За пыльными книгами и гордыми сердцами

                    Следующим утром Хенджин проснулся с неожиданным открытием: у него сложилось впечатление, что он выспался.       Хенджин осторожно потягивается, сонно промаргиваясь и не решаясь открыть глаза в полную силу. Осторожно приподнимается одно веко, и солнечный свет тут же слепит, поэтому Хенджин спешно уклоняется от него, прячась под одеялом.       Вторая попытка происходит не сразу, и она становится уже вынужденной: принесли завтрак, и Хенджин, всё так же потягиваясь и сонно моргая, принимается елозить палочками по клейкой горке риса. Больничная еда совсем невкусная, и от этого абсолютного отсутствия вкуса у Хенджина иногда болит живот. Но деваться некуда, поэтому он отправляет в рот рисинки.       Хенджин жует их сосредоточенно, с несвойственной дотошностью почти каждую ощупывая языком. Он бы мог посмеяться с собственного поведения или удивиться, но Хван прекрасно понимает, почему делает всё это.       Лишь для того чтобы отвлечь себя самого, занять хоть чем-то беспокойное сознание и перестать пялиться на поблескивающую на тумбочке золотую надпись.       «Илиада» привлекла его внимание, как только он открыл глаза. Она первая и ослепила, еще до того, как солнечный луч коснулся зрачка. И Хенджин разозлился, заворчал и запыхтел, усиленно стараясь усмирить потянувшиеся к книге пальцы.       Гудок автомобиля со стороны улицы привлекает внимание, и Хенджин отставляет поднос с едой, всматриваясь с любопытством в улицу за закрытым окно . Машины шумно гудят на дороге, а где-то там внизу между кронами деревьев Хенджин замечает несколько гуляющих человек в такой же, как и он сам, пижаме: в небольшом сквере больницы почти никого из пациентов нет, и Хенджин с грустью снова пытается рассмотреть бирюзовые рубашки между ветками. Он бы так хотел выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха полной грудью и в тишине и теньке почитать книгу. Да, ту самую, которая прожигает деревянную поверхность тумбочки.       — Да к черту!       Хенджин раздраженно разворачивается на пятках и плюхается на постель. Терпения нет никакого: пальцы всё же касаются переплета, и по венам пробегает огненная дрожь, которая тут же смывается морской солью. Хенджин воровато оглядывается по сторонам, как будто в одиночной стерильной палате его может кто-то заметить, и подносит книгу к лицу. Собственные пальцы дрожат, и это так нелепо. Как и следующее действие Хенджина: кончик носа касается потрепанной страницы, и Хенджин осторожно втягивает воздух. Крупинки соли скачут по носоглотке, и, кажется, он даже чувствует их на языке: на всякий случай омега проводит им по губам, слизывая солоноватый привкус.       Запах моря едва уловимый, но Хенджин всё равно чувствует его и продолжает опасливо вдыхать. А заодно прислушивается к себе: внутри всё молчит, и желудок не сжимается в изматывающем приступе тошноты. Хенджин понимает, что сейчас он вдыхает чужие феромоны, оставленные на старой книге. И даже понимает, чьи именно. Но Ким Сынмин сейчас не имеет никакого значения. Ему просто нравится море. Оно всегда успокаивало Хенджина. Море и бесконечный простор. Чистое виденье, не замыленное лицами, словами и поступками. Бескрайняя гладь и тишина, оглушающая не своей пустотой, а шумом волн. Хенджин прикрывает глаза, и ему кажется, что он слышит этот шелест, а потому сильнее вжимается носом в страницу книги.       Хенджин и не замечает, как открывает «Илиаду», как шелест волн становится все громче, заполняя все пространство вокруг, смешиваясь с голосом Агамемнона и уводя Хенджина всё дальше и дальше в гущу толпы:       «...и ахеян сердца взволновал Агамемнон       Всех в многолюдной толпе, и не слышавших речи советной.       Встал, всколебался народ, как огромные волны морские,       Если и Нот их и Эвр, на водах Икарийского понта,       Вздуют, ударивши оба из облаков Зевса владыки;       Или, как Зефир обширную ниву жестоко волнует,       Вдруг налетев, и над нею бушующий клонит колосья;       Так их собрание все взволновалося; с криком ужасным        Бросились все к кораблям...»       Палец скользит по строчкам и перескакивает на поля, где аккуратным почерком выведены чужие мысли. Хенджин не сразу решается прочитать их. Щеки начинает щипать румянцем, будто он подглядывает за ним.       