За пыльными книгами и гордыми сердцами

                           — Джисон?       Хенджин не узнает собственный голос, когда говорит. В нем слишком много дрожи и боли, и это заставляет еще сильнее сжать руку омеги, который сидит рядышком на стуле и смотрит на него полными слез и страха глазами. Хенджин чувствует его тепло, и это заставляет сердце биться. Но слова всё же так трудно сложить вместе.       — Да, Хенджин?       Джисон сглатывает шумно и несколько слезинок скатываются по его круглым щекам. У Хенджина в груди всё болит от этого, и он сам снова начинает плакать.       Сказать то, что он хотел, просто не выходит. Лицо Хана вновь размывается из-за бесконечного потока слез.       Они так и продолжают плакать, по очереди пытаясь издать хотя бы один членораздельный звук, но ни у одного из них ничего не получается — только булькающие всхлипы, которые наполняют стерильную палату. Доктор Чон, бросив сухое «у вас 15 минут», тактично их покинул спустя первые две попытки начать разговор.       — Джисон... — Хенджин набирает в легкие побольше воздуха, отчаянно пытаясь сдержать новый приступ и все же договорить до конца. Но всё тело дрожит и горит, как будто бы вчерашний жар вернулся. Хенджин пытается взять себя в руки и сильнее стискивает ладони хлюпающего носом Джисона. — Джисон, прости меня, пожалуйста.       На последнем слоге голос опять ломается, и Хенджину приходится закусить губу до боли, чтобы не сорваться в истеричный всхлип. Вместо него это делает Джисон, который не в силах справиться с собой и бросается к Хенджину на шею.       Хенджину кажется, что он чувствует знакомую клубнику, даже если этого и не может быть. Но даже без этого он ощущает Джисона рядом, и потому на мгновение становится легче дышать. До тех пор пока Хан не стискивает его в объятиях слишком крепко.       — Ай, Сон-и! — Хенджин тихо шипит, когда от резких действий сдвинувшийся катетер с капельницей неприятно жжется в руке, и Джисон тут же виновато отползает, возвращаясь на стул, но не отпуская его руку.       — И т-т-т... И ты меня п-п-прости, Хенджин.       Еще один шумный и долгий шмыг носом. Джисон раскрасневшийся, распухший и с ужасающе черными кругами под блестящими глазами. Хенджин на секунду задается вопросом, выглядит ли он сам сейчас так же или еще хуже. Наверняка хуже. Но в следующую секунду он смотрит на Джисона и чувствует только одно — такую сильную любовь, что слезы вновь подступают к глазам.       — Я тебя люблю, — Хенджин говорит это сразу, не сдерживаясь. Сил на попытки контролировать себя больше нет. — Пожалуйста, не бросай меня.       Хенджин пытается собрать все оставшиеся силы, чтобы сжать руку омеги. Тряска проходит по нервным окончаниям. Наверное, будь он чуть больше в сознании, то ужаснулся бы собственных слов. Слов, которых всегда боялся больше всего на свете. Но Джисон лишь слабо улыбается на его просьбу.       — Я тоже тебя люблю, — Хан вновь предпринимает попытку обнять его, осторожно приближаясь и едва касаясь. Легкий поцелуй он оставляет на макушке омеги. — Я всегда буду рядом.       — Спасибо, — Хенджин слепо хватается за него. Голова начинает кружиться, но руку Джисона он не отпускает: это сейчас его единственная точка опоры, которая удерживает от очередного провала в бесконечную тьму.       Хенджин обессиленно прикрывает глаза, но не отпускает Джисона. Ему не нужно видеть, чтобы чувствовать его присутствие. И от этого спокойное тепло расползается мягкой волной по нервам, помогая расслабиться. Аппарат размеренно пикает. Хенджин к нему как-то даже привык. Дыхание Джисона тоже становится ровнее, и Хенджин подстраивается под него: глубокий вдох и долгий выдох, легкий свист из-за продолжающих подрагивать губ и небольшой хлюп носом. Слезы сохнут на щеках, стягивая кожу, но и это скорее просто ощущение, чем что-то, что вызывает какие-либо чувства. Хенджин просто дышит и чувствует Джисона рядом.              Ему почти удается заснуть, провалиться в спокойный сон, но шелест открывающейся двери заставляет Хенджина напрячь слух.       — Господин Хан, вам пора, — голос, отдаленно знакомый, резко рассеивает туман в голове. Хенджин распахивает глаза и видит в дверях палаты доктора Чона.       — Нет, пожалуйста! Нет! — Хенджин, вскочив, тут же цепляется за пальцы Хана, слезы без остановки снова текут по щекам, и Джисон поджимает дрожащие губы.       — Ты должен отдохнуть, Хен-и, — Джисон тоже плачет, но пытается разорвать прикосновение. Пока он освобождает одну руку, Хенджин успевает схватиться за вторую. Тянет за рукава и шепчет его имя. Страх набросился на него, и Хенджин не был к этому готов. Он позволил себе расслабиться лишь на мгновение, и вот он снова на грани одиночества и ужаса.       — Джисон, пожалуйста! Не уходи! Пожалуйста... — Хенджин видит только его лицо. Как медсестра оказывается рядом и вводит лекарство, он упускает. Лишь чувствует вмиг накатившую сильнейшую тяжесть во всем теле. Но всё равно продолжает пытаться схватиться за Хана.       — Я приду завтра, Хен-и, — Джисон, отстранившись, вытирает ладонями мокрые щеки. Его голос стучит в висках, и Хенджин пытается схватить его слова, как комара летней ночью, но он всё дальше и дальше ускользает от него.       — Я обещаю, Хенджин.       Последние слова. А после — темнота вновь окутывает всего Хенджина.

