Бремя быть человеком

Пара по художественному переводу вытрахала Джисона во всех самых неприглядных смыслах этого слова. Он сидел на лавке в главном корпусе, прислонив голову к стене. Тяжёлые мысли обрушились на его голову, как огромная сосулька могла бы упасть на проходящего мимо бедолагу. Хан смотрел в потолок и едва не плевал в него. Что он вообще здесь делает? Никогда раньше он не чувствовал себя настолько ненужным в университете, никогда не был настолько «не к месту», никогда ему не казались раздражающими люди вокруг. Он испытывал жутчайшую злость на всё подряд, и эта жуткая тяга к разрушению опутывала всё его существо и грозилась вот-вот выйти наружу. Джисон почувствовал резкий запах дешёвых сигарет, ударивших в нос, а затем ощутил, как скамейка затряслась от обрушившегося на неё веса. — Хан Джисон, здравствуй, приятель. — Привет, Юнхо. Всё раздражение вдруг сошло на «нет». Не то, чтобы вот настолько Хан был рад видеть старого знакомого, вовсе это не так. Рядом с другими людьми Джисон всегда чувствовал себя спокойнее, даже если тем самым он только оттягивал момент взрыва.  — Выглядишь уставшим. — Ты тоже. — Ты на меня не смотришь же даже, – усмехнулся тот. – Что-то случилось у тебя? — Наверное, нет. Просто устал. Пары эти, хуяры, сам понимаешь, с непривычки очень тяжело даются мне. Хоть убейся. Юнхо повторил позу Джисона и тоже стал рассматривать идеально белый потолок. — Не помню, чтобы раньше тебя видел таким. По крайней мере, в унике. — Да разве? Мне кажется, я по жизни такой. Унылый. Особенно те, последние полгода был. — Возможно, тебе тогда было проще, потому что у тебя был Феликс. Вы тогда вцепились друг друга, как неразлучники. Ох, Ли Феликс. — Да, – сглотнув, откликнулся Джисон. В голове было пусто. Он ничего плохого не почувствовал, не захотел расплакаться и покататься по полу, даже знакомое имя не вызвало каких-то глобальных ассоциаций. – Что он там, кстати? — Да ничего, вроде. Встречается сейчас с этим, Ёсаном. Не знаю, если честно, как у них там. А, недавно слышал, как они с Сакурой разговаривали о тебе. При самой мысли о том, как мог пройти этот диалог, Джисон поморщился. Он почувствовал себя так, будто наступил в лужу и промочил себе все ноги. Даже сидеть стало как-то некомфортно. Он поёрзал на месте, но из вежливости, которую стоило бы соблюдать с приятелем, да ещё и не вызывать у того никаких странных чувств, Хан всё-таки спросил: — И что же там? — Да ничего, если честно. — Ты меня подразнить хочешь типа? Я же из обидчивых. — Не, реально ничего. Сакура рассказывала о том, как мы посидели тогда на курилочке Феликсу, без всякого, а он только переспросил разок, типа, «с Джисоном?», Сакура сказала, мол, ну да, с Хан Джисоном, с кем же ещё, и потом Феликс просто молча сидел. Ох, Ли Феликс. Лучше бы он сказал миллион гадостей о Джисоне. Лучше бы весь университет говорил о том, кто обидел бедного мальчишку. Какую-то часть Хана страшно мутило от всех неожиданно благородных жестов, которые выражал ему бывший лучший друг. Потому что Феликс не из таких людей. Он не терпел бы обид, не переводил бы взгляд, не плакал бы по ночам. Когда Ли Феликса кусают, он непременно должен укусить в ответ. Куда сильнее. Так казалось Джисону всегда. — Мне кажется, вам стоит поговорить. — Не знал, что общаюсь со знатоком сердец. — Конечно. Я только знаток пиздюлей, так что, поверь, к моему мнению тем более стоит прислушиваться. Джисон наконец-то удосужился посмотреть на собеседника. Юнхо в том же худи, в той же позе, в том же расположении духа никогда, никогда не был понятен Хану. Сколько бы разговоров ни было между ними, сколько бы раз они ни секретничали с вечера до утра следующего дня, сколько бы денег ни давали друг другу (преимущественно Джисон – Юнхо, но всё же), непреодолимая невидимая стена казалась Хану до ужаса очевидной: — Юнхо, мы разве с тобой дружили близко когда-нибудь? — Хан Джисон, я, вообще, считаю своим другом каждого, кто не считает меня долбоёбом. И не пиздит. Джисон невольно улыбнулся: — А с теми, кто пиздит, ты что делаешь? Юнхо оторвал спину от стены, порыскал в карманах и посмеялся: — Ну… Видимо, только трахаюсь. Кстати, а сигаретки-то у моего друга не найдётся? Из приятных новостей в жизни Джисона стоит отметить две, и принять во внимание тот факт, что они взаимосвязаны: Во-первых, Хираи Момо, судя по всему, начала есть. Хан не смог оставить её жить дальше, не зная её судьбы, поэтому время от времени они виделись и ели вместе. Даже если большую часть времени они молчали, Джисону было приятно