Воспоминания

Первое, что я делаю, когда самолет наконец приземляется — это звоню Шапиро. Генератор моей тревоги разгоняется на полную мощность, когда доктор не отвечает. Уэнс пришла в себя довольно быстро. Раздраженная излишним вниманием к себе оттолкнула стюардессу и пыталась подняться. Я подхватил ее на руки и отнес на сиденье. Почти весь полет она проспала. Очнулась уже перед посадкой, чтобы выпить воды. На мой испуганный взгляд ответила лишь коротким: «Видения не было» и снова отвернулась к окну. Нас встретил Ларч. Я успел предупредить Гомеса о нашем прибытии, и он, как всегда, обо всем позаботился. Это было нашей традицией — навещать Аддамсов после поездок. Впервые наше посещение не имеет четких сроков задержки. Вещь беседует с Ларчем, явно уставший от напряжения между нами. Дворецкий протяжно мычит в ответ, но, скорее всего, придаток и этому рад. Удивительно, что у самостоятельной конечности есть свой характер и Вещь как раз из тех, кто ненавидит недосказанность. Но ему также присуща тактичность, за которую я его всегда ценил. Поэтому пятерня не досаждает нам своими расспросами и попытками помирить. Все восемь лет после периодических ссор он говорил лишь «Прости, парень, ты сам ее выбрал». Мне даже нечего было ему ответить, ведь это и действительно было так. Я знал, на что шел. Мы оба упрямые, разве что терпения у меня больше. Уже в Уэстфилде пытаюсь отвлечь внимание Уэнсдей, кивая на школу Ненси Рейган и рассказывая историю про пираний в бассейне. Короткое «Я помню» заставляет меня прикрыть рот. Оставшуюся часть пути мы снова молчим. Не то чтобы раньше мы болтали без умолку. Уэнс всегда была сдержанной в этом смысле. Но колкой неловкости по этому поводу я не испытывал. Тишина была про спокойствие. А сейчас я даже забыл, как оно ощущается. Ларч широким жестом отворяет дверь и пропускает нас внутрь особняка. Доносится привычный запах воска с примесью трав. Я люблю это место. На удивление, мне здесь всегда уютно. Хоть в первое посещение я чуть не поседел от вида дыбы в подвале. Первым на Уэнсдей с объятиями бросается Пагсли. Парень унаследовал генетику Фрампов и стал почти с меня ростом, но сейчас я вижу в нем того пухлого мальчика, который обнимал сестру в начале родительских выходных. — Пагсли, ты все такой же слабый и мягкотелый, — бубнит жена куда-то в плечо брата. — Ты узнала меня! — парень отстраняется и трясет ее. — Я так рад, сестренка! — Твои несанкционированные объятия сложно с чем-то спутать. Пока они общаются, в коридор выплывает Мортиша. За годы я научился распознавать в ее всегда спокойном лице волнение. Губы в улыбке едва заметно подрагивают, а безмятежный взгляд слегка меняется. Она почти неощутимо проводит ладонью по моему предплечью и пытается улыбнуться сильнее. — С возвращением, — только успевает она сказать, как тут же переводит глаза на дочь. — Дорогая… — Ужасно выглядишь, мама, — ровным тоном отвечает Уэнсдей, и кажется это те слова, что так ждала Тиш. — Я кошмарно скучала, — чуть дергая бровями, отвечает ей теща, но обнять не решается. — Пойдемте, вас ждёт ужин Со второго этажа громкими шагами спускается Гомес. Наверное, если бы ему позволяла комплекция, он бы бежал. — Мой скорпиончик! — в привычной манере кричит. — Наконец-то ты дома! — Здравствуй, отец. — жена кажется рада видеть его больше всех остальных, потому что сама делает шаг навстречу. Тесть обнимает ее так крепко, будто не видел несколько лет. Уэнсдей отвечает ему легким постукиванием ладоней по широкой спине. Гомес громко вздыхает с облегчением и отстраняется, вынимая из нагрудного кармана платок. Прикладывает его к краю глаза. С возрастом он стал еще более сентиментальным, но сейчас ситуация как никогда объяснима. Мы вместе проходим в столовую и садимся за стол. Напряжение начинает меня отпускать. Я вымотан тяжелый дорогой и ожиданием звонка от доктора, но атмосфера, которая царит за ужином, дает мне немного сил. Прошедший месяц я болтаюсь между отчаянием и надеждой, будто на старых деревянных качелях, которые висели на дереве в моем детстве. Требовалось немало усилий, чтобы придать им движение, но когда они раскачивались, то остановить было почти невозможно. Так и сейчас. Я не контролирую свои эмоции, то и дело заваливаясь то в одно, то в другое. Родители Уэнсдей рассказывают о прошедших событиях, я почти их не слушаю, лишь наблюдая за эмоциями на лице жены. Что-то не дает мне расслабиться окончательно. У нее никогда не было обмороков и я волнуюсь, что это опасно. Да, она пошла на поправку с удивительной скоростью и сейчас в ней не узнать человека, который не так давно пережил кому. Но все-таки она была в ней. Пусть изгои и не совсем обычные люди, но тем не менее наш организм одинаков. Если бы не амнезия, Уэнс бы уже сверлила меня своим гневным взглядом и говорила, что я слишком ее опекаю. — Ларч, будь добр, отнеси сумки в комнату Уэнсдей. — чуть громче произносит Мортиша, и я отвлекаюсь от своих мыслей. Не знаю, будет ли правильным, чтобы мы ночевали в одной комнате. Раньше пребывание в особняке мне нравилось и за это. Аддамсы не смели нарушить наше уединение, чем особенно радовали Уэнсдей. Поэтому она и соглашалась, чтобы я ночевал у нее. Здесь она подолгу писала свои романы за письменным столом, я наблюдал за ней, лежа в кровати, и рисовал очередной портрет. Во вдохновении она красивее, чем обычно. Это воспоминание возвращает меня к мысли о том, что уже несколько дней я не рисую. Такого никогда не было. С самого детства на моей прикроватной тумбочке был блокнот и карандаш. Это точно странно, но я подумаю позже, как поступить. Может, стоит просто себя пересилить и попробовать. Проверю, когда буду иметь на это силы. После ужина нас провожают наверх, чтобы отдохнуть. Пагсли не хочет расставаться с сестрой, приглашая ее в свою лабораторию и обещая показать новые яды. Уэнс почти соглашается, но Мортиша родительским тоном просит сына дать нам время перевести дух. Парень соглашается не без сожаления, но все-таки отступает, и мы уходим в комнату Уэнсдей. Жена отправляет меня в душ первым, и я соглашаюсь, понимая, что ей хочется побыть наедине со своей комнатой. Не спешу с водными процедурами, продумывая, как дальше себя вести. У меня