***

      Ужас. Весь ужас древнегреческой трагедии в том, что человек оказывается один на один с роком, судьбой, неминуемой и неумолимой. И боль, и страдания всё равно случаются. Вот только... Без них невозможен катарсис. Боль остается в памяти, она и есть память. Но тем не менее остается и жизнь. И разве это не высшая ценность?       Длинные пальцы касаются страницы книги. Солнечный свет скользит по пористой бумаге, выделяя буквы. На второй строчке сверху типографский станок, видимо, дал сбой: буквы пропечатаны слишком глубоко, из-за чего линия уплотнилась. Шум толпы льется между словами из книги, и в какой-то момент кажется, что это море шумит. Альфа сидит рядом, нахмурившись, и читает. Но его голоса больше не слышно.       Разве это не высшая ценность?       Хенджин открывает глаза.       Солнечный свет спокойно лежит на белых стенах. Знакомый писк тут же оказывается в ушах.       Голова кружится, и он снова прикрывает глаза. Он всё еще слышит мягкий и глубокий голос Сынмина. Шум волн. И чувствует море.       Но сейчас к нему примешивается еще и писк аппарата. А затем затяжной храп.       Хенджин резко открывает глаза и испуганно смотрит на стул рядом со своей кроватью.       — Хани? — Хенджин произносит одними губами. Голоса собственного не слышно, да он и не прикладывает к этому усилий. Осторожно садится на постели, боясь потревожить сгорбившуюся тонкую фигуру в изножье больничной койки. Храп Джисона смешивает с писком, его волосы немного качаются на сквозняке, и Хенджин наблюдает за тем, как одна большая прядь из забавного завихрения медленно движется на свое законное место, пока не укладывается окончательно.       Хенджин подтягивает колени к груди и обвивает их руками, продолжая следить за спящим омегой. На часах чуть больше десяти утра. Рядом с его койкой стоит поднос с едой, но есть Хвану сейчас совсем не хочется. Капельница всё так же тянется своим жгутом к его руке, и он чувствует иглу катетера глубоко под кожей.       Туман в голове постепенно рассеивается, давая увидеть воспоминания вчерашнего дня.       Доктор Чон. Мать. Появление Джисона.       Хенджину кажется, что он слышит собственный голос: «Не уходи! Пожалуйста...». И обещание Джисона вернуться. И вот он... здесь.       Хенджин не может перестать на него смотреть.       Теперь перед глазами пролистываются страницы всей жизни. Всю свою жизнь Хенджин избегал этого: просить о чем-то, выглядеть слабым, дать увидеть свой страх. Но в последние дни всё идет наперекосяк. Начиная с той дурацкой библиотеки и заканчивая... Тем, где он сейчас.       Хенджин вздрагивает и осторожно проводит рукой по ткани штанов между ягодиц. Ему показалось, что он почувствовал сгусток смазки, но рука остается сухой, как и его белье.       Хенджин тяжело вздыхает и прикрывает глаза, опуская лоб на сложенные на коленях руки. Джисон здесь даже после всего того, через что ему пришлось пройти из-за Хенджина, тогда почему ему всё еще так тяжело?              — Хен-и?       Хриплый голос Джисона заставляет открыть глаза. Хан сонно моргает, и Хенджин много раз видел его таким: заспанный, взъерошенный, с красной щекой после сна. Но никогда не думал, что увидит его таким при таких обстоятельствах: скрючившегося на стуле, у себя в ногах и в больнице. В которую Хенджина Джисон и привез.       Внезапный стыд топит изо всех сил, и Хенджин чувствует его покрасневшими щеками.       — Ты как? — глаза Хана тут же наполняются беспокойством и внимательно бегают по лицу друга. — Что-то случилось? Мне позвать доктора Чона?       — Нет-нет, — Хенджин торопливо тянется к нему и берет за руку, не давая встать и уйти. — Всё хорошо. Просто посиди здесь. Со мной. Пожалуйста.       — Конечно, — Джисон снова расползается по стулу и широко зевает. — Ты хочешь есть?       Он кивает в сторону подноса, но Хенджин качает головой.       — Если хочешь — ешь, — Хван равнодушно смотрит на плошку риса, размоченного водой, и кривится, представляя этот клейкий вкус.       — Нет-нет, спасибо, я потом, — Джисон торопливо отнекивается и осекается, замолкая и краснея. Хенджин внимательно смотрит на него. Привычное сомнение начинает скрести за ребрами и зудеть в висках. Означает ли это «потом» то, что Джисон будет обедать с Минхо? И без Хенджина?       Хенджину становится очень больно. Но он замечает на себе тревожный взгляд Джисона, и качает головой, стараясь вытряхнуть ненужные мысли.       Тишина снова раскатывается между ними. В попытке деть себя хоть куда-то Хенджин тянется к бутылке с водой, но Джисон подскакивает первым и протягивает ее ему.       — Спасибо, — голос выходит затхлым, и Хенджин делает большой глоток воды. Но тут же давится.       — Эй-эй-эй! — Джисон уже стучит ему по спине. — Аккуратнее. Ты только что вылез с того света.       Джисон сразу же осекается и убирает руку.       — Из... Извини.       Хан добавляет тихо и прячет лицо в ладонях. Хенджин снова слышит тихие всхлипы, а спина Джисона начинает дрожать.       — Джисон... — Хенджин отставляет воду и подползает к другу. — Хан-и...       Хенджин тянет его руку от лица, притягивает к себе, заставляя Хана залезть к нему на койку, и обнимает рыдающего Джисона изо всех сил. Знакомые горячие слезы тоже вновь чувствуются в уголках глаз, но Хенджин не дает им скатиться по щекам, вместо этого — еще крепче обнимает Джисона.       — Всё хорошо, Сон-и, всё хорошо, тише, — Хенджин баюкает его. — Я в порядке. Всё хорошо. Правда.       — Пиздишь, — Джисон смачно хлюпает носом.       — Возможно, — Хенджин усмехается. — Ведь ты чуть не устроил землетрясение своим храпом. Как тебя отсюда не вышвырнули только?       — Я? Храпом? — Хан возмущенно вырывается из его объятий и воинственно смотрит в глаза. — Не было такого!       — Было, — Хенджин лишь пожимает плечами и утаскивает Хана обратно к себе. Так теплее. Так спокойнее.       Джисон ворчит что-то нечленораздельное в его подмышку, но прижимается ближе. И Хенджин не в силах держаться — прикрывает глаза, делая пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Он прекрасно знает, что будет дальше.       — Я так испугался, Хенджин.       Шепот Джисона звучит громче раската грома. Вот оно. Хенджин открывает глаза и замирает, пока Джисон говорит:       — Я так испугался, когда ты вошел в кафе. Я думал, я умру на месте, когда ты упал. Хенджин... — Хенджин видит, как Джисон жмурится и качает головой. — Это был худший момент в моей жизни. Я просто не знал, что мне делать. Если бы не Минхо-хен, я бы просто... Ой. Извини. Но, Хенджин... Без него...       Джисон испуганно смотрит на нахмурившего брови Хенджина. Но Хван может лишь качнуть головой.       — Полагаю, я должен сказать ему «спасибо» при встрече, — Хенджин поджимает губы и сдерживает горькую усмешку.       Джисон ежится, но не отпускает. Его пальцы мнут одеяло, комкая нервозно ткань. И Хенджин обнимает его в ответ.       — Прости меня за всё, — он шепчет в непослушные пряди на макушке и зарывается в них носом. — Я наломал дров.       — И ты меня. Пожалуйста... За всё... — Джисон говорит еще тише, а прижимается еще ближе. Хенджин цепляется за это всё и знает очень хорошо, что за ним скрывается многое. Но он спросит об этом потом. Не сейчас. Сейчас они должны поговорить о другом.       