замечать те небольшие изменения, что приносит выздоровление (ему хотелось верить, что это именно оно) в жизнь девушки. Момо проваливала примерно десять собеседований из десяти, но настроение её оставалось по-прежнему стабильным. Если они собирались утром, то она непременно была уже накрашена и, что говорится, «при параде» перед собеседованием, если днём, то собеседование было уже неминуемо провалено, если вечером, то девушка освобождалась от наблюдения за матерью, которая так и не пришла в сознание, а поздно ночью Момо плакала. Плач её, заметил Джисон, тоже бывал разным: соседка могла долго надрывно сокрушаться, а могла и пустить пару слезинок, так, будто она просто не хочет сбить рекорд в Дуолинго. Но, что важнее всего, она была живой! Каждый, подчёркнуто каждый раз, когда Хан замечал след какой-то эмоции на бледном лице, сердце его подпрыгивало от настигающей радости. Она жива, и она справилась! И в этом есть и его, Джисонова, заслуга. На её лице раз через раз проскакивают понятные ему, простому человеку, эмоции, она е с т обычную еду! Никогда раньше парень не был так унизительно обрадован фактом того, что кто-то жив, сидит перед ним и пялится в окно так же, как горделивые львы удостаивают равнодушным взглядом людей, которые приходят в зоопарк. — Джисон, скажите, это вы присылаете мне эти сообщения? – прямо спросила Момо в один из ветреных дней, когда они рассиживались в каком-то порядком потасканном кафе. Два её глаза, виднеющиеся из-под чёлки, даже не моргали. — Сообщения? Момо, у меня нет нужды писать вам сообщения, когда мы видимся чуть ли не каждый день. Девушка мелко кивнула, порылась в сумке из натуральной (Джисон был уверен, что подаренной мужем) кожи и достала оттуда телефон. Нажав по экрану пару раз, она положила его на стол и придвинула ближе к собеседнику. Джисон взглянул на экран, чтобы обнаружить там написанное множество раз, одно и то же «Ешь, Момо.», получаемое девушкой около двух раз в сутки. — Нет, нуна, это, честно, не я. Но, возможно, у вас есть другие догадки? Я же не единственный ваш… э-э, друг. Момо изящно уложила подбородок на руку, и её невероятный аттракцион разглядывания пустых серых улиц продолжился. Затем, спустя пару секунд молчания, ярко-красные губы всё-таки распахнулись, и Джисон поймал себя на мысли, что никогда больше не заимеет дело с человеком, который бы настолько медленно соображал. — Единственный. — А? – тупейше откликнулся парень. — В том и дело, что единственный. — У вас нет подруг? — Женщины – это крысы, которые не умеют дружить. За все шесть лет брака я никогда не нуждалась в подружках, и это, наверное, очень понятно. Джисон слегка опешил от такого заявления, но спорить не стал: — Тогда… ваша мама? — Нет, – отрезала она. — Но сообщения не могут приходить из ниоткуда, нуна. Может ли быть такое, что это от… – Джисон осёкся, но, кажется, было уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Момо в ту же секунду проявила такую искреннюю заинтересованность к Джисону, какую он никогда не мог получить от родной сестры, сколько бы ни пытался. Соседка положила обе руки на стол, пальцы были широко расставлены, а корпус наклонён, глаза её снова стали большими. Голос её звучал громче, увереннее, чем обычно: — Нет, скажите. Прошу, Джисон, договорите до конца. Пожалуйста. Прошу вас. Вразрез сказанному, Момо звучала скорее требовательно, нежели умоляюще. Джисон вдруг вспомнил, как отчаянно она вцепилась в руку тогда, на пороге храма, нуждающаяся в его помощи. Хан сглотнул прежде, чем ответить: — Может ли быть такое, что сообщения присылает ваш муж? На секунду, только на секунду, которая в Джисоновой голове длилась примерно вечность, Момо застыла. Затем тело её расслабилось, девушка убрала руки со стола, расправила плечи и снова уставилась в окно. Ничем не прикрытая улыбка вдруг украсила её лицо. За все несколько недель их знакомства Хан не видел Момо улыбающейся так тупо и очевидно. Не нужно было считать себя умным, чтобы осознать, что эта реакция была какой-то жгуче неправильной. Остаток обеда Джисон боролся с желанием отрезать себе язык и пустить его на и без того мерзкие местные бургеры. — Мой драгоценный старший брат, запомни-ка вот что: если ещё хотя бы один раз в этой жизни ты пропадёшь дольше, чем на два дня, я тебя съем с потрохами, – угрожала любимая сестра пятничным вечером. – Или я разрежу тебя на мелкие куски и скормлю голодным свинюшкам. Джисон как раз остался дома один и намеревался заняться тревожным самобичеванием. И слегка, самую малость уборкой. Очередная