ощущение, что я на нее наседаю, хотя стараюсь лишний раз ничего не говорить. Но в какой-то момент меня будто срывает с катушек. Будто я забываю через что она прошла не так давно. Нужно договориться с собой, надеюсь, визит к психологу через два дня мне поможет в этом. Возвращаюсь в комнату и замечаю пропущенный звонок от Шапиро. Тут же ему перезваниваю, попросив Уэнсдей не уходить. На громкой связи сообщаю доктору обстоятельства недавнего обморока. Он многозначительно прочищает горло и после паузы говорит: — Это не очень хорошая новость, мистер Торп, скажу Вам откровенно, — голос серьезный, как никогда. — Поясните, — с нажимом обращается к нему жена. — Мисс Аддамс, вы еще не стабильны, я повторюсь, — поясняет ей врач. — Безусловно, физическое состояние позволило вам покинуть больницу, но последствия, которые отразятся на работе Вашего мозга, могут быть разными. — Яснее не стало, — подкатывает глаза жена. — Возможно, вы испытали эмоциональное потрясение или что-то похожее, — продолжает Шапиро. — Оно могло спровоцировать обморок, но, я надеюсь, им все ограничится… Давайте спишем на то, что давление атмосфер сыграло злую шутку с вашим артериальным. — Раньше она не падала в обморок в самолете, — вклиниваюсь в разговор я. — Ей было нелегко, но такого не происходило. Что еще это может быть? — Пока рано делать выводы, мистер Торп. — игнорирует мой напор доктор. — Над нами висит угроза отката, но пока не будем об этом думать. — Что еще за угроза отката? — хмурит брови Уэнс, и я вспоминаю, что не сказал ей. — Мисс Аддамс, сколько лет своей жизни вы сейчас вспомнили, давайте выясним, — уточняет доктор Уэнсдей задумывается. Опускает глаза и сверлит взглядом пол у кровати. Проходит около минуты, скорее всего, но мне она кажется вечностью. — Последнее смутное воспоминание, — начинает она. — Мой шестнадцатый день рождения. До этого есть обрывки из школьной жизни уже в Неверморе, но они почти не связаны между собой. — Вы неплохо продвинулись за этот месяц, если это, конечно не конфабуляция. — задумывается. — Если не… что? — я не понимаю. — Вымышленные воспоминания. — поясняет. — Такое случается, когда пациент старается заполнить пробелы в памяти, чтобы чувствовать себя увереннее. — Как бред сумасшедшего поможет мне почувствовать себя увереннее? — злится жена. — Если бы я была в состоянии, то предпочла бы вообще это не вспоминать, — отворачивается. — Мисс Аддамс, поймите, все не так просто, — интонация доктора будто успокаивающая. — Вы — изгой и ваша память особенная. Может быть, вы и вспомнили все правдоподобно, есть простой способ это проверить, поговорив с участниками тех событий. Но напомню про риск отката. Может случиться, что процесс восстановления памяти временно приостановится. Будьте готовы к этому. Жена рассерженно дергает головой и поднимается с кровати. Я понимаю, что она на взводе и продолжать разговор будет сложно. Поэтому благодарю доктора за консультацию и прощаюсь, обещая держать его в курсе. — Ты не сказала, что вспомнила Невермор… — осторожно начинаю. — Я рад… — Ничего по существу, — отмахивается. — Больше ощущения. Раздражение от трепа Энид, желание доказать что-то Бьянке и какие-то странные чувства к тебе. — Ко мне? — я хмурюсь, осознавая, что ничего хорошего она не вспомнила. — Подозрение. — она складывает руки на груди и всматривается в меня. — Почему-то я испытываю к тебе именно это. Не хочешь мне объяснить, в чем было дело? Я устало вздыхаю, понимая, куда приведет этот разговор. Но обещание говорить правду я выполню. Поэтому рассказываю всю историю нашего взаимодействия от начала и до конца. Что я ходил за ней следом, потому что влюбился, а она сочла это странным. Что обвинила меня и отправила за решетку. Все по хронологии вплоть до битвы. — Ксавье, ты ненормальный? — она вскидывает бровь, как только я заканчиваю говорить. — Как после этого ты не послал меня к черту? — Хотел бы я сам знать ответ на этот вопрос, — я как-то против воли грустно усмехаюсь. — Ты закрыла меня от стрелы… — Которую ты сам и выпустил, — перебивает. — Зачем ты вообще… — Уэнс, — теперь я не даю ей договорить. — Это давно стало прошлым. И ты, и я делали странные поступки, поверь мне. Когда-то ты мне признавалась, что в тот момент осознала свою привязанность ко мне, но не хотела доверять этому чувству. — Я что, такая же ненормальная, как и ты? — она округляет глаза. — Может быть поэтому мы так долго вместе, — не могу сдержать улыбку. — Ладно, надеюсь, когда-то я найду этому логическое объяснение, — подкатывает глаза. — Я иду в душ, достаточно на сегодня. Она не ждёт моего ответа и просто уходит. Меня снова накрывает надеждой. Вдруг мой честный рассказ поможет ей что-то понять о нас. Убаюкивая себя светлыми мыслями, я засыпаю, не дождавшись ее возвращения в комнату. Я сплю без намека на сны, это не может не радовать. Никогда я не был в восторге от своего дара, он только расшатывал мои нервы. Сейчас это будет уже чересчур. Я и так не ощущаю опоры под ногами за прошедшее время. На рассвете следующего дня я нехотя открываю глаза. Уэнсдей спит рядом, уткнувшись носом в подушку. Она тоже серьезно устала, даже гораздо больше, чем я. Ее ресницы трепещут, наверное, ей что-то снится. Даже интересно, что она видит. Что теперь прячется в ее маленькой голове. Когда-то мы были честны друг с другом на все сто, доверяли и чувствовали связь. Сейчас это утрачено. Винить некого, нужно наконец просто принять. День проходит в приятных заботах. Пагсли показывает Уэнс свою лабораторию, Мортиша — новые виды растений в оранжерее. Я не встреваю и позволяю им насладиться общением. Уэнсдей, пожалуй, единственная из Аддамсов скупа на эмоции. Все остальные члены семьи выражают их гораздо ярче. Даже Мортиша восторженно округляет глаза, хотя сдержанность моя жена точно унаследовала от нее. Я смотрю из окна комнаты на втором этаже, как мать с дочерью беседуют у куста роз. Понять, о чем они говорят, невозможно, жестикуляции почти никакой. Но я знаю, что их разговоры очень нужны Уэнсдей. Она никогда не призналась бы в этом даже при светлой памяти, но у них очень сильная связь. Все важные решения в жизни она принимала, посоветовавшись с матерью. В своей манере, конечно. Бросая с