Но Ким Сынмин сам отдал ему эту книгу, поэтому Хенджин всё же решается прочитать пометки. И в этот момент Хвану кажется, что у него в руках учебник по зельеварению принца-полукровки. На его глазах будто матрица всей «Илиады» взламывается: Сынмин комментирует почти построчно, умещая мелким почерком абзацы сродни абзацам докторской диссертации. Хенджин зачитывается размышлениями об образе толпы, перекликающемся с образом моря, который периодически отражается в тексте. Сынмина вообще занимает концепт моря, и он долго и упорно ведет его разбор при каждом упоминании морской лексики, собирая по крупицам образ моря как образ отдельного героя текста.       Хенджин читает так увлеченно, что и не замечает, как голос рассказчика, до этого звучащий в его голове размыто и ненавязчиво, вдруг приобрел звучание аспиранта Кима, и теперь каждое слово — мягкое, обволакивает и затягивает глубоко в себе, заставляя вслушиваться и вдумываться в каждый звук.       Теперь Хенджин не пропускает ни одной заметки, читая так увлеченно, бесстыдно перечитывая и теряя чувство времени, настолько глубоко погружаясь в чужие размышления, что когда внезапно дверь в палату отъезжает, он подпрыгивает на месте.       — Добрый день, господин Хван.       Доктор Чон вырастает перед ним, как внезапный порыв ветра, вздымающий спокойное море. И Хенджин захлопывает книгу, будто пойманный на месте преступления.       — З... Здравствуйте, — Хенджин зачем-то прячет «Илиаду» под одеяло и оглядывается.       — Как вы себя чувствуете? — кажется, будто врач смотрит на него пристальнее, чем обычно. И Хенджин ощущает, как румянец снова щиплет за щеки.       — Всё нормально, — Хенджин на мгновение хмурится, ощупывая себя изнутри. И кивает сам себе, подтверждая слова. Он действительно чувствует себя так, как и обычно.       — Это хорошо.       Происходит то, из-за чего Хенджин во все глаза пялится на врача: тот впервые на памяти омеги улыбается. Пусть эта улыбка и почти невесомая, Хенджин все равно может уверенно заявить, что уголки губ врача поднялись вверх. И это по неизвестной причине заставляет Хенджина расслабленно выдохнуть.       — Хенджин, сегодня мы возьмем промежуточный анализ крови. Если всё в порядке, то послезавтра сделаем финальный. А дальше...       — Меня выпишут? — вся легкость улетучивается за секунду. Хван сжимается в ужасе, впиваясь пальцами в одеяло.       — Разумеется, — доктор Чон уверенно кивает. И отчаянная дрожь пробегает по Хенджину, что не остается незамеченным для врача.       — Хенджин, я присяду? — доктор Чон не дожидается ответа, придвигая стул поближе к кровати. Хван запоздало кивает.       — Скажу честно, что такие случаи, как у вас, — редкость. Здесь не просто гормональный сбой. С вашим телом очень тяжело работать из-за большой психосоматической составляющей проблемы, — доктор Чон снимает очки и протирает их. Его лицо тут же становится таким маленьким, особенно его глаза... Без очков вся строгость взгляда улетучивается, и человек перед Хенджином кажется таким беспомощным и уязвимым, пока трет подолом халата стеклышки.       — Я думал, психосоматика — это когда ты себе надумал что-то, а этого нет, — Хенджин удивленно смотрит на врача. Он, наверное, должен был давно понять, что доктор Чон довольно сильно отличается от его предыдущих врачей. Но это произошло только сейчас.       — Это ипохондрия, господин Хван, — доктор Чон усмехается. И его академический тон смутно напоминает Хенджину тон одного аспиранта. — А психосоматика — реальна. Это отражение психических проблем на теле. Боль, сбой — реален, но его причина не в вирусе, например, а в нервной системе. Собственно, как и у вас. Но, господин Хван, я еще раз хочу подчеркнуть, раз сейчас мы вполне серьезно можем говорить о скорой выписке, что закрывать глаза на психологический аспект нельзя, иначе мы с вами снова встретимся в этих же обстоятельствах, если не хуже. Сразу вам скажу, что в выписке будет рекомендация посещения психотерапевта. Я дам его контакты. Придерживаться этой рекомендации или нет — вам решать, но я настоятельно рекомендую. И эта рекомендация для того, чтобы вы не опускали руки и не отворачивались от проблемы, господин Хван. Помогите себе выздороветь. Это в ваших силах.       Совершенно неожиданно доктор Чон хлопает Хенджина по укрытой одеялом ноге, отчего омега вздрагивает. Слова врача заставляют сжиматься всё внутри. Хенджин понимает его, но... огромное сопротивление вызывают его рекомендации, но ещё больший — страх. Его начинает тошнить от необходимости вывернуть душу перед кем-то, снова затолкать себя во тьму, чтобы поговорить обо... всём.       