Вот только сам Хенджин очень боится начинать этот разговор, хотя прекрасно знает, что избежать его не получится.       — Джисон... — и именно поэтому Хенджин набирает в легкие побольше воздуха и немного отстраняется, чтобы посмотреть Хану в глаза.       — Подожди, — Хан сводит брови к переносице. — Я очень беспокоюсь за тебя, но если тебе тяжело, то не надо мне ничего объяснять. Просто пообещай, что будешь в порядке. Что больше я не увижу тебя... в обмороке. Пожалуйста, Хенджин!              — Прости, — Хенджин чувствует горечь на губах, когда смотрит на Джисона и видит, сколько боли он причинил ему за всё это время. Наверное, хотя бы поэтому он должен быть с ним предельно честен, до самого конца? Хотя бы раз.       — Перестань извиняться! — Джисон отмахивается и быстро вытирает слезы.       — Нет, я должен, — Хенджин смотрит на потолок. Дурацкая перфорация в потолочных плитах, похожая на глистов, вызывает тошноту, но он продолжает смотреть. — Я должен был рассказать тебе давно. Наверное. Но я не говорил никому. Дело в том, что я... У меня... — Хенджин делает несколько болезненных вдохов. Как лава течет по трахее. — У меня нет течек уже четыре года.       — О боже... — глаза Хана распахиваются, а рукой он тянется к губам, сдерживая сдавленный всхлип. — Хенджин... Мне так... Это из-за Минджуна?       — Я... — Хенджин не находит слов. Говорить об этом с кем-либо — страшно. Страшнее, чем в десятый раз вываливать равнодушному врачу всю свою историю болезни. Говорить с Джисоном — сложнее многого, что было в его жизни. — Я не знаю. Когда мы расстались, они прекратились почти сразу.       — Мне так жаль, Хен-и.. — Джисон обнимает его крепко и подползает под бок, но очень осторожно: боится задеть капельницу.       — Они сказали, что поэтому это всё и произошло. Мое тело типа устало сдерживаться и потому теперь я... в предтечном состоянии? Я не знаю. Я сейчас не чувствую ничего, хотя мне кажется, что вот-вот потеку... И я... Джисон, я ненавижу это. Я так ненавижу это! — Хенджин жмурится изо всех сил. Он качает головой, стараясь выкинуть абсолютно все мысли оттуда, избавиться ото всех ощущений. Но непослушное своевольное тело все равно остается здесь...       — Хенджин... — Джисон берет его ладонь в свою. — Я могу тебе как-то помочь?       — Не уходи.       Хенджин говорит быстрее, чем думает. Но это единственное, чего он сейчас хочет.       — Пожалуйста, не уходи, — Хенджин прижимает его к себе свободной рукой.       — Никогда! — Джисон слабо улыбается. И Хенджин ждет от него вопросов, но Хан только смотрит глубокими шоколадными глазами на него и держит за руку.       Хотя один вопрос он всё же решается задать:       — А что говорят врачи? Что будет дальше?       — Они подержат меня здесь какое-то время. Прокапают какими-то лекарствами, потом отпустят. Пока что течку сдержат, поставят на учет к эндокринологу, а потом... Она всё равно наступит. Блять... — Хенджин закрывает глаза и бьется головой о подушку.       Но спустя пару минут молчания он слышит задушенный всхлип у себя под боком. Когда смотрит туда, то видит, что Джисон снова плачет.       — Сон-и, ты чего? Я буду в порядке. Честно! — Хенджин бросается вытирать его слезы.       — Я такой гад, — губы Джисона дрожат, а голос нервно прерывается икотой. — Я просто урод. Хенджин, умоля... Прости. Я... Как я мог сказать тебе такое?!       Джисона прошибает истерика. Хенджин видит, как нервно скачут зрачки и как все его тело потряхивает дрожью, пока слезы без остановки текут по щекам, а губы искажают новые и новые приступы рыданий.       — О чем ты, Хан-и? — Хенджин пытается удержать его. Очень крепко, чтобы успокоить.       — Как я мог сказать тебе те слова про Минджуна?! Как я мог, Хенджин?! Я... Да господи... Я... Я ненавижу себя! — Джисона выворачивает воем-плачем. — Умоляю... Прости!       Хенджин растерянно смотрит на него. С трудом память пробирается сквозь пелену лекарств, отматывая время назад. Далеко. На несколько недель. Вот они у выхода из университета. Вот Минхо подходит к Джисону. Вот Хенджин чувствует, как смешались их запахи, видит взгляд альфы, направленный на Хана. И вот он слышит...       «Не все такие же, как Минджун. И не со всеми обходятся, как с тобой. Бросают не всех. А кого-то даже любят!».       От воспоминания почти так же больно, как в первый раз. Но Хенджин прикладывает очень много усилий сейчас, не давая этой ране вновь открыться.       — Джисон... Джисон... Хан-и! — он слегка встряхивает рыдающего омегу, заставляя того перестать на мгновение плакать. — Джисон! Успокойся! Всё хорошо. Это в прошлом. Мы оба проебались. Всё! Давай пойдем дальше. Пожалуйста?       — Хенджин... Я не должен был... Это всё из-за меня началось! — Джисон продолжает хвататься за него и проглатывать слова извинений.       — Как и я не должен был вести себя так ублюдочно. Всё. Я тебя люблю, — Хенджин цокает языком и заставляет Хана спрятать лицо у себя на груди, но затем добавляет уже более мягко:       — Пожалуйста, успокойся. Это всё началось не из-за тебя, — Хенджин снова прикрывает глаза и прислушивается: Хан постепенно перестает всхлипывать и весь обращается в слух. — Течки и Минджун связаны, но не так фатально, как ты думаешь. Я не хочу сейчас в этом копаться. Но расскажу тебе, когда буду готов. А то, что случилось сейчас... Всё началось в пятницу, а не из-за тебя. У меня была паническая атака.       — Что?! — Джисон вновь измученно и жалко скулит в его руках, но Хенджин не смотрит на него. Теперь он вновь проживает пятницу.       — После пяти часов в универе что-то произошло и по сигналу тревоги все двери заблокировались. Я был в библиотеке, там была толпа людей, у кого-то из альф был предгон. Мне стало страшно, очень. Джисон... Боже.. — Хенджин набирает в грудь побольше воздуха. Сердце трепыхается загнанной птицей. — Я не доверяю альфам. И я их... боюсь. Очень. Они всё только портят.       — Хенджин... Ох... — Джисон качает головой. — Я убью Минджуна, если увижу его!       От этих слов Хенджин на мгновение даже улыбается.       — Мой воинственный Сон-и... — Хенджин треплет его по плечу. — В общем в библиотеке мне стало очень плохо, и если бы не аспирант Ким, я бы, наверное, оказался здесь раньше.       — Подожди! Аспирант Ким?! Ким Сынмин?! — Хан подскакивает на кровати. — Он тоже там был?!       — А иначе что я там делал? — Хенджин фыркает. — Сдавал этому психу... Аспиранту Киму... доклад. А потом случилось то, что случилось.       — А что он... сделал? — по лицу Джисона всё еще скачет удивление, перепрыгивающее в тревогу, и он щурится, пристально осматривая омегу на больничной койке.       — Он... — Хенджин чувствует, как откуда-то набежавшая краска заливает лицо под округлившийся взгляд Хана. — Он читал мне «Илиаду».       — Он что?! — Джисон охает, а его рот остается открытым.       — Ну да, — Хенджин отчего-то не может смотреть ему в глаза. И снова перед глазами пыльный свет библиотеки, а в ушах — тихий голос. — Читал «Илиаду» на греческом.       — На каком?! — Хан почти подпрыгивает.       — Перестань, Джисон, — Хенджин закатывает глаза и качает головой. — Он просто читал книгу и сидел рядом. И это помогло мне отвлечься и... В общем я думаю, что всё это привело к тому, что тело перестало меня слушаться и решило выкинуть вот это. Я помню, как договаривался с тобой о встрече. И я тогда был в порядке. Меня немного потряхивало после библиотеки, но в целом — нормально. И утром я тоже был в норме, но когда ехал в метро — отключился случайно. Пришлось возвращаться на десять станций назад, было очень жарко, а потом я помню только то, как очнулся здесь. Ну и еще твой голос.       — Я сейчас опять заплачу нахрен, — Джисон надувает красные щеки и смотрит влажными глазами на Хенджина.       — Хватит ныть! — Хван закатывает глаза. — И дай мне мою еду. Я голодный.       — Не подавись только, — Джисон кривится и показывает язык, но осторожно возвращается на свой стул и передает Хенджину поднос с едой. Тихо посмеивается, наблюдая за тем, как Хван палочками разворачивает рис в плошке и пытается выцепить оттуда кусочки мяса.       — Это такая дрянь, — Хенджин морщится, наблюдая за тем, как передержанный рис падает с палочек обратно на тарелку. — Просто невыносимо.       — Тогда тебе придется скорее поправиться, чтобы нормально питаться.       Джисон снова посмеивается, но после его ухода Хенджин находит в складках своего одеяла подтаявший шоколадный батончик.       Хани-Сони       Я протащил его тайком       Ешь осторожно и не сдавай меня, если станет плохо!       Я приду завтра после пар       И я люблю тебя       15:59       

***

      — Неужели, с этим ничего нельзя сделать? — Хенджин кусает губы, чувствуя закипающее внутри раздражение.       — Нет, — доктор Чон качает головой и пожимает плечами. — Это решение заведующего отделением.       — А кто этим отделением заведует?! Я могу с ним поговорить? Может быть, он передумает? — Хенджин переходит от злости к торгу, но бета перед ним не меняется в лице.       — Я, — доктор Чон снова пожимает плечами. — Я заведующий отделением. И я не изменю этого решения: с завтрашнего дня мы постепенно будем понижать дозу обонятельных блокаторов.       — Но доктор Чон! Пожалуйста! — Хенджин снова вернулся в стадию страха и мольбы, ведь торг не удался.       — Хенджин, вы под нашим наблюдением, поэтому не бойтесь, пожалуйста, — голос врача становится на полтона теплее. Совсем чуть-чуть, и этого недостаточно, чтобы Хенджин «не боялся». Сейчас он просто в ужасе.       — Пожалуйста... — Хван тихо шепчет и умоляюще смотрит на бету.       — Хенджин, вы не можете быть на блокаторах всех типов всю жизнь. Даже сейчас вы уже на них слишком долго: это уже четвертый день. Мы не снижаем дозу седативных и тех блокаторов, которые вводятся внутривенно и влияют на нервную систему всего организма на гормональном уровне, но обонятельные блокаторы мы обязаны отменить. Ваши надпочечники... Мне их просто жаль сейчас. И вы их пожалейте: они работают на износ. Так дальше продолжаться не может. Иначе вы ближайшие лет восемь из больниц вообще не вылезете.       — Но доктор Чон... — Хенджин чувствует горячие слезы ужаса в уголках глаз. — Ведь тогда я буду... пахнуть.       Рвотный позыв стягивает горло, заставляя мышцы лица онеметь, а желудок болезненно сжаться до самого пищевода. Хенджина трясет от одной только мысли, что он почувствует свой нестерпимо-приторный запах. Омежий... Течный.       — Будете, — доктор Чон сухо констатирует факт. — Вы и сейчас пахнете, Хенджин. Но я вас уверяю, что запах не такой сильный, как был в день вашей госпитализации. Лекарства работают. Фон постепенно приходит в норму. Пусть для этого и нужно больше времени, чем мы изначально планировали. Но вы идете на поправку, господин Хван.       Хенджин лишь качает головой и кутается в одеяло. На поправку? Доктор Чон продолжает говорить про его анализы, какие-то показатели и план лечения, но Хенджин всё пропускает мимо ушей, думая лишь о том, что завтра он снова будет пахнуть. А это означает лишь одно: выписка ближе. А вместе с ней еще ближе течка.       — Господин Хван?       Хенджин вздрагивает, когда рука врача касается его плеча, и фокусирует уставшие глаза на очках поверх маски, и только сейчас понимает, что смотрит на него не одна пара глаз, а две.       — Джисон? — Хенджин хмурится и смотрит на время. Почти пять вечера. Занятия закончились, и Джисон здесь. Как и прошлые четыре дня.       — Привет, ты как? — Хан хмурится и настороженно смотрит на Хенджина, а затем на врача.       — Доктор Чон, почему он такой бледный? — Джисон подходит ближе и осторожно садится на край кровати, тут же беря руку Хенджина в свою.       — Мы с завтрашнего дня начинаем постепенно отменять обонятельные блокаторы, господин Хан, — голос доктора Чона, как запрограммированный, чеканит каждое слово с выверенной четкостью и одной интонацией. Иногда Хенджину кажется, что это не аппарат противно пищит у койки, а сердце доктора Чона (точнее то, что вместо него). Хенджин измученно закатывает глаза.       — Так это же хорошо, разве нет? — Хан непонимающе смотрит то на врача, то на омегу. — Это же значит, что лечение работает, да? Да и Хенджин уже почти не пахнет.       — Ты серьезно? — Хенджин вздрагивает, но недоверчиво смотрит на друга. Джисон не знает про их диалог с врачом минуту назад, как и о ночном срыве в ванной, из-за которого Хенджин и попросил блокаторы. И если он говорит, что Хенджин сейчас пахнет не так сильно, то может быть... Это действительно так? Или же доктор Чон подговорил его так сказать?       — Я абсолютно серьезно, — Джисон смотрит на него своим самым серьезным взглядом. — Еще два дня назад ты благоухал, Хенджин. Сейчас же ты пахнешь куда спокойнее. И, наверное, завтра запах будет едва уловимым. То есть как обычно.       — Я правда почти не пахну? — Хенджин подставляет Джисону свою шею и смотрит вопросительно до тех пор, пока омега не наклоняется к нему и не втягивает очень шумно воздух.       — Правда, Хенджин, — Джисон не отводит глаз и не меняется в лице, снова принюхивается. На всякий случай. — Ну то есть пахнешь, конечно. Но не так сильно. Я правду тебе говорю!       Глаза Джисона мерцают тревогой, и Хенджин очень долго вглядывается в них, стараясь найти отголоски обмана, но с Джисоном... не получается.       Он сканирует взглядом омегу, затем врача. Или всё же подговорил? Но доктор Чон неизменно возвышается над ним. Вряд ли бы этот человек стал кого-то подговаривать, просто чтобы успокоить Хенджина. И Хван снова рассматривает замершего друга.       — Ладно.       Хенджин тянет ворот футболки и отползает на край кровати. Джисону не нужно слов: он осторожно ложится рядом поверх одеяла и притягивает Хвана к себе, баюкая в объятиях. Доктор Чон, кивнув, уходит, оставляя их обоих наедине с пикающими больничными приборами и кристальной тишиной. Хенджину эти минуты доставляют особенное удовольствие. Раньше он не был таким тактильным, но сейчас это единственные несколько часов в день, когда он может ощутить чье-то присутствие в этой стерильной палате и заодно перестать слышать бесконечный ворох собственных мыслей. Сейчас он слышит только дыхание Хана, его шустрое сердцебиение и мягкий голос, который разглаживает всю тревогу внутри.       — Рассказать, что сегодня было в универе? — Хан запускает пальцы в волосы омеги, начиная осторожно расчесывать изрядно спутавшиеся светлые пряди.       — Угу.       Хенджин прижимается ближе, обнимает крепче и держится за Джисона, внимательно следуя за его голосом. Туда, где он может хотя бы пару часов ничего не бояться, потому что рядом есть... Хан. Наверняка этой ночью Хенджин не сможет уснуть, и он уже чувствует это. Тяжесть в висках давит, а сердце бьется слишком быстро, туманя разум и не давая успокоиться ни на минуту. Завтра ему отменят блокаторы... Но сейчас Хенджин заставляет себя сосредоточиться на голосе Джисона и даже усмехнуться из-за рассказа о том, как профессор Квон снова перепутал лексико-семантическое поле и лексико-семантическую группу.       — Профессор Бан про тебя спрашивал. Попросил завтра зайти к нему и рассказать, как у тебя дела, — Хан говорит тихо, продолжая медленно перебирать хенджиновы пряди и массировать шею едва уловимыми прикосновениями.       — Угу, — Хенджин отвечает в полудреме.       Лицо Чана всплывает в памяти. Привычная добрая улыбка, с которой он проверяет работу Хенджина, но затем чертоги памяти ведут его каким-то неожиданным и резким поворотом, и Хенджин зачем-то вспоминает, как альфа целовался со своим омегой, Чонином, в клубе. Хенджин и не знал, что так отчетливо запомнил эту сцену. Особенно то, как крепко профессор Бан держал Чонина, но при этом как послушно следовал за ним по одному только взгляду омеги.       Странное воспоминание. И оно заставляет Хенджина чувствовать тяжесть внутри.       — Джисон, — Хенджин прогоняет дымку памяти и смотрит на потемневшее за окном небо.       — Ммм? — Хан мычит ему в шею. Кажется, он провалился на несколько минут в сон под размеренный писк больничных приборов.       — Мне страшно, Джисон, — Хенджин чувствует, как пустота отчаяния расползается щупальцами по всему телу.       — Ты боишься того, что завтра снизят дозу? — Джисон отстраняется немного, чтобы посмотреть в лицо Хенджину.       — Я боюсь... всего, — Хенджин не смотрит на друга.       — Ох, Хен-и, — Джисон осторожно проводит пальцами по его волосам, стараясь привлечь внимание и отвлечь от того урагана, в центре которого Хенджин сейчас застрял в своей голове. — Пожалуйста, поверь мне, что всё будет....       — Если ты скажешь, что всё будет хорошо, я тебя ударю, — Хенджин раздраженно цедит сквозь зубы.       — Всё будет нормально, Хенджин, — Джисон закатывает глаза. — Я буду рядом. И ты можешь на меня положиться.       — Я знаю, — Хенджин усмехается немного криво, но на мгновение ему кажется, что он может поверить Джисону. Что если хотя бы на мгновение он сделает это? Губы раскрываются для глубокого вдоха.       — Я верю в тебя, Хван Хенджин, — Джисон обнимает его изо всех сил. И Хенджину кажется, что он сейчас заплачет. Но вместо этого он обнимает в ответ.       — Спасибо, — Хван шепчет тихо. — И я думаю, тебе пора идти. Скоро метро уже закроется, а тебе ехать на другой конец города, Сон-и.       — А сколько времени? — Джисон хмурится и достает телефон. Экран слепит, и он забавно щурится. — Ой, и правда...       Хан быстро что-то печатает в телефоне, и Хенджину кажется, что краем глаза он видит открытый чат в Kakao, куда Хан только что отправил сообщение. Но Хенджин заставляет себя не думать об этом. Лишь крепче обнимает омегу на прощание и шепчет «до завтра» на обещание Джисона прогулять последние пары и приехать пораньше.       Хенджин цепляется за это обещание изо всех сил и надеется, что этого будет достаточно, чтобы пережить еще одну ночь наедине с собственными мыслями.       

***

      На следующий день ничего не происходит. Хенджин всё так же просыпается, завтракает безвкусной едой и наматывает беспокойные круги по палате, пока медсестра Юн не шикает на него, требуя прекратить это брожение, пока в капельнице не запутался.       Хотя Хенджину кажется, что она просто переживает за саму капельницу, а точнее — за ее не самые надежные колесики. Хван не разделяет это беспокойство о казенном имуществе, но хождение всё же прекращает, заменяя его на бесполезный скроллинг в телефоне.       Хенджин честно пытался почитать парочку исследований для курсовой, но ни один термин или умная мысль какого-то донельзя ученого мужа так в голове и не отложились.       Доктор Чон тоже приходил. Как и до этого — хмыкнул, поправил капельницу и внимательно выслушал отчет Хенджина о его самочувствии. Проконтролировал прием лекарств и укол, проводил на капельницу с блокаторами и ушел, оставив Хенджина в растерянности и глухом ожидании пяти вечера — времени, когда должен прийти Джисон.       Почти ничего не изменилось. Кроме того обстоятельства, что у обеда Хенджина появился вкус. И это могло бы обрадовать, если бы не то, что, жуя рис с кимом, Хенджин хотел одного — плакать. И он бы сразу же исполнил это желание, если бы дверь палаты не раскрылась и в нее не влетел бы Хан Джисон, который тут же бросился Хенджину на шею.       — Джисон? — Хенджин удивленно смотрит то на омегу, то на часы, которые показывают только три часа дня. Шумный шмыг носом сдержать не получается. Воздух вдруг стал прозрачнее, и Хенджин смог загнать его в легкие.       — Я же обещал тебе, что сбегу пораньше и буду здесь, — Хан привычно садится на стул и очень внимательно рассматривает Хенджина.       — Что такое? — Хенджин приподнимает бровь раздраженно, но прекрасно знает, что они оба заметили, как задрожали его пальцы, держащие палочки.       — Ты почти не пахнешь, Хенджин, — Джисон пристально смотрит ему в глаза и не дает прервать этот контакт. Но Хенджин все же закрывает глаза и тяжело втягивает воздух. Он не верит до конца, но пульсация в висках вдруг на мгновение исчезает, и от этого больничный шум перестает быть таким тяжелым.       — Что сегодня было на парах? — Хенджин впервые задает этот вопрос сам. Тишина кажется неловкой, и это первое, что приходит в голову. Хотя одна мысль о возвращении в университет вызывает панику. Но Хенджин все равно внимательно слушает Джисона.       Наверное, ему придется сдать несколько дополнительных работ, когда он вернется. А еще он пропустил один зачет. И Хенджин пытается представить, как же он уговорит профессора Рю дать ему дополнительное задание... Она хорошая женщина, но очень строга к пропускам... Лишь бы только не отправила снова к аспирантам...       — Хенджин? Ты слышишь?       Голос Джисона вытягивает Хвана за шкирку из своей головы.       — Да? Нет? Что? — Хенджин непонимающе смотрит на притихшего друга.       — Я тут подумал... — Джисон тупит взгляд, и это уже заставляет Хенджина напрячься.       — О нет.... Только не это! — Хван сужает глаза до щелочек, окидывая недоверчивым взглядом омегу. — Для меня это никогда не заканчивается ничем хорошим, когда ты ДУМАЕШЬ.       — Хван Хенджин! — Джисон вскидывает подбородок. Его щеки красные, но смотрит он обидчиво. Но Хенджин не ведется на это: чует, что есть подвох.       — Ну продолжай, — Хенджин скрещивает руки на груди.       — У меня есть одна идея... — Джисон прикусывает губу.       — Еще хуже! — Хенджин закатывает глаза и посмеивается с того, каким Джисон выглядит надувшимся.       — Я сейчас уйду! — Джисон недовольно пыхтит, но, заметив, как после этих слов Хенджин поменялся в лице и побледнел, тут же хватает его за руку. — Извини! Извини! Я никуда не уйду.       — Прости, — Хенджин смущенно трет шею ладонью. — Так в чем состоит твой очередной гениальный план?       — Хенджин... — Джисон снова осторожно смотрит на омегу. — Я подумал, может быть, тебе будет спокойнее, если тебе кто-то независимый подтвердит, что от тебя сейчас не пахнет теч... — Джисон осекается, видя, как Хенджин весь сжался. — Если тебе подтвердят, что от тебя пахнет сейчас так, как и всегда. Почти незаметно. Я подумал, что, может быть, было бы хорошо, если бы это сказал кто-то посторонний. Не твой лечащий врач и не я.       — И кто же этот эксперт? — Хенджин стискивает челюсти, ехидно выплевывая последнее слово. Ему уже не нравится, куда движется этот диалог.       — Не бета или омега... — Джисон очень осторожно держится обеими руками за его ладонь и старается поймать воспаленный взгляд, чтобы протараторить следующее:       — А альфа. Минхо-хен.       После этих слов Джисон будто перестает дышать, а Хенджин смотрит на него не моргая.       Он знал, что эти слова когда-нибудь прозвучат, но не был готов к тому, что он услышит их сегодня.       — Джисон.       Хенджин прикусывает щеку изнутри, стараясь подобрать подходящие слова и не взорваться.       — Подожди! Выслушай, пожалуйста, прежде чем отказываться! — Джисон порывается взять его за руку снова, но вместо этого комкает одеяло под боком у Хенджина.       Хенджин молчит, и Джисон осторожно продолжает:       — Это что-то типа... эксперимента. Минхо же тоже будет на блокаторах, ты не почувствуешь его запах! И он просто войдет в комнату, например. Может молчать, может стоять в дверях. Может даже не смотреть на тебя! Он просто скажет, как именно ты пахнешь. И подтвердит мои слова... — Джисон на секунду мешкается. — И слова доктора Чона, что ты пахнешь нормально.       — Ты сейчас серьезно? — Хенджин вскидывает брови, а внутри всё кипит от чистейшей злости. Он смотрит на постепенно бледнеющего Хана, но все равно раздраженно качает головой.       — Да, я серьезно, — тем не менее Джисон не отступает. — Минхо-хен — не посторонний, но хороший человек. Он не тронул меня в течку, ты сам это видел. Он помог мне тогда, помог тебе сейчас, и он очень честный. Ты сам знаешь. А еще он хочет помочь тебе.       — Не нуждаюсь! — Хенджин чувствует, как дыхание ускоряется, а голос дрожит от злости.       — Нет, нуждаешься! — Джисон прикрикивает на него. Впервые так серьезно. И Хенджин замирает с открытым ртом.       — Джисон! — Хенджин всплескивает руками, и голос ломается. Воздух вмиг исчезает из легких, а сил не остается.       — Хенджин, пожалуйста, подумай об этом, — Джисон все же подбирается к его пальцам и берет за руку. — Минхо-хен знает, что ты в больнице. Знает, что тебе было плохо. Ему не нужно ничего объяснять. Он просто может сказать с точки зрения альфы, как ты пахнешь. Если же даже инстинкты альфы не отзовутся на твой запах, разве это не будет значить, что лечение работает? И что ты скоро поправишься? И тебя отсюда выпишут! И ты будешь здоров! И я... И ты больше не напугаешь меня до смерти так сильно! Пожалуйста, Хенджин...       Слова Джисона рассыпаются в тяжелой тишине, которая сжимает Хенджина со всех сторон. Джисон молчит, но не уходит. Хенджин же не может ни вздохнуть, ни пошевелиться, запинаясь о хвосты собственных мыслей. Капли пота выступают на лбу: становится так нестерпимо жарко. Образ Минхо клубится перед глазами, и Хенджин чувствует злость, которая грызет сердце, а потом вспоминает все того же Ли Минхо на ступеньках у квартиры Джисона. Как он остался, когда не должен был. И разговоры, которые были между ними. Выкуренные сигареты и то, что молчать с ним было... нормально.       Возможно, если бы Минхо не был альфой, они бы даже смогли подружиться...       Хенджин ненавидит идею Джисона всем сердцем, но, к сожалению, понимает, что в ней есть смысл. Он не знает, честный ли Минхо. Хороший ли он. Хенджин не хочет ему доверять, да и не должен. Но отрицать помощь он не может. Если бы не Минхо, его бы здесь не было. И непонятно вообще, где бы он сейчас был. Поэтому Хенджин... Должен сказать ему «спасибо», а верить в слова насчет собственного запаха не обязан.       — Хорошо.       Хенджин рассматривает небо за окном. Солнце плавит подоконник, а жара не отступает, даже несмотря на то, что уже больше четырех часов.       — Что? — Джисон выпучивает глаза и дергается на стуле.       — Хорошо, Джисон, — Хенджин старается на него не смотреть. Боится. Себя тоже: может передумать. — Если у Минхо будет время, то мы можем провести твой эксперимент. Я в конце концов должен же поблагодарить его за помощь.       — Это... Хенджин! Я... Спасибо! — Джисон ерзает на стуле. — Я скажу ему, что ты согласен!       — Интересно, когда он сможет прийти? — Хенджин всеми силами старается удержать тело и лицо спокойными и равнодушными, но потными ладонями без остановки мнет одеяло.       — Вообще-то... — Джисон жует нервно губу, а у Хенджина опять нехорошее предчувствие. — Ты только не злись, но он здесь. Мы приехали вместе. Он меня подвез из универа, чтобы быстрее к тебе приехать! И ну я... Подумал, что спрошу у тебя, можно ли ему помочь...       — То есть ты сначала рассказал ему о своем плане, а только потом мне! — ярость щиплет за щеки.       — Я же должен был знать, согласится ли он вообще или нет! — Джисон всерьез тоже начинает злиться: это видно по сведенным к переносице бровям и запульсировавшей на шее венке.       — Но он же... — Хенджин задыхается, и в этот момент всеми силами заставляет успокоиться себя и не наговорить лишнего. Хотя он очень хочет.              — Он очень хочет помочь тебе, Хенджин! — Джисон снова повышает тон, но после нескольких глубоких вдохов добавляет уже тише:       — Он уже принял блокаторы, попросил двойную дозу. Доктор Чон был против сперва, но потом сказал, что можно для первой встречи. Чтобы у тебя она точно не вызвала дискомфорта, — Джисон обеспокоенно окидывает его взглядом. — Доктор Чон тоже считает, что это хорошая идея.       Хенджин молчит, с трудом проглатывая то, что всё это уже обсудили без него.       — И как ты умудрился втянуть в свой очередной безумный план и доктора Чона?! — спустя пару минут Хенджин раздраженно фыркает и закатывает глаза.       — Ничего не могу поделать с этим. Я нравлюсь мужчинам постарше! — Хан слабо улыбается и тут же краснеет под прямым взглядом Хенджина. Они оба знают, что (и кто) еще стоит за этими словами. Но Хенджин снова предпочитает молчать. Пусть Джисон сам об этом говорит, когда посчитает нужным.       — Ладно. Если Минхо здесь, то он может зайти.       — Я... — Джисон встает со стула и тут же хватается за его спинку, путаясь в собственных ногах. — Я сейчас позову его, Хенджин.       