десяток контраргументов на любую реплику Тиш. Такие у них отношения. Своеобразные. Меня отвлекает стук в дверь, в комнату входит Гомес — Как ты, сынок? — начинает с порога. — Бывало и лучше, отец. — усмехаюсь. Гомес в ответ улыбается. В первый раз я назвал его так совсем недавно, когда мы вдвоем отмечали день нашей свадьбы. Уэнсдей всегда была против праздников, поэтому мы лишь расписались в мэрии, а после поехали к Аддамсам. Для нее не случилось ничего особенного, зато мы с Гомесом отметили на широкую ногу. Я не мог поверить, что все это правда, ровно как и отец Уэнсдей. — Ты сделал большое дело, — проходит ближе и приободряюще хлопает меня по плечу. — Не преувеличивай, — хмурюсь. — Ничего особенного я не сделал. Не стоило позволять ей вообще туда ехать, тогда бы ничего случилось. Непонятно откуда взявшаяся мысль наталкивает меня на осознание. Я совершил одну и ту же ошибку дважды. Позволил жене сделать так, как не следовало бы исключительно из-за своего эгоизма. Не смог отказаться стать ее мужем, хотя знал, что путешествие в Израиль может быть небезопасным. Конечно, я представить не мог, что все именно так обернется. Но ведь был в курсе, что там случается время от времени. А потом главное. Когда я согласился на ее предложение заняться сексом. Не хочется об этом думать, но не эта ли моя попытка вернуть, все как было, и могла стать причиной ее эмоционального потрясения. Хочу верить, что к откату он все-таки не приведет. Я этого просто не вынесу. Даже представить себе не могу, что станет с нашими отношениями, если она больше ничего не сможет вспомнить. Когда Уэнсдей теряет контроль над ситуацией и ничего не может сделать, ждать от нее можно чего угодно. В последний раз подобный тупик вынудил ее предложить мне пожениться. Что и привело к тому, что она потеряла память. Если это насмешка судьбы, то юмор у нее точно черный. — Мы звонили врачу, — решаю ему рассказать. — Уэнсдей упала в обморок в самолете. Я решил перестраховаться. — Что сказал доктор? — нахмурившись, уточняет Гомес. — Предупредил о риске отката, — виновато опускаю глаза. — Любое эмоциональное потрясение может остановить восстановление памяти. — Она обыграла смерть дважды, — грустно улыбается. — Мы справимся со всем, что нас ждёт. Я знаю, ты расстраиваешься, что она тебя не помнит. Дай ей время, сынок. Молча киваю в ответ. Гомес как всегда проницателен. Наверное, он хорошо меня понимает, потому что сам всю свою долгую жизнь любит единственную женщину. — Любить не всегда просто, — будто читая мои мысли, продолжает тесть: — но сила этого чувства именно в том, что оно помогает пережить любые трудности. Поверь мне, Ксавье. Он смотрит на меня так серьезно, что я вспоминаю, от кого моя жена унаследовала свой изнуряющий взгляд. Она — истинная дочь Гомеса, у нее волевой характер Аддамсов и точно так же глубоко в душе она очень чувственная. Я видел эту ее сторону, которую она умело прячет за броней из презрения и сарказма, доводящего до дрожи в коленях. Я знаю, какая она настоящая. До сих пор помню, как впервые подумал о том, что она совсем не такая холодная, как пытается всем показаться. Когда в очередной раз рисовал во дворе проклятого ворона, а с балкона Офелия-холл донеслись звуки виолончели. Я понял, что у нее есть обратная сторона, как у Луны. Просто она точно также ее защищает. Но я ее смог разглядеть еще тогда в Неверморе. — Ты прав, как всегда, — соглашаюсь, кивая. — Спасибо тебе за поддержку. — Мы — семья. — улыбается Гомес. — Ты всегда можешь ко мне обратиться. Гомес снова прав: Аддамсы и правда стали моей семьей задолго до того, как я официально стал зятем. Их единение дало мне то, чего я был лишен в детстве. Общения в теплом кругу, поддержки, заботы. Уэнс это воспринимала как должное и иногда даже сокрушалась излишней привязанности родителей к ней. Но я напоминал, что это то, чего многие лишены. Среди наших друзей нет другого примера такого внимания со стороны родителей. Да, традиции в этой семье странные, но они очень сильные. Та же Энид жила в постоянном гнете матери и среди своры братьев была потеряна. Про меня даже нечего говорить. Мое детство закончилось со смертью матери. Отношения с отцом стали формальными. Просто он не мог себе позволить выгнать меня на улицу, привлекло бы внимание журналистов к его тогда только стартовавшей карьере. Разговоры у нас сносно клеились лишь тогда, когда он осушал бутылку виски, пытаясь прийти в себя после очередных гастролей. Он что-то рассказывал, делился историями юности, давал мне советы о жизни. Но стоило наступить утру, как я привычно встречался с другим человеком за завтраком. Прикрывшись газетой, он начинал меня отчитывать не за одно, так за другое. Все итогом сводилось к тому, что всему виной наследственность матери. Вздыхаю от воспоминаний и понимаю, что пора все-таки съездить к отцу. Мы не виделись несколько месяцев, он даже не в курсе, что я женился. Гомес любезно предоставляет в мое распоряжение катафалк вместе с Ларчем. Дорога до Маунтинсайд проходит быстро. По пути я думаю, как обсудить с ним свое видение, которое было слишком отчетливым, но в то же время не ясным. Как бы я не относился к нему, но он эксперт в этом вопросе, лучше которого я не встречал. А заодно попробую узнать о смерти матери. Мы эту тему не поднимали — еще в детстве он сказал мне коротко: «Тебе лучше не знать» и на этом обрывал все другие мои попытки. Не уверен, что получится в этот раз, но попробовать стоит. Меня встречает жена отца. Мэридит живет с ним около пяти лет, и я ее почти не знаю. На первый взгляд, она милая женщина, даже не представляю, что она нашла в моем отце. Дама распыляется в комплиментах и радости по поводу моего прибытия, предлагает чай или перекусить, но я спокойно отказываюсь. Нет времени на это всё, промедление даст мне шанс передумать и не спросить главного. — Винни, дорогой, пришел Ксавье. Мэридит стучит в дверь кабинета и приоткрывает ее. — Женщина, сколько еще моих денег тебе нужно, чтобы я перестал слышать это отвратительное обращение? Отец резко откидывает газету и меня встречает лицо, очень похожее на мое. Только озлобленное. Поблекшие зеленые глаза с поволокой, брови взъерошены, на лбу три глубоких