появившаяся из ниоткуда кровавая надпись «УБИРАЙСЯ», кажется, призывала его именно к этому действию. — Не помню от тебя таких приливов нежности, когда мы жили вместе. — А как часто ты благодаришь ручку за то, что она пишет? Лично я только злюсь, когда она заканчивается. — Ты слишком прямо говоришь о том, что меня за человека не считаешь, – устало выдохнул Джисон, разбрызгивая средство на зеркало. Собственное изображение расплылось. Хану показалось, что так даже лучше. – Мне кажется, это не лучший образец братско-сестринских отношений. — Ты совершенно не прав, – парировала Вонён мгновенно. Голос её звучал игриво, но Джисон знал, что ходил по минному полю. – Наоборот, факт того, что я прямо заявляю о своих собственнических чувствах к тебе, делает нас по-настоящему духовно близкими. Наши с тобой отношения – недостижимый образец для подражания, единый шаблон поведения для всех остальных, – «братик» мог только представлять, как самодовольно выглядит её лицо, пока она извергает эту тираду. И как она поправляет волосы в конце, конечно. — Неужели ты со скуки там с ума сходишь? — Мне, _братик_, к твоему сведению, не бывает просто скучно. — Ты что, снова поссорилась с одноклассницей? — Да как вообще так вышло, что у тебя сложилось такое фундаментально неверное мнение обо мне? Я никогда и ни с кем не ссорюсь. Верх моей конфликтности – это прийти домой и поделиться событиями из своей жизни с семьёй. Разве в этом есть что-то плохое? — Почему бы тебе тогда не высказать им то, что ты о них думаешь? — Джисон, ты совсем, совсем, ни капли меня не понимаешь! – начала заводиться сестра, но тут же успокоилась. Постаралась успокоиться. Сам Джисон уже успел натереть зеркало до блеска и принялся драить ванную, – явление нечастое. – Я не вступаю с ними в конфликт лишь потому, что в глобальном смысле мне на них всех похуй. Но когда они бесят меня, я даже не знаю, куда себя девать. — Да, действительно, если будешь держать всё в себе, то умрёшь в тридцать от инсульта, – вдумчиво произнёс Джисон, когда спина начала затекать от того, в каком неудобном положении он согнулся. — Ну опять мимо, – Хан чуть ли не физически ощутил раздражённость сестры. В такие моменты, если ему перепадало несчастье сидеть где-то поблизости, старший мог схлопотать физическое наказание за тупость. Диалог с ней чаще напоминал морской бой. Джисон, стоит признаться, никогда не выигрывал. Вот и сейчас, наверное, его обезоружат и уничтожат безжалостно. – Во всём есть грань, особенно в образе женщины. Я молчаливая и загадочная, – жаль, что Хан никогда не заставал эту её сторону, – поэтому для остальных я могу быть какой угодно. Да и для себя я могу быть какой угодно. Я не хочу быть полностью добряшей или полностью сукой, но, когда меня обижают, во мне пробуждается какое-то исключительно злобное мышление. Бля-я, у меня, кажется, с такими наклонностями все энергии в минусе. Я могу оказаться в стагнации из-за такого мировоззрения… Или вдруг не буду развиваться как личность… Мозг слегка закипал от категорий «злость» и «милость», «стагнация» и «развитие», которыми с такой лёгкостью апеллировала сестра. Джисон и сам сомневался, что она целиком и полностью осознавала смысл понятий, которые имела смелость произносить, но был уверен: если бы он так же много думал о себе, то тут же пустил бы пулю в лоб. — Ох… — Но я, конечно, не имела в виду, что мне жаль. Это я так, просто вслух рассуждаю. — Никак не понимаю, что ты тогда пытаешься донести до меня. — Сказала же, что просто думаю, что непонятно-то тебе? Вот тебе, мой драгоценный братик, не помешало бы тоже научиться злиться. Найти свой… хм-м… путь гнева. — Да у меня как-то… – пожал плечами старший, – нет повода. Совсем нет. — Тц, – _очевидно_ закатила глаза собеседница. – Обычно к таким, как ты, я испытываю только жалость. Во вселенной, где ты не родился моим братом, ты стал моим первым врагом. — Врагом? Не слишком ли громкое слово? — Нет, Джисонни, любимый. Ты либо мой единственный друг, либо враг. Вселенная, в которой мы не рождаемся родственниками, вызывает у меня довольно печальные ассоциации. — Вау, – Хан не впечатлился. Он наконец-то закончил с уборкой ванной и вышел в кухню-комнату-гостиную. Достав из холодильника жестяную бутылочку энергетика, Джисон прошёл к окну. Окно Момо было закрыто, свет в квартире не горел, несмотря на довольно позднее время. Хан посчитал себя странным, когда осознал, что он сталкерит за девушкой несколько старше себя самого, но беспокойство не стремилось покидать его. — Чего ты замолк? — Вонён, что