Хан торопливо выходит из палаты, оставляя Хенджина одного в гробовой тишине. Пару часов назад доктор Чон отключил его от датчика сердечного ритма, поэтому даже противного, но уже родного аппаратного писка нет. Тишина. Только стучащее в горле сердце самого Хенджина и комок слез от страха.       Он не боится Минхо, и знает это. Но Хенджин боится другого, того, что принесет с собой открывающаяся дверь, тихие шаги входящих в палату двух людей и их взгляды друг на друга. Хенджин видит всё, и не может смотреть Джисону в глаза, но все равно заставляет себя сделать это: чужой страх режет сердце, и Хенджин заставляет себя успокоиться хотя бы немного.       — Привет, Хенджин, — голос Минхо тихо ложится на плечи, и Хенджин переводит взгляд с Джисона на альфу.       — Привет... — Хенджин хрипит, сдерживая инстинктивное желание зарычать. — Привет, хен.       Хенджин замечает, как плечи Джисона расслабляются.       — Как ты? — Минхо остается стоять у двери, и Джисон рядом с ним переминается неловко: он делает два шага к кровати Хенджина и возвращается вновь назад к двери, а потом снова выходит вперед. Хенджину невыносимо больно от этого.       — Нормально, — Хван пожимает плечами.       — Это хорошо, — Минхо тоже дергает плечом и спокойно смотрит сперва на омегу на больничной койке, а затем на Джисона. Хенджин следит за каждым его движением, как коршун, но Минхо остается на месте и не меняется в лице.       — Ты можешь подойти, Джисон, — Хенджин двигает стул, на котором Хан всегда сидит. — И ты, хен, тоже.       Он старается не цепляться за каждый шаг альфы, но все равно боязливо поглядывает на то, как крепкая фигура мужчины приближается к нему.       Минхо подходит, но остается стоять за стулом Джисона, не становясь слишком близко. И Хенджин начинает дышать размереннее. Один осторожный вдох сменяет другой, но он не чувствует никаких феромонов: только крепкий больничный запах палаты. Ни клубники Хана, ни кофе Минхо, хотя собственный запах щекочет нос, и Хенджин в ужасе принюхивается к своей футболке.       — Ты почти не пахнешь, Хенджин, — Минхо внимательно смотрит на него и произносит слова так хладнокровно, пока Джисон подпрыгивает на месте и тянет его за рукав толстовки.       — Хен! — Хан в ужасе смотрит на замершего с футболкой у носа Хенджина.       — Я не хочу тянуть резину. Хенджин, если тебе неприятно мое присутствие, я уйду, — Минхо прямо смотрит черными глазами на омегу. — Я не хочу усложнять ситуацию, но могу сказать как альфа: ты почти не пахнешь. И уж точно не так, как это было в субботу. Там был запах на грани течки, сейчас ты пахнешь почти так же, как и обычно. Просто... Цветами? Я плохо различаю, чем именно. У тебя всегда был слабый запах.       — Это цветущая слива, — Джисон бурчит, поправляя быстрее, чем Хенджин успевает отреагировать.       — Понятно, — Минхо кивает на его слова и снова смотрит на Хенджина. — В общем он немного сильнее обычного, но это спокойный запах. Ровный.       — Понятно, — Хенджин повторяет за ним, кусая щеку. Пальцы все еще нервно комкают одеяло. — Спасибо, хен. И спасибо, что согласился на этот... эксперимент.       — Не за что, — Минхо пожимает плечами, а затем на мгновение прикрывает глаза, и Хенджин видит глубокую складку между его бровями, когда он тише добавляет:       — Я тоже очень испугался в субботу.       — Я не хотел никому столько проблем... — Хенджин закрывает ладонью лицо. Откуда-то навалившаяся вина вперемешку с усталостью ударяют по затылку кирпичом.       — Хенджин... — Джисон тянется к нему, порываясь утешить, но Минхо перебивает его:       — Ты не доставил никому проблем, Хенджин, — Минхо качает головой и строго смотрит на омегу. — Случилась сложная ситуация, и хорошо, что всё обошлось. Пожалуйста, позаботься о себе сейчас. И в будущем тоже. Тебе что-то нужно?       Минхо окидывает взглядом палату.       — Нет, мне вообще... — Хенджин на мгновение щетинится, но ловит встревоженный взгляд Джисона. — Нет, хен, всё в порядке. И спасибо тебе за... помощь. И в субботу, и сейчас.       — Не за что, — Минхо снова смотрит на омегу, который вдруг начинает дрожать: Хенджин почувствовал прилив собственного запаха, и это испугало. Он снова стал нервно принюхиваться к одежде.       — Запах остается на ткани, Хенджин, — Минхо кивает на его футболку. — Если ты был в ней последние несколько дней, то, конечно, она пахнет концентрированнее, учитывая то, что феромоны слабеют не сразу. Если ты поменяешь футболку, то и пахнуть будет меньше.              — Он прав, Хенджин, — Джисон тихо кивает, глядя боязливо то на Минхо, затронувшего опасную тему, то на застывшего Хенджина.       — Ты... — Хенджин шумно тянет носом воздух. — Ты прав, хен. Я должен переодеться.       Хенджин встает, направляясь к маленькому шкафчику, где висит несколько футболок, которые Джисон принес ему из дома.       — Я тогда подожду Джисона в коридоре, — голос Минхо прилетает в спину, и Хенджин замирает, так и не открывая дверцу шкафа.       — Хен? — Хенджин с трудом сглатывает накопившуюся слюну.       — Да? — голос Минхо не меняется ни на тон. И Хенджин не понимает, как он может быть таким спокойным. Он не поворачивается ни к нему, ни к Джисону, но в маленьком зеркале на дверце шкафа видит, как омега смотрит на альфу. И ловит то, как Минхо отвечает на этот взгляд: Джисон смотрит огромными испуганными глазами, в то время как Минхо лишь улыбается уголком губ и шепчет одними губами какое-то слово (Хенджину кажется, что оно было похоже на «мило», но он не силен в чтении по губам), но в следующую секунду Джисон краснеет и на его лице появляется слабая улыбка, а затем они оба выжидающе смотрят на Хенджина.       — Ты можешь остаться, если хочешь, хен. Ненадолго, — слова даются очень тяжело, и Хенджин намеренно больше не подглядывает за ними через зеркало, боясь увидеть чужую реакцию. Но от комментария не получается удержаться:       — Если ты будешь в коридоре, Джисон будет постоянно дергаться и бесить меня, так что пусть он лучше пялится на тебя здесь, — Хенджин все же открывает шкаф и начинает рыться, выуживая свежую футболку под громкий вопль Джисона:       — Хван Хенджин! — Хан весь красный и смотрит то на омегу, то на усмехающегося альфу.       — Что? Я неправду сказал? — Хенджин усмехается, и впервые за долгое время в этой усмешке нет горечи, отравляющей всё нутро. — Садись, хен. Вон стул в углу стоит.       Хенджин кивает в сторону второго стула, которым никто до этого не пользовался.       — Спасибо, — Минхо осторожно ставит его рядом с кроватью, но в изножье, сохраняя между ними дистанцию, за что Хенджин ему благодарен.       — Только не пялься на него в ответ, пожалуйста, иначе он схлопнется, — Хенджин хлопает дверью ванной, куда заходит, чтобы переодеться, поэтому не слышит ни бухтения Хана, ни тихого смеха Минхо.       После того как замок ванной щелкает, Хенджин стягивает спешно футболку. Кажется, что она пахнет невыносимо сильно. Хенджин зарывается носом, втягивая свой собственный запах, и болезненный рвотный спазм прокатывается по всему телу, заставляя желудок сжаться. Четыре шумных выдоха — и тошнота отступает, но Хенджин бросает футболку на пол и склоняется над раковиной, включая воду.       