морщины. — Мэридит, благодарю, — я оборачиваюсь на смущенную женщину, делая вид, что ничего не слышал. Она растерянно кивает в ответ и уходит. Я прохожу в кабинет и присаживаюсь напротив отца. — Не думаю, что ты соскучился по старику, — со злой ухмылкой начинает Винсент. — Что-то произошло? — С чего начать? — я потираю переносицу собираясь с мыслями. — Я женился на Уэнсдей, а совсем недавно она потеряла память. — Сочувствую в обоих случаях. — отец дергает бровями и снова раскрывает газету перед собой. — Какое я имею к этому отношение? — К этому никакого, ты прав, — хмурюсь. Чего я собственно ждал от него? — У меня есть вопрос по видению. Ты в этом разбираешься лучше, чем в любви. — Выпил храброй воды по дороге, сынок? — поднимает на меня испепеляющий взгляд. — Что ты вообще знаешь об этом? Жизнь дала мне хороший урок на тему любви, ты и представить себе не можешь. — Может ты расскажешь мне наконец, в чем был тот урок? — я прищуриваюсь, может есть шанс. — Почему ты никогда не говорил со мной о маме? Что произошло между вами? Почему она умерла? — Слишком много вопросов. — снова возвращает глаза к газете. — Что там с твоим видением? — Как долго ты собираешься игнорировать это, скажи, Винсент? — я чувствую, как начинаю злиться. — Ты знаешь, что называть меня по имени тебе не позволительно, — опасным полушепотом начинает он и смотрит на меня угрожающе. — Ты берёшь на себя слишком много. — Знаю, но понятия не имею, почему это так. — раздражаюсь еще сильнее. — Я вообще не знаю ответов на многое, ты не находишь? Почему ты никогда не говоришь о маме со мной? Почему наплевал на меня в детстве? Почему… — Хватит! — громко перебивает. — Что ты хочешь, Ксавье? Хочешь, чтобы я сказал тебе, что до сих пор не смог забыть Асель? Чтобы рассказал о кошмарах, которые мучают меня двадцать лет? Конкретнее, сын, уточни! — Кошмары? — я понижаю голос. — Ты не говорил… — Потому что ты был ребенком! — злится отец, — и до сих пор не вырос! Раз продолжаешь верить в то, что любовь — это светлое чувство! — Ты… — теряюсь. — Я не знал… Я думал, что ты ее ненавидишь. — Я ненавижу себя. — устало проводит по измученному лицу рукой и вздыхает. — Я не смог спасти ее от смерти. Она сделала опасный ритуал, который смог бы избавить тебя от темной стороны. Мы надеялись, что ты это не унаследуешь, но у жизни были свои планы. Ты не помнишь, но в три с половиной года ты оживил свой первый рисунок. Силы темных изгоев проявляются в раннем возрасте. — Как это возможно? — кажется, все, что я знал о себе до этого, потеряло свою актуальность. — Любовь убивает, Ксавье. — с тоской смотрит на меня отец. — Любовь к тебе убила Асель, а любовь к ней медленно убивает меня. Я не хотел, чтобы ты это знал. Не хотел, чтобы винил себя. Это было нашим решением, мы оба хотели, чтобы ты появился на свет. Я был юн и глуп, надеясь, что смогу перехитрить мироздание. Внутри меня все обрывается. Я думал, что чувствовать себя хуже, чем до этого разговора, было уже нельзя. Можно. Оказывается, предела этому нет. Моя мать умерла по моей вине. Лучше бы я этого правда дальше не знал. — Во всем виноват я, — продолжает отец: — я уговорил ее, она боялась рожать мне ребенка. Но я так любил, что хотел продолжения рода. И только с ней, ни с кем другим. Ни Асель, ни тем более ты, не должны страдать от моей ошибки. Но она пострадала и все двадцать лет, что ее нет со мной, я вижу во сне момент ее смерти. — Поэтому ты… — Поэтому я не хотел поддерживать с тобой близких отношений. — кивает. — Буду честен, тогда я винил тебя. Но сейчас, когда на мой век осталось чуть больше трех понедельников, я понимаю, каким был дураком. Не повторяй моих ошибок, сын. — Что ты хочешь этим сказать? — Посмотри на меня, — грустно усмехается Винсент. — Вся моя жизнь прошла в воспоминаниях о женщине, которой давно нет в живых. И нелепой карьере, которую я с остервенением строил, лишь бы хоть иногда перестать о ней думать. Но не помогало. Я думаю о ней до сих пор. Что ты говоришь, девчонка Аддамсов потеряла память? Это отличный шанс собрать чемоданы и бежать, как можно дальше. Пока тебя не затянуло в это болото по самую глотку и пока ты себя не потерял. — Неужели ты все еще ее любишь? Спустя столько лет… — я сглатываю ком сожаления. Впервые я вижу отца таким честным. — Я бы убил себя, если бы это помогло нам снова встретиться, — с усмешкой вздыхает он. — Но, к сожалению, она находится там, куда мне дорога закрыта. Поэтому я продолжаю жить, чтобы просто помнить ее. — Прости… — единственное, что я нахожусь сказать. — Ты не виноват, — повторяет с нажимом. — Дети не должны платить за грехи своих родителей. Думаю, ты услышал достаточно. Перейдем наконец к теме твоего визита. — Не знаю, имеет ли это теперь значение, — я еще в шоке от новости и даже забыл о видении. — Вероятно, если ты приехал за этим, видение было пугающим. — снова возвращается к газете, пытаясь придать лицу привычную хмурость. — Снова видишь чьи-то смерти? — Не уверен, — зажмуриваюсь, пытаясь собраться. — Я искал в лесу Уэнсдей. Слышал шаги, но ее не было видно. Я кричал что-то, будто я виноват… — Сын, — перебивает. — Видения подчиняются твоим эмоциям. Строго говоря, ты видишь то, что хочешь видеть. — В каком смысле, то что хочу? — меня серьезно удивляют его слова. — Физика, — вяло пожимает плечами, не отрывая глаз от бумаги. — Импульсы, ни больше ни меньше. Мне нужно коснуться какого-то человека, чтобы прочесть самое важное событие в его жизни. Достаточно лишь об этом подумать. Как ты считаешь, двадцать лет на ТВ я мог бы провести просто так? Все хотят счастья, Ксавье, аттракциона безграничной радости. И думают лишь о нем. Я просто считываю их самые яркие желания и говорю то, что они хотят слышать. Суть улавливаешь? — В целом, да. — задумываюсь, — но у меня работает по-другому. — Да, ты как накопитель, — наконец оставляет газету и переводит безразличный взгляд на меня. — Ты собираешь эмоции, аккумулируешь этот заряд, а затем выдаешь. Если верить теории сил, то твои видения могут быть гораздо более ценными, чем мои. Если ты не тратишь эту энергию попусту. — Что значит попусту? — Вхолостую, — хмурится. — Не знаю, как еще объяснить. Если, например, убиваешься из-за чувств к этой