там твои занятия гимнастикой? — Что за неожиданный вопрос? Ну-у, я, скажем так, активно готовлюсь. Скидываю килограммы, хожу на тренировки, как обычно всё. — А как… – возможно, Джисон обращался не по адресу. А, может быть, вдруг прозрел он, никто не мог ответить на этот вопрос правильнее. – У меня есть знакомая, о которой я очень переживаю. — Не ожидала, что мой братик вдруг научится делиться сокровенным сразу после переезда. Так-так, и что же с ней? – Хан услышал странный громкий звук, похожий на рёв мотора. — Где ты щас? — Вышла ловить связь. Как бы я по-другому с тобой разговаривала? — Уже поздний вечер, Вонён, родители будут переживать. Отправляйся домой. Прямо сейчас, договорим позже. — Нет, я согласна уйти только после того, как ты договоришь. И в твоих интересах сделать это побыстрее. — Ты просто маленькая вымогательница. — Твоё время не резиновое, я напоминаю ещё раз, – она была так довольна собой, что чуть ли не пропела. Джисон тяжело выдохнул, плюхнувшись на диван и проводя рукой по обшарпанному материалу, и рассказал сестре историю своей соседки. Не упоминая всех сверхъестественных подробностей, естественно. — Джисонни, мой драгоценный брат, сделай мне одолжение, отстань от тёти. Я считаю, что ты очень мил в своём стремлении ей помочь, однако, хм-м, как бы сказать, – Вонён издала милый звук, пока находилась в раздумьях, – что-то в этой истории мне не нравится. Ты не можешь спасти человека, который в свои тридцать сделал каждого дебильного встречного своим судьёй. К тряпкам без самоуважения у меня нет ни капли жалости, ты знаешь. — Ты такая жестокая как для старшеклассницы, Вонён. — Нет! – прикрикнула та. – Это ты мягкотелый и любишь всех, кроме себя. Ты думаешь, что ты понимаешь кого-то и хочешь помочь, но по факту тратишь время зря. Если бы я была этой… женщиной, я бы тоже хотела убить себя от того, какая я бестолковая глупышка, – сестра звучала настолько очевидно злой, что Хан запереживал о том, что её лицо могло покраснеть и загореться. В конце концов, она с лёгкостью могла бы взорваться, и некому было бы занимать призовые места на соревнованиях. Мать бы убила нерадивого сына с первым же лучом солнца. — Вонён, успокойся, пожалуйста. Я всё равно считаю, что ты слишком категорична к людям. У тебя нет к ним… сочувствия, что ли? Момо правда старается, но у неё ничего не получается. — Да как же ты заебал меня! Послушай, ну, послушай-ка меня, Хан Джи-сон. Если бы она правда любила хотя бы свои танцы, то не сделала бы провалы своей рутиной. Если бы она хотела жить, она бы давным-давно обратилась к специалисту. Если бы она приложила хотя бы минимальный минимум усилий в своей жалкой жизни, то не стала бы цепляться за малолетнего мальчишку. — Да не цепляется она за меня, она просто- В трубке раздался громкий истеричный крик. Так делала Вонён каждый раз, когда любимый братик окончательно выводил её из себя. На этом моменте стоило поднять руки и капитулировать: Джисон выигрывал битву (возможно), но проигрывал войну. — Всё, пока! – и звонок оборвался. Следующее _нечто_ произошло в эту же ночь. Очередной джисонов кошмар вот-вот оборвался на самой ужасающей ноте, и, вытерев липкий слой пота с лица, парень поднялся с постели. Дрожащими руками он распахнул тяжёлые шторы. Комнату тут же залило холодным лунным светом, и сразу же Джисон почувствовал неладное. Конечно, можно сказать, что это в каком-то смысле было в его характере – постоянно искать во всём подвох и вечно готовиться к худшему, но Джисон не мог не оправдывать себя тем, что, когда неприятности входят в зад подготовленный, справляться с ними куда проще. Он потрепал влажные волосы и прошёл в большую комнату. Там оказалось светло, почти как днём, и оттого затянутое мрачным синим небо показалось вдвойне фальшивым. Однако, судя по увиденному из окна, мало кто мог разделить Хановы мысли: почти во всех квартирах свет был погашен. Хотя, это ведь вполне закономерно: нормальные люди не бодрствуют до двух ночи. Джисон открыл окно, выходящее к переулку (оба его окна выходили к переулкам, но об этой неприятной особенности стоит умалчивать) и высунул своё отёкшее блестящее в лунном свете лицо на растерзание холодному ночному ветру. Он закрыл глаза и уложил подбородок на сложенные на подоконнике руки. Кажется, так можно было перевести дух и уловить сон. Джисон старался игнорировать то, как замёрзли босые ноги на холодном кафельном полу. Он был так, так страшно встревожен _чем-то_, что было больше, чем его мысли, что привык считать себя идиотом. Этот бесформенный