Хенджин морщится, чувствуя разъедающую изнутри боль, но утонуть в ней не успевает: доктор Чон нажимает на кнопку и в палату заходит медсестра с подносом.       — Мы возьмем кровь, господин Хван, как и договаривались. А еще вас уже ждут несколько посетителей.       Доктор Чон снова неуловимо улыбается и выходит из палаты, оставляя Хенджина закатывать рукава и подставлять руку медсестре, держащую шприц с ледяной иглой.       Все врачебные манипуляции с ним проворачивают довольно быстро, и потому уже через час Хенджин с прищуром смотрит на входящих в палату людей.       Сначала появляется голова Джисона, и Хенджин по красным щекам видит, что у того уже что-то на уме.       — Если ты притащил его с собой, то он может зайти, — Хван закатывает глаза, а лицо Джисона озаряет солнечный свет. Глаза загораются, и он заходит в палату, тут же подскакивая к Хенджину. А затем в палату входит Минхо.       Хенджин фыркает, но все равно кивает альфе в приветствии.       — Второй эксперимент? — Хван выгибает бровь, окидывая вновь зардевшего Хана строгим взглядом.       — Он... Мы просто... Он подвозил меня, и я... — Джисон топчется на месте и торопливо пытается объяснить то, что Хенджину понятно уже давно.       — Я просто хотел поздороваться и спросить, как ты, — Минхо прерывает неловкие попытки Джисона объясниться.       — Спасибо, — Хенджин переводит взгляд с дергающегося Джисона на Минхо. Они такие нелепые, особенно Хан, который места себе не находит. — Я в порядке. Взяли анализы, потом через пару дней еще одни, а потом...       — Тебя выпишут? — глаза Хана загораются радостью, а Хенджин мрачнеет, кивая на его вопрос.       — Это же отлично! — Джисон подпрыгивает на месте.       — Хенджин, это же хорошо, да? — Минхо внимательно смотрит на омегу непроницаемым взглядом, который ощущается так, будто поток рентгеновских лучей проходит сквозь тело.       — Угу, — Хван раздраженно дергает плечом. Джисон порывается взять его за руку, но Хенджин мягко уклоняется, вместо этого подтягивая колени к подбородку и сцепляя пальцы в замок.       — Как тебе книга? — Минхо под выпученный взгляд Хенджина кивает в сторону его бедра: одеяло сползло и обнажило ранее спрятанный под тканью корешок. — Не утомили занудства Кима?       Ли усмехается, а Хенджину хочется спрятаться: чувствует, что щеки становятся красными, хотя причин для этого нет никаких.       — Сносно, — вместо побега Хван сухо отвечает на вопрос и спешно убирает книгу на тумбочку. Пальцы опять покалывает от прикосновения к золотым буквам, но он игнорирует это, прося Хана рассказать о том, что было на учебе сегодня.       Джисон и Минхо уходят через пару часов, когда вечер уже готов захватить стены комнаты темными пятнами. Ожидая ужина, Хенджин с некоторым нетерпением поглядывает на остывающие после дневного зноя поблескивающие на корешке буквы. Рука сама так и тянется продолжить чтение. Но к его огромному сожалению ужин откладывается.       Наверное, Хенджин что-то пропустил или ему не сказали, что сегодня в больнице день открытых дверей. Иначе как еще объяснить внезапное появление матери, он не знает.       Она приходит одна и, конечно, ненадолго. Но эти десять минут кажутся Хенджину вечностью.       — Ты представляешь, они заставили меня выпить какие-то таблетки?! — женщина всплескивает руками, поправляя торопливо одеяло сыну.       — Потому что я в стерильной палате, мам, — Хенджин успевает увернуться, когда она пытается заправить ему волосы за уши. — Все обязательно должны принимать блокаторы, чтобы я не чувствовал их запахи.       — Это ненормально, Хенджин... — госпожа Хван качает головой и укоризненно смотрит на сына. Хенджин может только пожать плечами.       — Это нужно, чтобы я поправился.       — А как же твои течки? — она не церемонится, и злость закипает внутри, смешиваясь с обидой.       — Это мое дело. Я разберусь, — Хенджин качает раздраженно головой и встает с постели: принесли ужин.       — Так же, как разобрался до этого? Чтобы снова оказаться в больнице? — госпожа Хван всплескивает руками. — Ну уж нет! Я запишу тебя к врачу.       — Меня уже осмотрели врачи, мама, — Хенджин снимает крышку с дымящегося бурого риса. — Я вообще-то в больнице.       — Видела я этого врача! Шарлатан, — госпожа Хван закатывает глаза, упоминая доктора Чона. — Госпожа Пак дала мне номер хорошего специалиста! Он помог ее дочке забеременеть! Тебя он тоже вылечит.       — Хватит! — Хенджин дрожащей рукой шваркает тарелкой с супом на поднос. Горячие капли попадают на кожу, но это не больно. Больнее от того, что он видит перед собой. — Хватит! Неужели... Неужели...       Хенджин чувствует, как задыхается, в тупом отчаянии смотрит на застывшую мать, чьи сухие губы удивленно распахнулись.       — Неужели ты не видишь, меня не нужно лечить ТАК... — Хенджин не знает, в какие слова облачить всю ту боль, что разливается внутри. — Я...       — Ты же не справляешься один! Кто еще тебе поможет? Только я! Сходишь к врачу, найдешь альфу и всё будет хорошо, Хенджин! — омега снова тянет к сыну руки, но Хенджин шарахается, будто в него ножом тычут.       — Я не один, — этот шепот госпожа Хван не слышит. Или пропускает мимо ушей. И потому Хенджин набирает больше силы в голос:       — Пожалуйста, уйди.       — Что?! — госпожа Хван изумленно смотрит на сына.       — Пожалуйста, уйди. Я больше не могу, — Хенджин сжимает челюсти, сдерживая подступивший к горлу ком. — У меня ужин, а приемные часы уже закончились.       Хенджин понятия не имеет, когда на самом деле заканчиваются приемные часы. Он просто надеется, что этого будет достаточно, чтобы его оставили в покое.       — Ладно, Хенджин, — она встает, разочарованно качая головой. — Мы вернемся к этому вопросу потом. Приятного аппетита, милый.       Она уходит так же быстро, как и пришла. Оставляя Хенджина одного в палате. Он изо всех сил сжимает палочки, сдерживая тупую ярость, пульсирующую во всем теле. Пытаться убедить себя, что его родители всегда были такими, сейчас особенно тяжело. Но Хенджин заставляет себя. Как и всегда. Прикладывает усилия, чтобы сделать долгий выдох и съесть остывший суп.       А затем раскрыть книгу. И читать так долго, пока глаза не начнут слипаться.

***

      Через два дня приходят результаты анализов. И доктор Чон дарит Хенджину еще одну улыбку.       К четвергу у Хенджина успевают взять еще одну пробу, а к пятнице «Илиада» прочитана уже два раза. И его готовят к выписке.       — Я договорюсь с эндокринологом о дате визита, господин Хван, и дам вам знать, — доктор Чон, нахмурившись, перепроверяет выписку у себя в руках и с еще одной (третьей) улыбкой передает их Хенджину.       — На последней странице мой номер телефона. С него я напишу вам, когда мне ответит эндокринолог. И вы можете звонить мне, если в этом будет острая необходимость. Если ситуация повторится, то, пожалуйста, сразу приезжайте сюда. Но при правильном подходе, медикаментозном сопровождении и наблюдении, господин Хван, всё, в том числе и течка, пройдет хорошо.       — Спасибо, — пальцы дрожат, когда Хенджин забирает из рук врача бумаги. Буквы скачут перед глазами, и он тупо смотрит на цифры на последней страницы. Номер телефона?       Мозг с трудом собирает пазлы, запоминая, что это номер доктора Чона.              — Хен-и, ты готов? — Джисон опасливо оглядывается по сторонам, когда подходит ближе. Будто боится, что все сейчас передумают и выписку отменят.       Хенджин бы очень хотел, чтобы это было так.       — Угу, — Хенджин перехватывает сумку покрепче и в последний раз окидывает палату.       — До свидания, господин Хван, — доктор Чон протягивает ему руку, и Хенджин крепко отвечает на это рукопожатие, а затем низко кланяется:       — До свидания, доктор Чон, — Хенджин снова опускает голову. — И спасибо.       — Спасибо.       Джисон повторяет поклон за ним. И уже через пару минут Хенджин впервые за долгие дни вдыхает свежий воздух.       Мир оглушает полнотой ароматов. Их настолько много, что голова начинает болеть и кружиться.       — Ты в порядке? — Джисон крепко держит за руку и притягивает за локоть, позволяя покачнувшемуся Хенджину опереться на себя.       — Все нормально? — Минхо, стоявший до этого у машины, подходит ближе. Сперва тянет руку к пошатывающемуся Хвану, но затем, подумав, убирает и просто забирает у Хенджина сумку с вещами под его недовольное мычание.       — Он помогает, Хенджин, — Джисон всё так же крепко держит и виновато смотрит на сморщившегося Хенджина. — Не бесись. Это лучше, чем ехать в вонючем метро.       