дрянной девчонке. — Ты не видел ее несколько лет. — И не желаю встречаться снова. Мне достаточно собственного презрения к себе самому. Добавлять к этому новые хлесткие комментарии малолетки относительно моей родительской никчемности я не стану. — Ладно, спасибо, — дергаю головой. — Я пожалуй пойду. — Ксавье, подумай о том, что я сказал. — вместо прощанья говорит мне отец. — Пока есть еще шанс остаться собой, не упусти его. Рассказ отца о причине смерти матери все еще режет мое сердце на части. Так, что я почти не запоминаю все то, что мы обсудили после него. Да, может теоретически я не причем. Но от этого как-то не легче. Что за ритуал она не смогла завершить и умерла? Хотя… Какое это, к черту, имеет значение. Знание этого ее не вернет. Странно, что я не помню своего первого оживления. Мне казалось, силы дали знать о себе, когда я уже был подростком. Может, боль утраты матери их заморозила на долгое время. Опять же, какая уже, к черту, разница. Возвращаюсь обратно в особняк Аддамсов я уже ближе к вечеру. Застаю в гостиной Уэнсдей за книгой. Она расслабленная, как будто даже небрежная. Темные влажные волосы разбросаны по плечам, на ней широкая белая футболка и темные спортивки. Книга на коленях увесистая, но прочитана уже минимум на четверть. — А где все? — я медленно иду ближе к ней. — Мать кормит мухоловку. — начинает ровным тоном жена, не отрываясь от книги. — Пагсли пытается починить электрический стул, отец то ли помогает ему, то ли мешает. Точно не ясно. — Зачем ему понадобился электрический стул? — хмурюсь, присаживаясь рядом с ней. — Я сказала, что не вспомнила нашей любимой игры в его пытку, — дергает уголками губ вверх. — Но ты вспомнила, — широко улыбаюсь. — Уэнсдей, за что ты так с ним? — Конечно, я вспомнила, — поднимает игривый взгляд на меня. — Но как отказать себе в удовольствии наблюдать его мучения снова? Я улыбаюсь в ответ. Она все та же девчонка, в которую я когда-то влюбился. Та, что до безумия любит издевательства над людьми и самые злые шутки. Может у меня не все дома, но я обожаю смотреть на то, как она придумывает очередную пакость, как радуется после того, как ее проворачивает. — Как ты себя чувствуешь? — решаюсь все-таки уточнить. — Сносно, — пожимает плечами. — Затылок немного болит. Полагаю, что от удара при падении в самолете. — А как внутреннее состояние? — опасаюсь, но спрашиваю. — Тебе стало спокойнее в кругу семьи? Доктор говорил, что пребывание здесь, сможет помочь тебе. — Искренне сомневаюсь в его квалификации. — подкатывает глаза жена. — Пока ничего нового вспомнить мне не удалось. Все те же обрывки до шестнадцати лет. — Все же, это уже результат, — пытаюсь приободрить. — За то короткое время, что ты в сознании, воспоминаний довольно много. — Может быть, но меня раздражает, как медленно они приходят. — хмурится. — Я пытаюсь вызвать видения, трогая все, что возможно здесь, но ничего не происходит. — У меня есть одна идея, как вызвать новое воспоминание, — прищуриваюсь. — Съезжу в свою квартиру и кое-что привезу. Но пока предлагаю не торопиться. Помнишь, доктор сказал, что эмоциональные встряски тебе не на пользу. Жена качает головой и возвращается к книге. Пытается снова вчитаться, но, кажется, интерес она потеряла. — Ты голоден? — снова поднимает взгляд на меня. — Могу подогреть тебе ужин. — Я буду польщен, — улыбаюсь, не в силах не радоваться, что она в настроении. Она аккуратно закрывает книгу и откладывает ее на диван. Поднимается и идет в сторону кухни. Я с минуту наблюдаю за ней и тоже встаю. По кухне разносится запах чего-то вкусного. Уэнсдей возится у плиты, накладывая в тарелку что-то из огромного котелка. Мне вспоминается, как она впервые кормила меня чем-то, что должно было быть лазаньей. Попытки научиться готовить давались ей с большим трудом. Но меня восхищали. Что-то было в них про семью. Что-то про заботу. Не знаю, в чем конкретно причина, но несмотря на то, что есть ее стряпню было практически невозможно, я все равно съедал все. В груди разливается такая нежность, что я не могу сдержать свой порыв. Подхожу со спины, медленно поднимая руки и опуская голову на уровень ее уха, произношу: — Скажи, можно я тебя обниму? — горло как будто сдавливает от волнения, и голос становится слегка хриплым. — Попробуй, — с вызовом произносит жена, не оборачиваясь. Я тут же провожу ладонями по ее бедрам, быстро поднимаюсь выше, прижимаю ее одной рукой в районе ребер спиной к своей груди. Жена бросает ложку в раковину рядом и расслабляется в моих руках. Медленно дышит, снова будто прислушиваясь к тому, что сейчас чувствует. Я вдыхаю ее аромат настолько, насколько хватает пространства легких. Хочется целовать ее шею, щеки, да всё, до чего я смогу дотянуться. Но нельзя. Я не должен в третий раз свернуть на эту дорожку. Поэтому просто осторожно опускаю подбородок на ее макушку и говорю: — Всё будет хорошо, Уэнс. Ты все вспомнишь. Она резко дергается и отстраняется. Встряхивает головой, хватает с кухонной зоны тарелку и быстро шагает в столовую. Что я снова сделал не так, я уже даже не представляю. Одно неверное слово и всё, ее как переключает. — Ксавье, — начинает она, резко оборачиваясь. — Меня раздражает то, как ты постоянно пытаешься убедить меня в том, чего может не произойти. — С чего ты взяла? — я распахиваю глаза. — Ты уже многое вспомнила. — Но треть моей жизни до сих пор представляет из себя пустоту, — она хмурится. — Понимаешь, что такое, когда ты не знаешь, в какой момент начал взрослую жизнь? Почему я уехала от родителей? Или почему, например, мы женаты, но оказывается, у тебя есть своя квартира. Для чего мне воспоминания детства, если я не понимаю, кто я в данный момент? — Уэнс, я не представляю, как это, правда, — выставляю вперед ладони. — Но мы не можем опередить время. Ты вспомнишь, я в этом уверен. Просто стоит еще подождать. — Ненавижу ждать, — складывает руки на груди. — Это хуже, чем электрический стул. — Слушай, я готов ответить на все вопросы, — продолжаю ее успокаивать. — Что до отдельных квартир, так это было твоим решением. Ты не знаешь многого из нашей нынешней жизни, поэтому спрашивай, если есть такое желание. — Я помню, что не хотела семью, — начинает она. — Но раз мы