мрак ощущался густым и растягивался согласно неизвестным Джисону факторам. Иногда парень чувствовал себя так, будто рассекает целые океаны бесформенного клейкого и тёмного желе, которое сковывает движения. Он не умеет плавать. Он даже не пытается. Простые вещи, как давно понял Джисон, всегда даются тяжелее всего. — Феликс, мне кажется, я сейчас чувствую себя таким уставшим, потому что зима, вот это дороги все замело, столько сил даже на ходьбу уходит… Щас я перестрадаю, а весной обновлюсь… – говорил Джисон, расстёгивая ботинки примерно минут десять. Недавно выдраенный другом пол снова залило лужей растаявшего снега. В лицо Джисона тут же прилетела подушка, и, если бы ханова реакция не сработала единственный раз в жизни, то ей грозило бы грязное плавание, а самому Джисону – бесславная гибель. — Да ты охуел! – повернулся Ликс, отложивший зеркало. Только один его глаз был накрашен, да так вычурно, что Джисон сразу понял, что его друга снова ожидает разочаровывающее свидание. – Тебя как ни послушай, так каждый сезон новая причина быть отпизженным жизнью. А весной будут какие причины? Мама тебя не любит? Снег тает? Скоро лето? Я уже могу календарь издавать из твоих всех вот этих вот. А вообще, ты, не хочешь сходить в магазин со мной прямо сейчас? Сосед распахнул окна со скрипом, прокашлялся так, будто сейчас выплюнет все свои органы и наверняка закурил. Странное чувство единства зародилось в Джисоне и ударило прямо в обмороженный нос. Сейчас он, можно сказать, испытывал вполне себе родственные чувства к человеку, принципиально не меняющему перегоревшие лампочки в коридоре. И не заделывающему огромную дыру во входной двери. И к тому, чьи друзья зачастую ошибочно ломились в джисонову дверь. О, нет, он ненавидел соседа. Зато любил того, кто издавал крошечные котячьи звуки прямо под его окном, усевшись на шифере. Нет. Что мог только любимый кот Минхо делать под окнами Джисона глубокой ночью? Хан Джисон, определённо, видел сон, и он даже был относительно приятным. Пока Дори не запрыгнул на Джисона, исцарапав бедному парнише всё лицо. Хан обхватил туловище кота в попытке отстранить того от себя, но Дори только сильнее обнял лапами (с когтями) Джисоновы щёки. И замяукал. Требовательно и громко. Сосед швырнул сигарету, которая проползла по черепице как маленький светлячок, и исчезла. Дори всё не утихал. Его «разговор» был похож на истерику. Действительно, слишком мало стало людей, которые бы помыкали Ханом, и теперь им на помощь пришёл незатейливый, но очень требовательный кот. — Дори, ну что ты, что ты хочешь от меня, маленький? Хозяин положения, наконец, затих, спрыгнул с рук Джисона и рванул по короткому коридорчику вглубь квартиры. Остановился он у входной двери. И стал ломиться в неё. — Дори, я бы щас охуенно удивился, если бы ты имел в виду, что всё хорошо и я могу отдохнуть, – проныл Хан, но всё же поднялся, накинул на себя одежду и последовал вслед за котом. А на месте Джисон застал картину следующего характера: Минхо, весь в белом, буквально светящийся в этом лунном свете, стоял, сложив руки на груди, и наблюдал за ходящим взад-вперёд Бан Чаном. По-прежнему в дорогом чёрном костюме. По-прежнему неописуемо крутой. Начальник непрестанно с кем-то созванивался, голос его звучал неожиданно громко (Хан втайне считал, что крутые парни не способны на такие вибрации), он посматривал на часы снова и снова. — Да, да, оцепите весь район, и как можно скорее. Она не могла далеко убежать. Дори подбежал к Минхо, потёрся о ногу хозяина и тихо, умоляюще мяукнул. Кота-истеричку было не узнать.  Ли сначала не придал внимания своему питомцу, только одарив его меланхоличным взглядом, но спустя пару секунд снова посмотрел вниз: — Дори? – подлетели его брови. – Что ты тут делаешь? — Мяу, – кот решил быть краток. Минхо скользнул взглядом дальше. Чуть поодаль запыхавшийся Джисон стоял, оперевшись о косяк здания и пытался перевести дыхание. Глаза Бакэнэко округлились, зрачки бегали вправо-влево: — Хан Джисон? Что происходит? — Мне, вроде как, не спится. — И тебя привёл Дори, – интонация могла казаться утвердительной, но Ли, вроде как, прощупывал почву. — И меня привёл Дори, – решительно кивнул Джисон. Затем, чтобы перехватить инициативу, он кивнул в сторону Бан Чана, по-прежнему шагающего на прямых ногах чуть поодаль: – Что случилось? Минхо нахмурился, опустил голову и простоял так несколько секунд. В очаровательной кошкомальчиковой голове решалась серия мировых конфликтов. Проморгавшись много раз подряд, он кивнул Джисону в ответ, и