Хенджин намеревается воспротивиться, но затем делает еще один глубокий вдох. Улица пахнет так неоднородно и ярко по сравнению со стерильной палатой, что ему сложно представить, как он спустится в метро и столкнется с доброй сотней людей лишь за пару минут. Поэтому он недовольно мычит, но все равно делает шаг в сторону автомобиля Минхо.       Джисон помогает ему взобраться на сиденье. Когда свет не слепит, а улица не оглушает, Хенджин осторожно открывает глаза. И с удивлением понимает, что в салоне почти ничем не пахнет. Только легкий шлейф какого-то чистящего средства.       — Почему от вас не пахнет? — Хван пристально смотрит то на Минхо за рулем, то на прижавшегося к его боку Джисона.       — Мы оба на блокаторах, — Джисон пожимает плечами.       — И я помыл салон, чтобы не раздражать тебя запахами, — Минхо мельком пересекается с ним глазами в зеркало заднего вида и заводит мотор, уверенно выруливая с больничной парковки. Хенджин видит, как окно его палаты отдаляется все дальше и дальше, пока совсем не исчезает из вида, а больница не скрывается за зданиями.       — Спасибо... — Хван тихо мямлит слова и сжимает лямку ремня, нервно дергая ее. Больно впивается в плечо, но это помогает отвлечься. Хенджин ни на чем не может сосредоточиться: мысли в голове носятся так же сумбурно, как люди на улицах, мимо которых пролетает машина Минхо.       Мир кажется незнакомым. Хенджин опасливо дергается, когда машины проносятся слишком близко от окна, а на светофорах долго рассматривает людей, пытаясь понять, что изменилось и почему ощущение, что он выпал не на несколько недель, а на десятилетия. Голова кружится лишь сильнее, и Хенджин трет изо всех сил виски, пытаясь согнать боль и тяжесть, но это ни к чему не приводит.       — Хэй, Хен-и, — теплая ладонь Хана накрывает его запястье и отводит руку от лица. — Хочешь воды?       Джисон протягивает ему бутылку воды и ободряюще улыбается. Хенджин качает головой и прикрывает глаза. Он не знает, почему ему так страшно, но всё тело начинает дрожать.       — Иди сюда, — Джисон притягивает его к себе и помогает улечься на коленях.       Хенджин позволяет удержать себя. Позволяет минутам течь в тишине, пока они едут по гудящему в вечерних пробках Сеулу.       — Мы приехали.       Голос Минхо выдергивает из дремы. И Хенджин открывает глаза. Дом тоже кажется незнакомым. Он видит окна своей квартиры, но не чувствует себя дома.       — Идем? — Джисон поджимает губы, выжидающе наблюдая за Хваном, сжимающим ручку автомобильной двери.       В конце концов Хенджин все же дергает за нее, и дверь открывается. Теплый пыльный ветер, запах травы и расплавленного асфальта забиваются в ноздри. Хенджину хочется зажать его рукой, но он ступает на землю и делает шаг в сторону дома.       — Я подожду? — Минхо за его спиной тихо обращается к остановившемуся у водительского окна Джисона.       — Если тебе не трудно, хен, — голос Джисона мягкий и очень нежный. Хенджин никогда не слышал его таким. И сердце снова болезненно сжалось.       — Конечно, Сон-и, — по голосу Минхо слышно: он улыбается.       Хенджин крепче перехватывает сумку и делает решительный шаг в сторону дома.       — Хенджин, Хенджин, подожди! — Джисон подбегает к нему. — Я зайду с тобой?       Он смотрит большими глазами, и у Хенджина яд по телу разливается. Минхо ждет Джисона за их спинами, а Хенджина ждет... Только его пустая и темная квартира. Джисон уйдет, и он снова останется один на один с собой... без никого.       — Тебе лучше уйти, чтобы не ждать, пока я разберусь с вещами, Сон-и, — Хван сухо поджимает губы. — Всё в порядке.       — Хенджин? — Джисон успевает схватить его за пальцы. — Хенджин, мы можем поговорить?       — Может, завтра, Сон-и? — Хенджин смотрит на дверь в подъезд и пытается представить, как он ее сейчас откроет, поднимется на лифте на свой этаж. Колени начинают дрожать, и представить, что это произойдет в действительности, довольно сложно.       — Нет, Хенджин. — Решительный тон отрезвляет, и Хван удивленно смотрит на Джисона. — Нам нужно поговорить сейчас. Пожалуйста?       — Ладно... — Хенджин поворачивается к дому спиной и следует за Ханом на ближайшую скамейку в тени зеленых и шумных деревьев.       — И о чем ты хочешь поговорить? — Хенджин приподнимает бровь, вновь беспокойно оглядываясь на свой дом.       — Мы с Минхо вместе.       Джисон говорит это на одном дыхании, а после будто перестает дышать. Хенджин переводит взгляд со своих окон на него: застывшего, замершего и сжавшегося. Услышать это оказалось больнее, чем он думал. Хенджин знал, видел, что эти слова были всего лишь вопросом времени, но всё равно оказался к ним не готов.       — Понятно.       Хенджин ненавидит себя за сухость, с которой отвечает, и видит, как у Джисона начинает дрожать губа, когда он во все глаза смотрит на омегу.       — И это всё, что ты скажешь? Тупое «понятно»? — Хан громко шмыгает носом.       — А что я должен сказать? — Хенджин ощетинивается. Знает. Но не может сдержаться. — Поздравляю? И станцевать?       — Ты можешь... Просто порадоваться за меня? — Джисон смотрит за его спину. Туда, где стоит машина альфы.       — С чего? — уголок губ Хенджина дергается в оскале. — Я могу только испугаться за тебя, Сон-и. Мне безумно страшно. Я не могу радоваться. Извини.       — Почему? — несколько слезинок сбегают по щекам Хана. — Минхо-хен хороший! Он помог мне! Помог тебе...       Джисон снова заводит знакомую песню, и Хенджин качает головой, прерывая его:       — Он альфа.       — Хенджин... — Джисон кусает губы до болезненно-красного цвета и пытается взять сопротивляющегося омегу за руку. — Не все альфы плохие. Может, пора перестать делить мир на черное и белое?       — Думаешь? — Хван прыскает. — Сколько альф у тебя было, чтобы делать такие выводы?       Джисон тут же выпускает его руку, отпрыгивая, будто ошпаренный. Его лицо становится красным от обиды, и Хенджин понимает, что наговорил лишнего.              — Извини, Сон-и, я не должен... — Хенджин поджимает губы, сдерживая собственные слезы.       — Не должен, — Джисон скрещивает руки на груди. — Как и не должен думать, что знаешь Минхо-хена и можешь вешать на него ярлыки.       — Ты прав... Прав... — Хенджин делает глубокий выдох и перехватывает сумку в своих руках. — Я его не знаю. Но знаешь ли его ты настолько хорошо, чтобы утверждать, что он хороший, м?       Хенджин внимательно следит за тем, как зрачки Джисона расширяются, а рот открывается и закрывается.       — Я верю ему, — Хан мотает головой и снова смотрит на лучшего друга. Хенджин же качает головой.       — А я нет, и на то есть причины.       — Какие же? — Хан раздраженно закатывает глаза. — Ты все время говоришь это с таким видом, будто знаешь лучше всех. Клянусь, иногда я хочу тебе врезать так сильно...       — Боюсь, что знаю, Джисон, — Хенджин горько усмехается.       — Расскажешь? — Джисон придвигается ближе. Слезы высыхают у него на щеках.       — Может, всё-таки в другой раз? — Хенджин смотрит на него с надеждой, но видит столько решимости и вызова в больших шоколадных глазах, что понимает: не отступит.       — Сейчас, Хенджин. Объясни мне, пожалуйста. Всё.       — Ладно.       Хенджин качает головой и запрокидывает ее назад, утыкаясь пустым взглядом в небо.       — Мы с Минджуном начали встречаться в одиннадцатом классе, а с Джувоном познакомились еще в детском саду, — Хенджин чувствует как голос уже начинает дрожать. Слова обжигают глотку, а воспоминания — душу.       — Джувон? — Джисон удивленно хлопает блестящими глазами.       — Мой друг, очень и очень хороший друг, — Хенджин теребит лямку сумки.       — Ты никогда не говорил о нем, — Джисон хмурится и ждет ответа.       — Потому что когда мы познакомились, он был уже восемь месяцев мертв, — Хенджину кажется, что он сейчас задохнется.       — Хенджин... Что? Почему... — Джисон запинается на каждом слове.       — Он умер сразу после Соллаля. Мы должны были поступить вместе, как всегда и хотели, а он... — Хенджин трет ладонями по щекам.       — Но как... Что? — Джисон все еще во все глаза смотрит на него.       — Как? — Хенджин запрокидывает голову, сдерживая слезы. Как же внутри всё болит. — Как он умер? О, очень просто. Повесился. В своей комнате. Его мать нашла его там на утро после праздников. А... И ты спрашиваешь, почему он это сделал. Тоже очень просто. Я встречался с Минджуном, он знаешь, такой типичный был... Капитан команды всего на свете, со своей свитой, альфа... Но со мной он был... другим. Я так думал. И так я думал про его друга, Соджуна. Он казался неплохим парнем и так понравился Джувону. А Джувон приглянулся ему. Это было здорово: двойные свидания, у Соджуна была машина, и мы катались до рассвета по городу, сбегали от родителей к нашим альфам. У нас были секреты, и это казалось чем-то невероятным. Так было, пока в двенадцатом классе мы с Минджуном не переспали впервые. Было хорошо. И даже очень. Пока я не узнал, что