронзает насквозь оглушающим взрывом.       — Паршиво, если честно, — Хенджину все же удается сесть и он делает глоток воды. — Но, кажется, лучше, чем вчера. Вскрыться не так сильно хочется.       — А было такое желание? — доктор Чон отрывается от своих записей и серьезно смотрит на Хвана.       — Эм... — Хенджин настороженно смотрит на него. Что будет, если он скажет ему правду прямо сейчас? Хенджин снова всматривается во врача, но в итоге отвечает одно и простое:       — Нет.       — Ладно, — врач снова регулирует капельницу. — Хенджин, температура сейчас в норме. Сознание кажется ясным. Результаты ваших анализов пришли, и нам нужно их обсудить. Сейчас мы переведем вас в палату, дадим завтрак, а потом поговорим.       — Подождите... — внутри всё съеживается от холодного тона врача. Неизвестность Хенджина пугает примерно так же сильно, как неспособность считать реакции собственного тела. — Давайте сейчас поговорим?       Хенджин почти хватает врача за халат, но бета легко уклоняется, почти не совершая никакого движения.       — Нет. Это не разговор для палаты реанимации. У нас есть пациенты, которым она нужнее. Поэтому сначала мы вас переведем.       — Хорошо, — дышать тяжело, но Хенджин заставляет себя это делать. — Единственное, могли бы вы дать мне что-нибудь, чтобы не чувствовать запахи?       — В стерильной палате не будет запахов, а весь персонал, который будет с вами работать, — беты, — доктор Чон хмурится. Хенджин видит это по уголкам бровей, показывающимся из-под шапки. На нем всё еще маска, из-за которой лица нет.       — Это хорошо, что они беты. Одна проблема — я всё еще омега. И этот запах выворачивает меня наизнанку. Он слишком сильный.       Хенджин кривится, ощущая очередной взрыв сливовых бутонов на языке.       — Вы под седативными... — голос доктора Чона становится задумчивым, и он придирчиво осматривает Хенджина. — Но я думаю, что обонятельный блокатор мы можем вам дать. Нагрузка на надпочечники огромная, но у вас молодой организм. Должен справиться.       — Спасибо.       Хенджин откидывается на подушку и прикрывает глаза, ожидая того, что будет дальше. А пока... Он слышит только удаляющийся шаг доктора Чона и вновь бесконечный писк. И почему его сердце бьется так издевательски стабильно и громко?

***

      Спустя час Хенджин ковыряет палочками пресный рис и вдавливает в него кусочки консервированного тунца. У этой еды нет ни запаха, ни вкуса, и в некотором смысле это даже радует. Значит, блокаторы, которые ему дал доктор Чон, наконец-то подействовали. Он теперь вообще не чувствует ни одного запаха.       Хенджин еще пытается прожевать рис, когда дверь в палату открывается с тихим шорохом и заходит доктор Чон.       — Приятного аппетита, — мужчина сразу же подходит к койке Хенджина и придвигает к ней стул, чтобы сесть у Хенджина в ногах. Это расстояние бросается в глаза, но Хенджину от него ни горячо ни холодно. Он этому врачу всё равно не доверяет. Но и не боится. Он всё и без него прекрасно знает.       — Давайте обсудим ваши анализы, Хенджин, — врач раскрывает папку, которую он принес с собой, и смотрит на омегу, который лишь пожимает плечами и втыкает палочки в рис. Преступная невежественность, но Хенджина это не беспокоит: он просто отставляет поднос в сторону и кивает мужчине.       — Хорошо. По гормональной панели: у вас выраженный дисбаланс. Сейчас у вас омега-эстроген превышен в три раза. Так называемый течный гормон у вас тоже повышен, но он нестабилен. Проба, взятая при поступлении, отличается от той, что мы получили, когда брали у вас анализы уже в палате. И разница очень большая между показателями: он стремительно растет. Мы наблюдаем резкий скачок на фоне истощения подавляющих гормонов, которые обычно в конце течки приводят организм в норму. Сейчас их у вас почти нет. Вы сказали, что у вас не было течек последние четыре года. И это ложится на нынешнюю гормональную картину. Произошел срыв компенсации.       — Компенсации? Компенсации чего? — Хенджин глубоко сводит брови, пытаясь разобраться в словах врача. То, что он в очередной раз слетел с катушек, он понял и без этой долгой речи.       — Отсутствия течек, — доктор Чон бросает на него быстрый взгляд и возвращается к бумагам. — Четыре года — это очень большой срок. Ваш организм всё это время работал в режиме повышенного напряжения, производя подавляющие гормоны, и сейчас, когда произошел сбой и он просто перестал справляться с потребностями по выработке этих гормонов, случился перегруз, отсюда и жар, и тахиаритмия. Проще говоря, произошла системная перезагрузка. И сейчас ваш организм сменил фокус. Теперь он вырабатывает не подавляющие гормоны, а течный гормон, который был в дефиците последние четыре года. Его выработка со стороны вашей эндокринной системы просто огромная, и тело не справляется.       Врач замолкает, наблюдая за Хенджином.       — Понятно, — омега бормочет, собирая покрывало пальцами. В груди становится очень тяжело, и слезы жгут глаза. Но он поджимает губы и кивает врачу, давая понять, что тот может продолжать.       — Так, дальше... — доктор Чон переворачивает страницу оглушительно громко. — Кортизол и адреналин. Оба показателя значительно выше нормы. Это реакция организма на стресс. На очень длительный стресс, господин Хван.       — Ясно, — Хенджин внимательно слушает врача. Понимает. Но легче от этого не становится. — И это всё, конечно, привело к...       — К тому, что случилось вчера, да. Но, господин Хван, это всё верхний слой картины, если так можно выразиться, — Чон поправляет маску на лице. Его голос прозрачный. Хенджин бы даже назвал его стерильным. Прямо как эта палата. — Нужно понять, какой слой первый на холсте, чтобы...       — Разобраться, что гниет? — Хван усмехается. Врач и не знал, как точно он попал. — Прямо как на портрете Дориана Грея?       Хенджин вспоминает сцены из романа, которые рисовало его воображение. Гниющий холст, разъедаемый изнутри. Так же он себя сейчас чувствует?       — Господин Хван, я ставлю диагнозы телу, а не душе. Но я уверен, что речь не про гниение. Речь про сбой, и наша задача вернуть всё в норму, — бета непроницаемо смотрит на усмехающегося Хенджина. А что вообще такое эта «норма»? — Но вернемся к вашим анализам. Сердце. При поступлении — выраженная тахиаритмия. Сердечный ритм нестабильный, температура почти сорок градусов, сильное обезвоживание. Именно поэтому вас сразу направили в реанимацию.       — То есть я мог… — Хенджин перебивает его. Становится неприятно в горле. Будто бы тошнота возвращается, а в памяти взрываются последние куски вчерашнего дня, когда он еще был в сознании.       — Потерять сознание повторно, получить осложнения, — врач отвечает на незаданный вопрос. — Да. Вплоть до впадения в кому. Ваш организм был в состоянии интоксикации, если можно так назвать.       — А сейчас? Что происходит сейчас? — Хенджин смотрит на врача. Внезапно до отчаяния захотелось увидеть хоть какую-то живую эмоцию в этих бесстрастных глазах. Ведь лицо врача за маской Хван так до сих пор и не видел.       — Сейчас мы купировали криз, — доктор Чон сплетает пальцы на коленях. Хенджин всё пытается угадать, сколько ему лет. От тридцати до пятидесяти? А врач продолжает говорить, и приходится это слушать. Ведь говорят про него.       — Седативные, блокаторы, стабилизаторы сделали своё дело. Температура и ритм в норме. Но… — доктор Чон замолкает.       — Но? — и от этого «но» Хенджину становится по-настоящему страшно.       — Но это не финал, господин Хван, — доктор Чон слегка наклоняется вперед, будто сейчас расскажет страшную тайну. И Хенджин просто в ужасе. — Это только пауза.       — Что будет дальше? — сердце стучит в горле, и всё происходящее кажется сном. Худшим хенджиновым кошмаром.       — Течка, — доктор Чон не церемонится. — Мой прогноз: будет течка. И в крайне тяжелой форме. Мы можем оказать медикаментозное сопровождение, но даже это не гарантирует того, что симптомы будут минимизированы.       — А нельзя просто... Заблокировать это... — Хенджин в отчаянии показывает на всё свое тело.       — Нет, нельзя, — доктор Чон следит за его рукой. — Ваш организм блокировал течку на протяжении четырех лет. Если сейчас не дать этому случиться, то велика вероятность, что следующий сбой будет с теми последствиями, о которых я сказал только что. Сердечные нагрузки. Кома. Вплоть до летального. Это нельзя заблокировать, господин Хван.       — И сколько... Сколько у меня времени? — Хенджин чувствует, как дрожать начинает каждая часть его тела. Желудок вновь сжимается, и он готовится броситься в туалет, чтобы склониться над унитазом. Но парадоксально — заставить тело двигаться не получается, и он смотрит на врача, ожидая не решения. Приговора.       — Сложно сказать. Может быть, пара недель, а, может быть, дней. Пока действуют седативные, течка на начнется. Сначала мы выровняем фон, чтобы организм пришел в стабильное состояние. А после останется только наблюдать за ситуацией. Мы выпишем вас после стабилизации, но визиты к эндокринологу будут обязательными каждую неделю для контроля показателей. И там уже будет понятнее, когда наступит течная фаза.       Течная фаза...       У Хенджина шумит в ушах, а голова кружится, но он заставляет себя сидеть прямо.       — Я должен еще кое-что сказать, господин Хван, — доктор Чон закрывает папку и прицельно смотрит ему в лицо голубыми глазами. — В таких случаях организму обычно легче, если рядом есть альфа с подходящими феромонами. Это снижает нагрузку.       — Что? — знакомое и ненавистное «альфа» заставляет отвлечься от своих мыслей. Но слова врача Хенджин понимает далеко не сразу. А когда понимает — клыки зудят и утробный рык рвется наружу.       — Это физиологическая реакция: если есть альфа, на чьи феромоны омега реагирует позитивно, то течная фаза проходит спокойнее. Учитывая вашу ситуацию, я бы скорее назвал «терпимее»...       — Это исключено! — Хенджин шипит.       — Хорошо, — доктор Чон лишь кивает головой, никак не реагируя на омегу. — Значит, будем действовать медикаментозно. В зависимости от показателей ближе к течке эндокринолог подберет вам лекарства.       — Хорошо, — Хенджин отвечает сухо. Силы остались где-то в прошлой жизни, но врач всё не уходит.       — Господин Хван, для полноты анамнеза мне нужно задать еще несколько вопросов.       Хенджин лишь кивает, как висельник, которому уже вынесли приговор.       — Вы ранее вели половую жизнь?       Хенджин кивает. И прикрывает глаза.       — Когда прекратились течки? До начала половой жизни или после?       — Когда я встречался с альфой четыре года назад, течки были, — Хенджин отчеканивает слова, стараясь не прикасаться к ним в своем сознании. Просто факты. Будто бы не про него. — Потом кое-что произошло. Мы расстались с альфой. И течки прекратились.       — Ясно, — доктор Чон снова открывает бумаги и делает несколько пометок карандашом. — После этого у вас были с кем-либо сексуальные отношения?       Хенджин качает головой.       — А вы обращались к врачам в связи с тем, что течной фазы больше не было?       Хенджин снова кивает.       — И что сказали вам врачи?       — Чтобы я нашел себе альфу.       Голос у Хенджина всё же дрожит, но он не позволяет этой дрожи пойти дальше и привести к слезам.       — Понятно, — снова шарканье карандаша по бумаге.       — И что вам понятно?! — Хван всё же не выдерживает.       — Что, вероятно, сбой связан со стрессовой фатальной ситуацией. Я бы рекомендовал посещение психолога в рамках комплексной терапии.       — Я сам справлюсь, — Хван болезненно морщится. Почему этот человек ведет себя так, будто всё про него знает? Откуда ему знать, у скольких психологов Хенджин уже был? И все они... не помогли.       — Хорошо. Возможно, — доктор снова пишет на своих листках. — Но мы поправим физиологическую сторону проблемы. Но чтобы отреставрировать первый слой холста, господин Хван, нужно разобраться с первопричиной. С тем, что привело к тому, что четыре года назад течки прекратились. Надеюсь, вы ко мне прислушаетесь.       — Угу.       Хенджин сухо кивает, рассматривая стену по правой стороне.       — Хорошо. Тогда наш план с вами такой: сейчас наблюдение, восстановление, выравнивание гормонального фона медикаментозным путем. Затем сдача анализов и работа с эндокринной системой. У нас вы пробудете примерно неделю, если всё будет в порядке и динамика будет положительной. Согласны?       — Согласен, — ответить получается автоматически. В голове на повторе слова врача.       — Тогда... Я зайду к вам позже, — доктор Чон встает и направляется к двери.       — Доктор Чон! — Хенджина вдруг пронзает одна очень важная мысль, и он в отчаянии подскакивает на постели.       Но доктор не успевает остановиться, а омега не успевает задать вопрос.       — Пустите меня! Пустите!       Дверь в палату резко распахивается.       — Хенджин!       И Хенджин задыхается в запахе хлорки. Он не может его чувствовать по-настоящему, ведь блокаторы все еще действуют. Но ему все равно кажется, что он налипает ему тут же на язык, забивая рецепторы. Хотя отец всегда говорил, что его мать пахнет белым мускусом и это самый пряный запах на свете. Для Хенджина его мать всегда пахла хлоркой.       — Хенджин!       Женщина бросается к нему.       — Вы кто? — но доктор Чон встает у нее на пути. — Вы не имеете права находиться в стерильной палате.       — Пустите меня!       Хенджин наблюдает за тем, как мать пытается оттолкнуть врача.       — Хенджин! — она кричит так, будто у Хенджина, находящегося в полуметре от нее, есть шанс не услышать. — Хенджин, как ты? Что случилось?!       — Доктор Чон, это моя мать, — Хенджин бесстрастно обращается к врачу, окидывая взглядом раскрасневшуюся женщину. Пожалуй, он никогда не видел на ее лице столько эмоций сразу.       — Я понимаю, но по правилам больницы в стерильной палате находятся только пациент и медперсонал. Посетители — только по согласованию с лечащим врачом, и если это омеги или альфы, то каждый обязан принять подавители. Поэтому, пожалуйста, покиньте помещение.       — Я никуда не уйду! Это мой сын! И я хочу знать, что с ним! — госпожа Хван срывается на визг, и у Хенджина начинает смертельно болеть голова.       — Доктор Чон, пожалуйста... — Хенджин смотрит на застывшего айсбергом врача, который отделяет его от матери. И на самом деле Хенджин был бы ему благодарен, если бы он так и остался стоять. — Если я на блокаторах и не чувствую запахов, то, может быть, можно ее пропустить? Раз она уже здесь.       — Ты на блокаторах?! Да что здесь происходит! — госпожа Хван толкает врача и всё же хватает Хенджина за руку. От хлорки жжет нос.       — Так нельзя, но сейчас... — врач морщится и смеряет склонившуюся над сыном женщину презрительным взглядом. — Сейчас я разрешу это. Но не больше пятнадцати минут.       — Спасибо, доктор Чон! — рука Хенджина тряпично висит в руках матери, которая без остановки причитает.       — Что же с тобой случилось? — она касается лица Хенджина ладонью и поправляет волосы. Хенджина трясет от этого прикосновения: он ненавидит, когда волосы щекочут лицо.       — Доктор Чон, — Хенджин вновь окликает врача. — Могли бы вы объяснить моей маме, что произошло. В общих чертах. Я боюсь, что не смогу сказать всё правильно... на врачебном языке.       — Хорошо, — доктор Чон качает головой, но возвращается к больничной койке Хенджина.       — Какой у вас стаж работы? — госпожа Хван не выпускает руки сына и придирчиво окидывает врача взглядом.       — В этой больнице — семь лет. Общий — десять, — кажется, что доктора Чона вообще ничего не может потревожить.       — Хорошо, — женщина удовлетворенно хмыкает. — Что с моим сыном?       — Если в общих чертах, — врач быстро смотрит на Хенджина. — То гормональный сбой в острой фазе. Сопутствующий диагноз: состояние вегетативного кризиса с выраженной тахиаритмией. Сейчас он под наблюдением и будет здесь в течение недели.       — Что это значит? Хенджин? — Хенджин наблюдает за тем, как взгляд матери мечется от него к врачу. — Гормональный сбой? У тебя что, проблемы с течками?       — Типа того, — Хенджин долго смотрит на мать, на врача, но взгляд все равно цепляется за стену. Мыслей как таковых не осталось. Только опустошенная черепная коробка и отсутствие сил как-то реагировать на всё происходящее вокруг.       — Что это значит, Хенджин? — омега трясет Хенджина за руку, отчего тот болезненно морщится. Она его держит за руку, в которой капельница.       — У меня их нет.       Хенджин сбрасывает бомбу, которую носил в своем кармане годами. Годами он выслушивал каждую семейную встречу переживания матери о его одиноких течках. И вот настал тот день, когда он сказал ей, что все те тирады были напрасны.       — Что... Почему... Как?! — она кричит, но Хенджину кажется, что это всё происходит далеко-далеко. Он смотрит на побледневшую мать как на кадр из фильма. И этот фильм его никак не трогает.       — Да сделайте вы что-нибудь! — не получив реакции от сына, госпожа Хван бросается на врача. — Это же ненормально! А как ему детей рожать?!       — Мы делаем всё, что можем в настоящей ситуации. И не кричите. Пациент нуждается в покое.       Хенджину начинает нравиться хладнокровность доктора Чона.       — Мама, а где папа? — внезапно эта мысль бьет Хенджина по затылку.       — Дома, отдыхает. У него же выходной, — госпожа Хван тут же прерывает свою крикливую тираду, отвечая деловито. — Он работал на износ всю неделю и сегодня отдыхает.       — А почему он не приехал? — Хенджин осторожно касается трубки капельницы, так легко сжимающейся под прикосновением. Хенджин давит пальцами, и подача лекарства прекращается. Но доктор Чон смотрит так серьезно, что он тут же убирает руку, как нашкодивший малыш.       — Зачем альфе ехать сюда? — госпожа Хван непонимающе смотрит на сына. — Я разберусь со всем и ему дома расскажу.       — А то, что я его сын и я в больнице, значения не имеет? — Хенджин горько усмехается, не дожидаясь ответа. Он его прекрасно знает. И уже очень давно. — А, собственно, как ты узнала, что я здесь?       — Твой друг позвонил мне, — женщина закатывает глаза. — Джисон. Такой странный мальчик.       Почему он странный, госпожа Хван не уточняет. Хенджин и не спрашивает, вместо этого цепляясь за одно лишь имя.       Джисон.       Как бы он хотел, чтобы сейчас вместо всего этого цирка, который вот-вот устроит мать (Хенджин видит это по тому, как нервно она заправляет короткие волосы за ухо и морщит лоб), здесь был бы Джисон.       Боль от того, что они так и не помирились, рвет на части посильнее, чем всё, что он испытывал за последние сутки.       — И что нам теперь делать с этим? Как вернуть течки? — госпожа Хван тем временем снова обращается к доктору Чону.       — Если продолжать лечение, то всё придет в норму. Мы уже обсудили это с господином Хваном.       — А теперь обсудите со мной! — опять голос взлетает вверх.       — Я не имею права, — врач лишь качает головой. — Господин Хван — совершеннолетний пациент, и детали лечения я могу обсуждать только с ним.       — Хенджин! — мать снова на пятках поворачивается к сыну, но Хенджин устало прикрыл глаза и качает головой. Если он досчитает до ста, она уйдет? А если до миллиона?       — Я в порядке. Всё будет нормально, мама, — Хенджин слабо отвечает, не вкладывая в голос никаких эмоций. Их у него и нет.       — Как ты можешь быть так спокоен? От этого же зависит твоя жизнь! Дети! Альфа! Боже, как ты альфу найдешь, если у тебя течек нет? — она всплескивает руками и хватается за бортик кровати, как будто бы сейчас упадет в обморок. Но ни врач, ни Хенджин на это никак не реагируют.       — Со мной всё будет в порядке.       Хенджин лишь слабо шепчет это, чувствуя головокружение. От того, что мать здесь, всё стало только хуже.       — Я думаю, вам пора, — господин Чон просто подходит к госпоже Хван и берет ее под локоть, подводя брыкающуюся женщину к двери. — Пациент устал, и ему нужен покой. Пожалуйста, приходите в приемные часы и только предварительно пройдя процедуру подготовки посетителей.       — Хенджин!       Хенджин слышит крик матери, но не открывает глаза. Если он досчитает до триллиона, этот кошмар прекратится?       — Господин Хван?       Спокойный голос доктора Чона возвращает его обратно. Хенджин удивленно смотрит на врача, который один только и остался в палате.       Тишина.       — Вы в порядке? — врач осматривает его, сверяется с показателями аппарата, проверяя сердечный ритм. И впервые в его глазах Хенджину не видятся океаны, полные льда.       — Спасибо.       Хенджина хватает только на такую усталую благодарность. Но от всего сердца.       — Пожалуйста.       Врач осторожно придвигает капельницу, которую госпожа Хван сбила, к его постели.       — А теперь отдыхайте, — он снова поворачивается к двери.       — Господин Чон! — Хенджин снова окликает его, вспомнив о том, что хотел сказать до того, как мать ворвалась в палату.       — Да, господин Хван?       — Скажите, а тот омега, который привез меня сюда. Хан Джисон. Вы случайно не знаете, где он? — Хенджин смотрит на дверь, надеясь, что Джисон войдет в нее без вопросов. Просто потому что он сейчас так хочет. Хочет этого всей своей уставшей душой. Но надежды на это, конечно, мало. Середина дня. Не мог же Джисон проторчать здесь всё время со вчерашнего вечера?       — Знаю. И не случайно, — врач поправляет маску, и в его глазах Хенджин видит отблеск чего-то. — Он здесь с момента, как привез вас, и каждый час спрашивает медсестер о вашем самочувствии. Перед тем как появилась ваша мать, я собирался сказать вам, что могу пустить его ненадолго. Он принял подавители, поэтому может быть в палате.       — Джисон... — сдержать слезы у Хенджина не получается. Они текут быстрее, чем он произносит слова. — Джисон! Пожалуйста, Джисон!       Омега плачет по-настоящему. Громко. Не стесняясь никого. И хватается отчаянно, как только чувствует, что его прижимают к себе знакомые руки.       — Хен-и.       Джисон тоже плачет. Хенджин не видит его лица. Слышит слезы в голосе. Трогает отчаянно, сжимая пальцы и удерживая его ладони в своих. И снова обнимает, чувствуя родное тепло.       — Сон-и...       Слезы льются бесконечным потоком, вымывая всё, что было в Хенджине. За этот день. Эту ночь. Неделю. Месяцы. И годы.       Хенджин не сдерживает их, позволяя дорожкам течь по щекам, оставаться на футболке Хана.       — Боже, Хенджин... Я так испугался!       Джисон обнимает его, и Хенджин впервые за бесконечную тьму может дышать.