морщина меж бровей исчезла: — Ты знаешь, где может быть Хираи Момо? В лёгких Джисона совсем не осталось воздуха: — Нуна? Момо-нуна? Что с ней? — Хан Джисон, я надеюсь, ты тут по делу! – статное тёмное пятно, Бан Чан, настиг их неожиданно. – Твоя соседка, Хираи Момо, вы с ней были знакомы? Голова запульсировала. Джисон ничего не понимал. — «Были»? Что с нуной? — Джисон, – раздался мягкий голос Минхо, он присел прямо в своём белоснежном кимоно с толстым красным оби на нём и принялся гладить милого Дори. Взгляд под слегка прикрытыми веками его показался Джисону до того трогательно-нежным, что можно было подумать, будто бы кот лично решил дело, ради которого они здесь собрались, — Хираи Момо, приняв форму духа, напала на двадцать человек за последние пару часов. И это значит, – Бакэнэко остановил свои поглаживающие движения и плавно перевёл взгляд на онемевшего Хана. Втайне от всего мира Джисон надеялся, будто вся скорбь мира действительно всплыла откуда-то из недр души собеседника, – что она сдалась. Для неё, скорее всего, пути назад больше нет. Он был печален и спокоен одновременно. По крайней мере, так казалось Джисону. Они с Минхо должны быть заодно. Джисон уверен, что Ли переживал за неё тогда, в храме. Не существует варианта, где он не желал девушке лучшего. Возможно, своими путями, но. Но. Почему он выглядит таким отрешённым? Джисон не сдавался: — И что это значит? – его взгляд бегал от Минхо к Бан Чану нервно, как у загнанной в угол жертвы. — Что с ней теперь будет? — Джисон, умоляю, у нас нет времени. Пока ты говоришь, кто-то может пострадать. Мысли бегали в голове, как мелкие раздражающие мошки. Самое неприятное заключалось в том, что у всех этих мимолётно пробегающих предположений толком не было содержания. Мозг Хана в очередной раз в жизни лишь создавал видимость усилий. Пока Джисон взволнованно разглядывал неровный асфальт под ногами, надеясь, что это хоть чем-то спасёт, макушка его загорелась от чьего-то пристального взгляда. Минхо по-прежнему сидел рядом с Дори, только вот теперь он наклонил голову слегка вбок, и его глаза, не иначе как кошачьи, впились в бедного Хана изучающе. Лунный свет, падающий только на левую часть его лица, подтвердил статус Минхо как божества. Был ли это какой-то многозначительный жест, который Джисон должен был уловить, но так и не смог? Во всяком случае, когда Минхо улыбнулся (!) ему сочувственно, без доли насмешки, скорее даже с какой-то едва уловимой жалостью, Хан вспомнил ещё одну, полную горечи улыбку: «Но теперь он меня больше не любит», – сказала Момо, спускаясь по храмовым ступеням вниз. Она смотрела вперёд, на расстилающиеся лесные пейзажи, и Джисону показалось, но разве только показалось ли, что в постепенно исчезающем теле Момо зародилась надежда? Когда ветер осторожно трепал её короткие, собранные в хвост блестящие волосы, думала ли она о том, что у неё впереди всё ещё есть целая жизнь? Этот блеск, промелькнувший в её глазах Сирены впервые, разве не значил, что война скоро будет окончена? Неужели сам Джисон за все эти дни близкого общения так совсем и не понял её? Неужели выдавал желаемое за действительное? Она пришла домой и поела токпокки. А на следующий день они ели традиционный японский мисо-суп в маленьком японском семейном ресторанчике. А ещё через день был огромных размеров пибимбап, который им обоим пришлось забрать домой. Они провели так много времени друг с другом, что Джисон стал достаточно нахальным, чтобы считать, что ей становится лучше. Нет, он совсем её не понимал. В голове что-то зазвенело и щёлкнуло. Джисон посчитал себя идиотом за каждую лишнюю секунду, что потратил на раздумья. «Нет, скажите. Прошу, Джисон, договорите до конца. Пожалуйста. Прошу вас.» — Её муж. Она может быть… только там. — Это вряд ли, – разочарованно отозвался Бан Чан. – По статистике, если она не приходила к нему сразу, то со временем начала забывать. Футакучи-онна не только защищала её от критической потери веса, но ещё и берегла психику. Если ты замечал, то Момо могла быть странно заторможенной, – это тоже дело рук духа. Футакучи-онна «съела» её переживания. — Что? Всё вдруг стало понятно. Всё вдруг стало настолько просто и очевидно, почти что на поверхности, что Джисон потерял дар речи. Момо подолгу смотрит в одну точку.

Момо едва формулирует мысль.

С Момо бесполезно о чём-то говорить.

Момо не улыбается, не выражает глубинную печаль о прошлом, не испытывает гнева.

Момо не ест.

У Момо совершенно пустая квартира.

Момо не переживает из-за неудач в поиске работы.