он разболтал об этом Соджуну. Но и я рассказал Джувону, поэтому как бы не должен был злиться. Но чего я не знал, так это того, что после этого Соджун стал настаивать на том, чтобы они с Джувоном переспали. Джувон не хотел, но он так боялся потерять Соджуна, что в конце концов согласился. И в то февральское утро он пришел ко мне в слезах, потому что ему было больно спать с ним, потому что он не остановился, потому что Джувон чувствовал себя грязным и использованным. Соджун сказал, что у него вот-вот наступит гон, поэтому он не может больше себя сдерживать, а Джувон... Он понял, что поторопился, но ничего изменить уже было нельзя. А я... Я чувствовал себя дерьмом, что не пошел и не выбил Соджуну челюсть в ту же минуту. Я до сих пор чувствую себя им. Минджун обещал поговорить с ним, но в итоге об их сексе узнала вся школа. Даже родители Джувона. А они... очень строгие и верующие люди. Очень. Джувон не знал, что ему делать. Минджун клялся, что не имеет к этому отношения. Обещал, что перестал общаться с Соджуном, всё время проводил со мной, если я не был с Джувоном. А затем Соджун скинул в какао всем... фото Джувона во время секса. Это было... Отвратительно. Отвратительно... — Хенджин стискивает волосы, когда воспоминания начинают рвать голову изнутри. — Джувон говорил, что родители кричали и угрожали отказаться от него. А через три дня.. он...       — Господи... — Джисон начинает плакать, и Хенджин не смотрит на него, сдерживая собственные слезы изо всех сил.       — Он-то как раз, к сожалению, и не помог. Никто не помог. А Соджун остался безнаказанным. Ведь всё было по обоюдному согласию... У него даже доказательства есть. Ублюдок, — Хенджин выплевывает эти слова. — Отделался какими-то общественными работами. Они все ублюдки. И я... Я вместе с ними.       — Не говори так... — Джисон плачет изо всех сил и пытается взять Хенджина за руку. Его ладони влажные и дрожат, но Хенджин переплетает с ним пальцы.       — Я не защитил его, не отомстил... И что самое страшное... Я продолжил встречаться с Минджуном. Он говорил, что не имеет к этому отношения, и я верил. Верил и продолжал с ним спать. Я верил, что так надо, что мое тело этого хочет, а потом у него наступил гон. Первый с того, как Джувон... И я не смог. Минджун разозлился, но я не смог провести гон с ним. Мне было страшно. Отвратительно. Но он, к счастью, нашел, с кем его провести. И я узнал об этом очень быстро. Он и не скрывал, когда завалился ко мне, облитый сладкими феромонами. Как сейчас помню: его липкий запах меда, смешанный с полевыми цветами. Идеальное сочетание. Он снова клялся мне, что это ошибка, нелепая случайность, что он не мог сопротивляться из-за гона. Но я уже знал, что ненавижу его. За всё. Всё, что он сделал, всё, что сделали они все. Мы расстались. И вместе с этим закончились мои течки. Сперва я испугался, а потом... Стало так хорошо! Будто это всё больше меня не касается. И запах утих. И больше никакой... природы, когда тело сходит с ума. Больше ничего этого... не было. Пока сейчас мое тело не решило снова меня предать. Блять! Как же я это ненавижу!       Хенджин вскрикивает, выгибаясь дугой на скамейке. Боль становится невыносимой, как и бурлящая внутри ненависть.       — Хенджин... — Джисон рядом дрожит, заикаясь в новом приступе слез. — Х-х-х-Хенджин...       — Всё хорошо, Сон-и, — Хван усмехается так криво, что лицо стягивает. — Это всё в прошлом, Джисон. Всё в прошлом.       Хенджин отлично знает, что сейчас он врет. Но Джисона все равно притягивает себе, зарываясь носом в его пушистую макушку. Слабый запах подавленной клубники щекочет рецепторы, и Хенджин втягивает его в себя, сжимая дрожащего омегу сильнее.       — Мне так жаль, Хенджин. Это ужасно... Ты не заслужил всего этого... Хенджин... — Джисон начинает плакать лишь сильнее.       — Всё хорошо, Джисон, — Хенджин продолжает его гладить по спине. — Ты хотел знать, почему я не доверяю Минхо... Вот как-то... так.       Снова горькая усмешка. И колючие слезы в уголках глаз.       — Мне так жаль... Боже... Черт... Хенджин... — Джисон цепляется за него, но Хенджин осторожно отстраняет его от себя.       — Всё нормально, — Хван стирает не прекращающие течь дорожки с щек Хана, осторожно щипает за щеку, там, где большая родинка, и усмехается. — Но я пойду, если ты не против. День был долгим, Сон-и. Я устал.       