В зеркале видит свои острые ключицы, напряженные вены на руках и глаза. Черные. Большие. А под ними густые круги. Хенджин отводит взгляд. Он так устал бояться всего... этого. Бояться себя и своих бесконечных мыслей.       Он подставляет руки по локоть под прохладную воду. Кожа горит, но вода постепенно смывает этот жар. Или же он просто перескакивает на лицо? Хенджин без раздумий опускается к струе воды и погружается в нее, ссутулившись над раковиной. Капли воды затекают в уши, но он не обращает на это внимание: держит так долго, пока кислород не закончится, а вода не попадет в нос. И ему приходится вынырнуть, жадно хватая воздух губами.       — Хенджин, ты в порядке? — голос Джисона из-за двери, он пару раз стучит костяшками по ней и замолкает. Но Хенджин чувствует, что не уходит.       — Да, я... нормально, — он спешно вытирает лицо полотенцем, поправляет волосы, перехватывая их в тугой хвост, и натягивает свежую футболку.       Когда Хенджин выходит, Минхо и Джисон сидят на стульях и одновременно поворачиваются к нему. В глазах Хана — океан паники, но он лишь сжимает кулаки на коленях и терпеливо ждет, пока Хенджин заберется на постель. Минхо смотрит спокойно, как и всегда, но Хенджин чувствует, что он отслеживает каждое его движение. И хоть это и вызывает раздражение, но он заставляет себя смириться с ним: возможно, он тоже беспокоится.       Усевшись поверх одеяла, Хенджин еще раз украдкой прижимается носом к плечу (хотя оба его посетителя прекрасно видят этот жест, но молчат). Омега втягивает запах с ткани, и тут же повторяет это движение. Хенджин чувствует отголоски своего средства для стирки, немного спертости больничного запаха, которым ткань пропиталась в шкафу, и лишь слабый шлейф своего собственного. Хенджин делает еще один глубокий вдох, и обмякает на постели: он не воняет, собственный запах не забивает ноздри, и он снова и снова вдыхает смесь лекарств, дезинфицирующего средства, которым драят больницу, и легкий аромат всего лишь нескольких лепестков сливы. Терпимо. Хенджин может с этим справиться.       Он прикрывает глаза и не видит, как Джисон и Минхо переглядываются, но чувствует, как Хан снова сплетает с ним пальцы. А когда их взгляды пересекаются, то омега улыбается.       — По поводу профессора Рю, — Минхо вдруг внезапно начинает говорить. — С ней бывает сложно договориться, но она сказала, что для тебя сделает исключение и даст небольшое дополнительное задание для восстановления пропущенного материала и перезачета. Тебе можно будет подойти к ней, когда оправишься. Прости, просто она очень громко возмущалась на кафедре, что тебя долго нет.       — И ты не смог промолчать? — Хенджин щетинится. Почему этот альфа решает за него? Даже если это и решит его проблему, потому что самому у Хенджина в жизни бы не получилось уговорить профессора Рю на «небольшое дополнительное». Пришлось бы по меньшей мере заложить душу и пообещать магистерскую писать у нее, чего Хенджин совершенно не хотел: он свою лингвистическую экспертизу ни на что не променяет.       — Не я не смог, а Ким Сынмин, — Минхо качает головой, а оба омеги рядом с ним подпрыгивают на месте.       — А он вообще здесь при чем? — Хенджин морщит нос, кончик которого вдруг защипало морем. Но это просто невозможно: Ким Сынмина, к счастью, здесь нет.       — Когда она на кафедре сказала, что тебя нет почти неделю, а потом грозилась идти разбираться к декану, Сынмин очень долго смотрел на меня. Пришлось ему сказать — без подробностей, конечно — что ты в больнице, — Минхо закатывает глаза до белков, а у Хенджина подрагивают руки, и он спешно прячет их в карманы пижамных штанов. — А когда профессор Рю при нем снова подняла вопрос о том, что вы с Джисоном неуправляемые и отчислить бы вас надо за прогулы, он резко ее прервал. Потом я видел, что он с ней разговаривал наедине, после попросил передать тебе, что нужно будет подойти к Рю за заданием.       — Зачем он это сделал? — Хенджин поджимает губы и закатывает глаза, когда Джисон смотрит на него поплывшими от слезинок глазами.       — Спроси у него, — Минхо фыркает, но в следующую секунду резко ойкает: Джисон с силой наступил ему на ногу. — Извини.       Хенджин приподнимает бровь и вопросительно смотрит на обоих, но Минхо продолжает говорить с непоколебимым видом:       — Извини, пожалуйста, что рассказал Сынмину про тебя, Хенджин, — взгляд Минхо очень серьезный. Хенджин лишь кивает: это уже сказано. А с профессором Рю так-то помощь лишней не бывает. Хотя от Ким Сынмина... Представить всё еще сложно.       — Ладно, хен, ничего, — Хенджин опускается на подушку. Голова вдруг так сильно закружилась.       — Ты как, Хен-и? — Джисон подает обеспокоенный голос, и Хенджин ему слабо улыбается:       — Нормально, просто как-то нехорошо стало, — Хенджин щупает собственный лоб, и Джисон тут же повторяет это движение.       — Хочешь, я позову доктора Чона? — он оглядывается сперва на Минхо, потом на дверь.       — Нет, всё в порядке. Может быть, я посплю? — Хенджин натягивает одеяло по шею.       — Хорошо, хорошо! — Хан шепчет, но начинает суетиться вокруг него, поправляя то одеяло, то бутылку воды на тумбочке.       — Хенджин? — голос Минхо заставляет Хенджина удивленно раскрыть глаза. Он уже почти что провалился в сон.       — Ммм? — Хвану сложно сконцентрироваться, но он изо всех сил пытается сделать это и поймать Ли в фокус зрения.       — Кстати, про Ким Сынмина, — Минхо запускает руку в карман худи, а у Хенджина сердце опять бьется где-то в районе горла. — Он попросил передать тебе еще и вот это.       Минхо дает в руки Джисону какой-то предмет, и тот, покрутив его, кладет на тумбочку рядом с водой.       Хенджин изо всех сил заставляет себя раскрыть глаза шире и сконцентрироваться на вещи: под вечерними лучами рыжего солнца на корешке потрепанной книги сверкают золотые буквы — «Илиада».       Хенджин вышептывает название одними губами и не может перестать смотреть на мерцающие перед лицом буквы.       — Я сказал ему, что это глупо. Хотя бы новую книгу купил, — Минхо тихо смеется. — А так он эту затаскал уже с собой и исписал со всех сторон.       — В смысле? — хриплый тихий голос Джисона звучит как будто вдалеке, но Хенджин цепляется не за него, а за ответ Минхо:       — Это книга из его личной библиотеки. Какое-то специальное совмещенное издание: корейский перевод и оригинальная версия. Мне кажется, он ее уже наизусть выучил. Что на корейском, что на греческом... Но Ким сказал передать Хенджину, чтобы пробелы в знаниях восполнял.       — Вот же! — Джисон шипит, но замолкает, резко обернувшись на смешок Хенджина.       Хенджин усмехается снова: Ким Сынмин не изменяет себе, и это отчего-то больше не злит, а скорее веселит.       Хенджин не замечает, как Минхо и Джисон выходят из палаты. Он кутается в одеяло сильнее и всё силится протянуть руку вперед, чтобы коснуться корешка книги с золотыми буквами. Но тело такое тяжелое и упрямое: не поддается на уговоры, а разум слишком быстро проваливается в сон. Хенджин не знает, сколько он длится, но до самого утра ему снится лазурное море, сверкающее под теплыми солнечными лучами.