Джисон                      не знал                 настоящую               Хираи             Момо. — Почему вы не сказали мне сразу? Я никак не мог знать. Я… Я столько времени провёл с ней, и в конечном счёте я… Получается, совсем ничего не знал? Но я думал, я помогаю, – Хан медленно опустился вниз по кирпичной стене.  Вся тяжесть мира вдруг оказалась на его конечностях, в его голове, в воздухе. В груди Джисона зародилось огромное, всепоглощающее «ничего», которое посягало на его ментальную стабильность, что захотелось разреветься. Он ещё не имел полного представления о происходящем прямо сейчас с соседкой, но уже мысленно похоронил себя рядом с ней. — Джисон, идеи, – потребовал Бан Чан, подойдя вплотную. Когда тот попытался поднять глаза, весь этот чудесно-холодный лунный свет загородила за собой массивная фигура. Вершитель судеб. – Идеи, где может быть Хираи Момо прямо сейчас. Джисон тяжело сглотнул: — Она у мужа. И в этом виноват я. Не составило труда узнать, где жил муж Момо. Добраться туда не заняло много времени. А вот зайти в многоэтажный дом в центральном районе, подняться по подъезду, украшенному кучей картин на персиковых стенах, заставлять ноги тащиться по лестнице, не начать блевать кровью, определённо, стоило некоторых, весьма и весьма конкретных, усилий. Иногда есть действия, во время выполнения которых точно знаешь, что повлияешь на что-то большее, чем выбор завтрака в местной забегаловке. Джисон не осознавал самой реальности в такие вот моменты. Вот и сейчас, стоя у металлической белой двери позади двух «полицейских» Хан не мог заставить себя ощутить, каким настоящим всё это было. Конечно, он понимал, что не спит. Но не может быть, чтобы он бодрствовал. Пока свет лампы в коридоре бил по глазам, Джисон собирал остатки всей своей храбрости в кулак. Ничего ещё не кончено. Не может такого быть, чтобы вот так обрывалась целая человеческая жизнь. Они обязательно поедят вместе ещё раз. На этот раз он поговорит с настоящей, здоровой Момо, с которой ещё никогда не виделся, и в этот раз она обязательно улыбнётся ему искренне. Бан Чан остался позади. Он дотронулся до стены и простоял так несколько секунд. Когда он открыл глаза, сосредоточенный Минхо уже сверлил его взглядом. Они обменялись короткими кивками. Бакэнэко уже положил руку на дверную ручку, но вдруг обернулся, чтобы взглянуть на Джисона. Несмотря на всю эту спешку, он произнёс следующие слова вкрадчиво, словно объясняя ребёнку: — Будь осторожнее. Держись позади. Не делай ничего необдуманного. Понятно говорю? Джисон кивнул. Минхо распахнул дверь одним-единственным рывком. Забежал в квартиру сразу же. Джисон рефлекторно держался Бакэнэко. Как только его мозг оценил обстановку, Джисон осознал, что возненавидел себя в сто раз сильнее, чем прежде. В лунном свете гигантская, скрученная тень, лишь отдалённо напоминавшая человека, замерла от осознания того, что её поймали. Её длинные щупальца-волосы крепко обернулись вокруг шеи какого-то мужчины, приподняв того над землёй. Пусть его тело стало уже очевидно слабым, мужчина старался отбиться от монстра. Его руки подёргивались, нанося слабые удары по тому, что должно было быть волосами, но МОМО никак не реагировала на получаемый урон. МОМО действовала быстро. В следующую же секунду щупальца ослабили хватку на шее мужчины. Тот упал, обессиленный. Хихикнув, ХИРАИ МОМО сделала рывок, используя свои толстые пряди как опору, и выпрыгнула в окно. Только белый месяц виднелся вдали, на тёмно-синем небе. Полупрозрачные занавески мерно покачивались от слабого ночного ветерка. — Да блять, – буркнул Минхо, и, не раздумывая, бросился к тому же окну. Уперевшись руками о подоконник, он глазами выискивал МОМО в окружающей тьме, но очень скоро просто-напросто повторил жест девушки, оттолкнулся от пола, перепрыгнул оконную раму и исчез. Джисон вскрикнул от ужаса. Он никак не ожидал того, что Минхо решит убить себя прямо у него на глазах. Эту реакцию никак не описать – потому что всё его тело просто замерло, ожидая, когда же мозг сможет должным образом переработать увиденное. А мозг мало на что способен. В комнату вбежал Бан Чан, взволнованный. Мужчине потребовалось совсем немного времени, чтобы осознать ситуацию.  Следом за ним в квартиру, которая была скорее просторной студией, забежали несколько мед. работников. Они стали осматривать состояние лежащего без сознания мужчины и принялись проделывать над ним кучу действий, на которые Хан так и не смог обратить внимания. В это время Джисон, обращаясь к Бан Чану, мог только посылать какие-то непонятные сигналы жестами. Его рот отказывался издавать хоть какие-либо звуки, но он был испуган до такой степени, что стал надеяться, будто старший сможет прочитать по губам. — Минхо! – наконец, выкрикнул он, указывая рукой на злополучное окно. Джисон не сдвинулся ни на миллиметр с момента попадания в комнату, но сейчас задыхался. – Минхо! Минхо! — Что с ним? – Бан Чан, игнорируя наблюдаемую истерику, поднял кисть руки очень деловым движением и стал нажимать что-то на огромном циферблате. — Он убил себя! — Каким образом? – не отрываясь от своего