поженились, полагаю, мое мнение на этот счет поменялось. — Я бы так не сказал, — вздыхаю. — Мы поженились, потому что тебе не давали разрешение на въезд в Израиль. Если бы ты не устроила скандал в посольстве, возможно, этого бы никогда не произошло. — То есть… — она распахивает глаза. — Ты… Почему ты не сказал мне это, Ксавье? Чего еще я не знаю? — Не было повода, — виновато роняю голову. — Твое мнение с шестнадцати лет не изменилось, ты все так же не хотела становиться домохозяйкой и прочее. Наша свадьба — лишь воля случая. — Хорошо, что еще я должна знать? — спрашивает она требовательно. — По существу ничего. — пожимаю плечами. — Мы жили в разных квартирах, приезжали друг к другу по вечерам, иногда проводили выходные вместе. Здесь или где-то еще. Путешествовали, каждый из нас занимался своей работой. Не знаю, что тут рассказать… — Привези то, что поможет мне вызвать видение. — почти с агрессией произносит она. — Мне нужно понять, почему я с тобой. — Да, хорошо, — я дергаю бровями, прогоняя досаду. — Сделаю это завтра. Она уходит прочь из столовой с такой скоростью, что я чувствую поток движения воздуха. Этот разговор должен был когда-то случится. Было бы глупо с моей стороны пытаться ей врать, что она вышла за меня замуж по собственной воле. Этого бы никогда не произошло, если бы не тот старый еврей, которого я так и не отблагодарил. Что будет дальше, останемся ли мы семьей, совершенно не ясно. Главная задача, которую нес этот брак, была выполнена для Уэнсдей. Она раздобыла медальон Хариса и оставаться моей женой ей без надобности. Не хочется думать, но, скорее всего, рано или поздно она предложит мне развестись. Мы не обсуждали этого «До» — она была занята подготовкой к поездке, а я, скорее всего, просто не хотел загадывать так далеко. Или просто предпочитал не думать о худшем. Надеялся, видимо, уговорить ее ничего не менять, ведь фактически это ничего и не изменило. Все те же два разных дома, все те же ночевки, как в колледже. Она не придавала значение новому статусу, я же, наоборот, был счастлив его обрести. Даже странно, что мы так похожи, но не сходимся в таком важном. Кусок не лезет мне в горло, ужинать я уже не хочу. Поэтому просто ухожу из столовой и поднимаюсь наверх. Комната оказывается пустой, возможно, Уэнсдей ушла издеваться над Пагсли или в библиотеку. В особняке куча мест, где можно побыть одному. Я ее понимаю. Ей нужно время подумать, принять ситуацию. Действительно сложно, наверное, жить, не осознавая, кем ты был треть своей жизни. Особенно, если эта треть происходит прямо сейчас. Меня снова закручивает воронкой уныния или агрессии, даже не могу распознать. По позвоночнику пробегают мурашки, колкие, будто тысяча игол. Разрывает на части от эмоций, не высказанных или даже не понятых мною самим. Как это унять, я уже знаю. Новая привычка в обход рисования. Привычно достаю свою тетрадку и раскладываю ее на столе. Моя хмурая тучка, когда-нибудь я перестану писать это. Когда-нибудь стена между нами падет. Когда-нибудь мне не придется искать к тебе подход. Когда-нибудь все станет, как прежде. Надеюсь. Поднимаю глаза в окно напротив стола и в сумерках замечаю фигуру жены, которая идет по семейному кладбищу. Я знаю, к какому надгробию она подойдет. Это будет Нерон. Даже странно, что я забыл, что чаще всего она ходит именно к нему, чтобы подумать. Снова опускаю глаза на бумагу: Уэнсдей, мне страшно говорить тебе вслух, но я очень боюсь тебя потерять. Мне страшно даже подумать, что однажды я не увижу тебя. Что ты решишь, что отношения со мной тебе больше не нужны. Что так и не вспомнишь, почему оставалась со мной всё это время. В голове эхом бьют ее слова «Мне нужно понять, почему я с тобой» Говорить тебе, что ты со мной по причине любви будет глупо. Если сейчас ты помнишь всего первых шестнадцать лет жизни, то там этому чувству не было места. Чтобы оно проросло в тебе, ушло немало времени. Мне приятно помнить, как это было, но страшно представить, что этого можешь не вспомнить ты. Мы это пройдем. Мы останемся вместе. Мы будем счастливы, тучка. Я обещаю. С силой потираю лоб всей ладонью, пытаясь не свалиться в свою привычную пропасть. Я должен учиться сдерживать приступы темных сил. Надо было, наверное, рассказать отцу о том, что они снова вернулись ко мне. Какой-то снова дурацкий разговор у нас вышел. Как и всегда. Вроде я и узнал одну из главных тайн, что меня беспокоила, но на душе тяжело. Что было бы, проведи моя мать тот ритуал до конца? Может, всё бы сложилось иначе. Может, она бы осталась жива, может, я бы не чувствовал своей темной стороны. Но, как часто говорят драматурги, у жизни нет сослагательного наклонения. И выбора нет, есть лишь последствия наших решений. Я разгребаю последствия своего эгоизма. Руины своих отношений с женой, которые я мастерски создаю снова и снова. Пожалуй, за все прошедшие восемь лет мы не собрали столько размолвок, как за этот месяц. Все, хватит нытья. Нужно просто лечь спать, а завтра с утра излить душу психологу. В конце концов, это более адекватно, чем писать письма, которые никто никогда не прочтет. Как закончу с сеансом, поеду к себе и привезу Уэнсдей ее первый портрет. Я храню его до сих пор, и она удивлялась. Говорила мне, что тогда она была глупой девчонкой, не способной оценить той заботы, которую я ей давал. Что на картине уже не она, потому что главное в ней изменилось — она научилась любить. Но я знаю, что она умела это уже тогда. Просто боялась. Мы были детьми с присущим максимализмом. Отвергающими все возможные социальные правила и конструкты. Считали себя умнее. Я был таким же, пока не осознал свои чувства к Уэнс. Потом планета завертелась в обратную сторону. И я до сих пор не могу остановить ход движения. Я уверен, картина поможет вызвать видение. Она хранит в себе большую энергию, разряда которой хватило бы на то, чтобы запустить целую электростанцию. Что-то она точно вспомнит. Может не то, на что я надеюсь, но все равно. Ей будет лучше. Ранним утром Ларч отвозит меня в Нью-Йорк. Я отпускаю его, решив, что заберу с парковки свою машину и приеду на ней обратно. Нужно взять не только портрет, но и инструменты для того, чтобы завершить заказ на картину. Эскиз я