Джисон не останавливает его, а Хенджин не оборачивается, когда тянет тяжелую дверь подъезда и ждет лифт на свой этаж. Но как только дверь квартиры хлопает за спиной, он сползает на пол.       Привычная тишина и пустота хватают его за горло и душат настолько сильно, что вместо потока слез вырываются сухие и рваные всхлипы. Хенджин никогда не хотел спускаться в этот подвал снова, он долго бежал по лестнице вверх, стараясь спастись от демонов прошлого. Но, видимо, в какой-то момент он оступился, споткнулся... и не успел подняться. Они схватили его и неумолимо тащат обратно вниз.       Хенджин помнит очень многое. Почти всё... Кроме счастливого лица Джувона. Оно по неведомой причине стерлось из памяти, оставив только слезы и холод. В день его похорон было ужасно холодно. Хенджин из раза в раз пытался вспомнить его голос, много раз вызывал в памяти хорошие воспоминания из детства, ведь почти все они были с Джувоном, но боль никогда не становилась меньше. Всегда хотелось выть, потому что так уже не будет.       Боль и тупая злость текут по венам, и Хенджину бы так хотелось выцарапать их из себя. Он так устал от них и... сроднился с ними.       Сумка под его головой странно вибрирует, и Хенджин наощупь ищет телефон.       Он щурится, стоит свету экрана неприятно ударить в лицо. Там сообщение, и Хенджин бесстрастно его открывает.       Доктор Чон       Господин Хван, прием у эндокринолога в следующий вторник       В 17:30.       19:42       Хенджин не успевает отреагировать, как экран снова загорается.       Мама       Мне сказали в больнице, что тебя выписали. Почему ты не сказал мне?       Я завтра зайду к тебе.       19:43

Кому: Мама Нет, не надо. Я завтра буду занят 19:43

      Мама       Это еще чем?       Нам нужно записаться к врачу, о котором я говорила.       19:43

Кому: Мама Мама, я сам справлюсь. 19:44

      Мама       Я сомневаюсь, но завтра позвоню       Люблю тебя       19:44       Хенджин усмехается и бросает телефон обратно в сумку, где пальцы сталкиваются с корешком одной-единственной книги. Хван удивленно смотрит на нее и, немного подумав, берет в руку.       Хенджин не понимает, как это возможно, почему каждый раз, соприкасаясь с этим куском бумаги, он слышит волны, но на несколько секунд боль в сердце утихает, а слезы начинают высыхать, стягивая щеки солеными дорожками.       — Хенджин?       Хенджин вздрагивает, когда в дверь раздается тихий стук. Он замирает, а дрожь начинает колотить все тело.       — Хен-и? — Джисон стучит снова. — Открой, пожалуйста. Хенджин?       Джисон скребется в дверь, а затем замолкает. Но Хенджин чувствует: не ушел.       С трудом, но Хенджин соскребает себя с пола и тянется к дверной ручке, щелкает замком, и первое, что он видит, — блестящие от слез большие глаза Джисона, когда он заходит в квартиру.       — Что ты здесь делаешь? — Хенджин слишком громко шмыгает носом.       — Разве не видишь? — Хан закатывает глаза и, заламывая пятки, стягивает кроссовки. — Принес бургеры с креветкой и картошку.       Джисон трясет перед его носом промасленным пакетом, издающим слишком привлекательные ароматы: желудок Хенджина тут же откликается протяжным урчанием. За время в больнице он и забыл, что у еды может быть вкус...       — Джисон... — слезы снова накатывают, и Хенджин их протяжно и с громким шмыгом пытается загнать обратно.       — Да, я, — Хан деловито проходит на кухню, попутно включая свет во всей квартире. — И я никуда отсюда не уйду.       — Это еще с хуя ли? — Хенджин снова хлюпает носом, но идет за ним попятам и усаживается за стол на кухне, пока Хан с деловым видом хозяйничает в его квартире, доставая тарелки, стаканы и разливая колу.       — Сегодня я ночую здесь, — Джисон громко ставит перед ним стакан и тарелку с неказистым бургером. Салат валяется по краям, выползая из-под помятой булочки, но Хенджин вгрызается в нее. И о боже... Это самый вкусный бургер в его жизни!       — А это еще с хуя ли? — Хенджин смеется, спрашивая с набитым ртом.       — Потому что я так решил, — Джисон забирается на стул с ногами и начинает поглощать свой бургер. — А ты ешь и поменьше болтай.       И Хенджин так и делает, пока одна мысль не пронзает его сознание.       — А где Минхо-хен? — в груди тяжело, когда он задает этот вопрос, а Джисон дергается и боязливо смотрит на него в ответ.       — Я попросил его не ждать меня сегодня, — Джисон поджимает дрожащие губы. — Сегодня я останусь с тобой.