благополучно выбросил еще в больнице, работу нужно начать заново. А желания делать это, у меня все так же нет. Хорошо, что пейзаж заказал знакомый отца и точных сроков не обозначил. Время есть, но тянуть его бесконечно тоже нельзя. Психологический центр с порога встречает легкой спокойной музыкой. Белые стены с плакатами, обещающими, что работа с собой принесёт каждому счастье в жизни. Интересно, когда успеть испытать это счастье, если постоянно копаться в себе? Прихожу в приемную, сообщая, что записан к Оливии Мэйкерс. Администратор снимает трубку и говорит доктору о моем прибытии. — Мистер Торп, добрый день. Проходит не больше пяти минут, как к стойке медленно подходит психолог. Приятная женщина лет тридцати пяти, скорее всего. Невысокого роста, большие голубые глаза и короткая стрижка рыжих волос. Она излучает своим видом спокойствие, а мне как раз оно и необходимо. — Добрый день, — отвечаю с улыбкой. — Чуть раньше пришел… — Все в порядке, — улыбается в ответ женщина. — Пойдемте в мой кабинет. Мы проходим по коридору почти до конца. Оливия открывает передо мной дверь и кивает. Я прохожу в кабинет. Те же светлые стены, два больших темно-синих кресла с высокими подлокотниками и кушетка. — Выбирайте, кресло или кушетка, — замечая мою растерянность, спрашивает психолог. — Пожалуй, выберу кресло, — она указывает на то кресло, что ближе к большому окну, и я прохожу. Оливия садится напротив. Яркое почти летнее солнце освещает ее лицо и она кажется еще добрее, чем минуту назад. — Как будет удобнее, чтобы я к Вам обращалась? — приоткрывая шире глаза, с интересом уточняет она. — Можно просто Ксавье, — киваю. Не вижу смысла в официозе. — Замечательно, — улыбается. — Я Оливия, можно Олли, если комфортнее. Ксавье, был ли опыт работы с психологом ранее? — Да, около двух лет, но еще в школьном возрасте. — Хорошо. — Оливия пишет. — Расскажи, что привело тебя ко мне? С чего бы начать здесь, я даже не знаю. Пожалуй, пойдем по порядку. — Проблемы с женой. Хотя, наверно, скорее, отчаяние. Восемь лет моя жизнь была устроена так, как мне нравилось. А теперь все изменилось, и я не понимаю, что делать дальше. У моей жены амнезия и она забыла все, что с нами связано. Оливия сосредотачивается, кивает слушая, записывает что-то в своем блокноте. — Я сочувствую тебе, Ксавье, — говорит успокаивающе. — Амнезия приносит боль не только человеку, ее пережившему. Хорошо, что ты пришел. Правильно ли я поняла, что сейчас ты потерял смысл жизни? — Мой смысл жизни теперь — помочь ей вспомнить. Мне хотелось бы, чтобы все вернулось как было. Просто говорить это вслух — уже как-то облегчает тот груз, который я в себе ношу. Просто выговориться человеку, который примет все это спокойно. Действительно, хорошо, что я пришел. — Вернулось как было? — уточняет психолог, чуть наклонив голову. — Расскажи, как тебе было с женой? — Просто никогда не было. — я хмыкаю. — Она упрямая, своенравная. Но я ее именно такой и люблю. Я чувствую себя счастливым рядом с ней. Доктор в ответ понимающе улыбается. На секунду проходится по мне взглядом и что-то быстро себе отмечает. — А что ты сейчас чувствуешь? Сидя здесь в этом кресле? — возвращает добрый взгляд голубых глаз на меня. Что я чувствую? Хороший вопрос. Чувствую, что не хочу ничего чувствовать. Вот это будет самым точным, пожалуй. Я как хомяк в колесе, который не знает, как его остановить. — Смятение. — пытаюсь объяснить: — будто не знаю, за что хвататься. Хочется сделать что-то, но что конкретно, не ясно. Доктор кивает несколько раз. Откладывает ручку и блокнот на колени. Кладет руки на бедра, открыв вверх ладони. — Для кого сделать? Для себя или жены? — мягко уточняет с улыбкой. — Для нас обоих, — поджимаю губы. — Хочу вернуть все, как было раньше. Но ускорить процесс восстановления ее памяти вряд ли получится. Доктор снова кивает. Берет ручку с блокнотом в руки. — Поняла. Сильно любишь ее? Опиши, пожалуйста, свои чувства. Держит контакт глаз, занося ручку над бумагой. — Я почти не помню себя без этого. — сам отвожу глаза, чувствуя какую-то слабость. —Сильно настолько, что сложно описать. С ней у меня есть смысл жизни. Я чувствую себя счастливым каждый день. Оливия коротко делает свои пометки и ненавязчиво меня оглядывает. — Даже сейчас? — уточняет. — Когда ты говоришь о жене, что при этом чувствуешь? Я тяжело выдыхаю и прикрываю глаза. Несколько секунд пытаюсь поймать ощущение, чтобы дать ему определение: — Сейчас счастья нет. — снова вздыхаю. — Есть боль его утраты. Разочарование в том, что все происходит так. Оливия смотрит с пониманием и молчит пару секунд. Снова кладет на колени блокнот и повторяет недавнее положение рук. — А что ты потерял? — аккуратно спрашивает, — Ведь жена с тобой рядом. Разочарование в том, что ее чувства к тебе изменились? Что она не испытывает к тебе того, что чувствовала раньше? Да, именно в этом. Именно в том, что это больше не моя Уэнсдей. Не та девушка, которая устраивала мне жуткие свидания, которые я обожал. Не та, что ревновала меня в только ей присущей манере. Слов не было, но взгляд, которым награждались девушки за стойкой отеля или навязчивые знакомые на выставках, стоил тысячи угроз, несказанных вслух. — Она физически рядом, но связи я больше не чувствую. — потираю переносицу, прогоняя вспышки счастливых моментов из головы. — Она и сама говорит об этом. Мы скорее друзья. Да, что я ей не нужен больше так, как раньше. Оливия смотрит почти с сожалением. Мягко кивает, скользит по мне взглядом. — Тебе тяжело осознавать, что прошлые отношения утрачены? Правильно я поняла? — Да. — вздыхаю. — Из-за этого я как будто потерял опору. Оливия складывает ладони друг на друга и чуть подается вперед. — А что или кто тебя поддерживает в этой ситуации? Где ты черпаешь силы и откуда берешь ресурсы? Откуда на самом деле я беру силы? Я даже об этом не думал. — Пишу письма жене. — первое, что приходит на ум. — Это, кажется, и помогает. Рассказывать кому-то не хочется. Поэтому я и здесь. — И я готова выслушать тебя, Ксавье. — широко улыбается в ответ доктор. — О чем эти письма? — Письма о том, что я не могу сказать ей вслух. О том, как я сожалею обо всем, что с нами происходит, — сглатываю ком в горле. — Раньше я рисовал. Но больше недели не могу взять в руки карандаш, поэтому пишу. — Чего ты боишься? — снова берет блокнот. — Почему не читаешь ей эти письма? Ты думаешь, что если она узнает о ваших… слабостях, то оставит тебя? — Думаю, ей это не нужно. — раздраженно потираю переносицу. — Мне кажется, я душу ее своими чувствами. Будто бы заставляю быть рядом с собой. Возможно, если я скажу все, что хочу, то она и правда решит завершить все то, что у нас осталось. А так есть хоть доля надежды на лучшее. Доктор прищуривается и задумывается. — То есть, она тебе нужна сильнее, чем ты ей? Вопрос заставляет меня молчать какое-то время. Я думал об этом, но сказать вслух как-то страшно. Вдруг это окажется правдой. Но выбора нет: — Сейчас, скорее всего, да. — вздыхаю. — Она всегда была самодостаточной, но чувствовала ко мне что-то и ей это нравилось. Я уверен, что она меня любила тогда. Я это чувствовал. Сейчас я не ощущаю, что нужен ей хоть немного. Ею руководит скорее вина и, может быть, доля благодарности за то, что я ей помогал в больнице. — А если она все же уйдет? — вопрос будто гром среди ясного неба. — Что станет с тобой? Что станет со мной? В кошмарном сне я не могу себе это представить. Я даже готов, что она попросит развод, но что уйдёт навсегда… Нет. Я не знаю, что буду делать тогда. — Не буду понимать, как дальше жить. — Что ты хочешь сделать прямо сейчас? В этот момент времени? — Исчезнуть. — отвечаю, не мешкая. — Отключиться от всего. Проснуться тогда, когда все вернётся туда, где было иначе. В момент, когда она все вспомнит. Доктор снова всматривается в меня более глубоко. Взгляд будто с тревогой. — Это больно? — осторожно спрашивает. — Чувство внутри тебя? Где ты чувствуешь боль? — Боль смешана с опустошением где-то в груди. — пытаюсь к себе прислушаться. — Где-то под сердцем примерно. Психолог кивает, делает быстрые пометки и снова спрашивает: — А ты готов расстаться с этой болью? Это пожалуй то, чего я хочу больше всего. Не вспомню, что еще бы било по моему состоянию так сильно как то, что происходит сейчас. — Очень бы хотелось, чтобы она отступила и снова вернулось ощущение трепета. Я чувствую, как мне становится слегка нехорошо. Оливия берет со стола бутылку воды и протягивает мне. — Правильно ли я поняла, что в этих отношениях ты отдаешь намного больше, чем получаешь? И сейчас ты вообще не чувствуешь никакой отдачи от жены? Я делаю три жадных глотка и становится немного легче. — Я бы отдал даже больше, если бы ей это было нужно. — тяжело выдыхаю. — От нее я получаю что-то вроде позволения находиться в одном пространстве, но не более. Взгляд Оливии становится серьезнее некуда. Она снова внимательно меня осматривает. — Ты всегда старался угодить жене? — с едва уловимым беспокойством говорит она. — Даже в ущерб собственным интересам? Или это только сейчас происходит? Вопрос бьет меня обухом по затылку. Всегда ли так происходило. Вероятнее всего, да. Я всегда старался быть как-то мягче. В особо важных вопросах упрямился, что часто порождало конфликт. Но и Уэнсдей стоит отдать должное. Она старалась. — Не уверен, но скорее всего. Я проще иду на уступки, но она тоже со временем научилась. — Вы с женой прошли сложный путь в отношениях. И сейчас, когда все перешло на новый уровень, вы будто все потеряли и пытаетесь начать сначала, правильно? — Я готов начать сначала, но она кажется нет… Мешкаю пару секунд, сомневаясь рассказывать ли Оливии главное, что меня беспокоило. — Есть то, что меня раньше не устраивало, но я не говорил. Она никогда не хотела жить вместе и становиться семьей. Детей она тоже не хочет. Я говорил ей, что тоже готов прожить так всю жизнь, но теперь не уверен. Страх потери ее навел меня на мысль, что, если бы ее не стало, но у нас бы остался ребенок, то я, возможно, смог бы это как-то пережить. А если бы она умерла, не знаю, что бы было со мной. — Понимаю, — кивает. — То есть ты любишь ее так сильно, что нуждаешься в ней, как в наркотике? Стоит ли говорить, что я растерялся? Если отмотать назад восемь лет, то будет ясно, что Уэнс всегда была моим допингом. Только ради нее я вообще что-то делал. Благодаря ей начал чувствовать что-то особенное. Киваю, говорю, что, возможно, это похоже на один из видов зависимости. — Ты не боишься, что рано или поздно любовь к жене тебя погубит? — максимально мягким голосом уточняет она. — Как это обычно происходит с наркотиком. — Никогда об этом не думал. Я правда не думал. Скорее, даже наоборот. Думал, что любовь — это светлое чувство, которое скорее можно назвать созидательным. Но мысли о недавнем разговоре с отцом, заставляют теперь сомневаться. Что, если я все толкую неверно? Дальше разговор проходит для меня, как в тумане. В голове набатом бьет мысль, что я не готов ее отпускать. Говорю, что мне страшно, психолог сообщает, что это чувство с двойным дном. Что у страха всегда есть причина. Предлагает выпустить его через эмоцию, например, покричать. Я отказываюсь. От всего. Отказываюсь понимать это. Отказываюсь допускать мысль. Уэнсдей нужна мне. Как вода, воздух, сила притяжения и всё, без чего человечество не сможет жить. Оливия явно видит мое состояние и предлагает закончить сеанс. Главное, что я уношу с этой сессии и сообщаю психологу — это то, что я, наконец, осознал глубину своих чувств. Все было вроде бы, очевидно, но будто не высказано. А теперь я понимаю. Жизнь без Уэнсдей отсутствует. Все напрасно. Без дозы своего допинга я — не я. Ловлю такси и еду в свою квартиру. Внутри давит болью, отчаяние, черт знает чем. Мне плохо от себя самого. Как будто я добровольно сунул ногу в капкан и теперь не могу из него выбраться. Как будто застрял на одном месте без возможности хоть что-то сделать. В голове смешалось «тогда» и «теперь». Стерлась грань моей адекватности. Снова вспоминаю слова отца: «Пока не застрял в этом болоте по самую глотку», а я ведь уже там. Давно и надежно. Прохожу в квартиру прямиком в комнату. Портрет, которому больше восьми лет, висит над моим рабочим столом. Я всегда делал эскизы, смотря на него. Ловил вдохновение. Снимаю его со стены и руки подрагивают. Оседаю на пол вместе с картиной в руках. Это ненормально. Так не должно быть. Я должен все изменить.