занятия переспросил босс. — Он выпрыгнул в окно. Момо… а потом он… за ней, и!.. Боже, Минхо, он!.. — Джисон, – холодный голос начальника намекал Джисону на то, что пора было бы закрыть рот. На удивление, это действительно подействовало. Хан затих, всё ещё паникуя, но внемля каждому слову и жесту говорящего. – Ли Минхо поработил силу, способную уничтожить целый город. Характеристики его тела действительно впечатляющи, – Бан Чан опустил руку, одарил Джисона жалостливым взглядом, похлопал по плечу, и добавил: – Ты разве не слышал о том, что кошки всегда приземляются на лапы? — Но ведь и это не совсем так, – потупил взгляд Джисон. — Очень мило, что ты заботишься о нём, но сейчас нет времени это обсуждать. Мне нужно идти. — Куда? Что будет дальше с нуной? И что с Минхо? — У нас есть около получаса, пока Минхо не вымотает духа. За это время мы должны добраться до места, где они остановятся, и захватить Хираи Момо. — А потом? Самая жестокая судьба рано или поздно должна отступить перед тою неопреодолимой бодростию духа, какую вселяет в нас чужая истерика, – вроде как, именно так выражался По в своём собрании сочинений. Бан Чан, кажется, той самой книги был самым искренним поклонником. Именно благодаря некоторой, очень даже весомой, силе моления, шантажа и слёз, Джисон оказался в чановой рабочей машине. Начальник сидел за рулём молча, в салоне даже не играла никакая музыка. Пусть это и казалось ему каким-то актом наказания, Джисон не чувствовал себя виноватым ни капли. Пускай они не понимают. Пускай они думают, будто бы он излишне любопытен. Он никогда больше не увидит Бан Чана, возможно, никогда больше не встретит Минхо. Но сейчас, наблюдая из окна за пустейшими улочками Инасторы, Джисон раз за разом вспоминал их с Момо совместные, тихие ужины, завтраки, обеды; прокручивал раз за разом воспоминания о том, как соседка лениво собиралась на собеседования, и каждое из её движений было расслабленным, почти ленивым; как он, Хан Джисон, встречал её с больницы и проводил до дома; как Момо подолгу смотрела в окно безо всякого интереса, умостив подбородок на согнутую в локте руку; как часто она забывала о каких-то очень важных вещах. Иногда по вечерам Джисон представлял, как она возвращается домой, пытался представить, чем она занимается, когда остаётся одна. Ему сразу рисовались картинки о том, как девушка, наскоро сбросив вещи, усаживается на свой захламлённый диван и вглядывается в пустоту комнаты, а затем засыпает. Сердце разбивалось от таких вот мыслей, Джисон не мог позволить себе оставить Момо надолго одну. Он не был влюблён в неё, конечно, нет, более того, он вряд ли считал её в полной мере человеком: ему было куда проще смотреть на соседку так же, как Минхо смотрит на своих котов, и испытывать к ней те же нежно-сочувствующие чувства. А сейчас всё было уже кончено и совсем не важно, так сказал Бан Чан; это же подтвердил Минхо. Надеяться глупо. Машина затормозила неожиданно, странно, Джисон даже слегка покачнулся вперёд. Бан Чан поднял глаза к зеркалу заднего вида. Только сейчас Хан заметил огромные впадины под ними; персонаж начальника вдруг заиграл новыми, свято-мученическими красками. Боже, Джисон так восхищался им. — Джисон. Младший напрягся всем телом, вжав руку в переднее сиденье автомобиля, и придвинулся ближе к водителю. Голос прозвучал настолько жалко-тихо, что сам Джисон смог осознать, насколько неуместно его нахождение здесь и почему босс так им недоволен. — Что? Бан Чан тяжело вздохнул: — Я очень хочу, чтобы ты понял, что ты понятия не имеешь, с чем связываешься. Ты ввязываешься в неприятности, подвергаешь себя опасности, ты не осознаёшь важность происходящего. Тебе всего двадцать один, и ты слабый, действительно, слабый. В каких бы отношениях ты не состоял с Хираи Момо, это не стоит того, чтобы лезть в могилу вслед за ней. Тот, кто ни на что не влияет, не может быть спасителем или виноватым. Ты обычный человек. — А Минхо?.. — Джисон, если бы только я мог, я обязательно уберёг бы его от этой судьбы.  Но я не всесилен. Я даже не могу побороть самого слабого духа. А он может, понимаешь? Более того, он _старается_. Мы поэтому и сработались – потому что, как бы то ни было, мы хотим получить лучший результат из того, что имеем. А результат должен быть таковым, чтобы никто не пострадал. И ты, Хан Джисон, в том числе. Вдруг зазвонил телефон. Бан Чан прервал свою речь и нажал на наушник. Сидя очень рядом, Джисон неизбежно подслушал. Не то, чтобы там было, к чему прислушиваться: начальник раз за разом повторял одно и то же имя («Шу» – это ведь имя наверняка), и в ответ ему женским высоким голосом прокричали «СЕЙЧАС, я говорю СЕЙЧАС выходи из машины, и ПРЕКРАТИ ИГНОРИРОВАТЬ МЕНЯ!». Бан Чан поморщился от громкости, достал наушник, переглянулся с Джисоном. Перед тем, как открыть дверь, он посмотрел на младшего серьёзным, убеждающим взглядом: — Это первый и последний раз. Твоё дело – не высовываться, не мешать, не попадаться никому на глаза, не подставляться под опасность, – но затем лицо его смягчилось. – Пожалуйста, сделай так, как я говорю, ладно? Когда они шли вдоль низких крыш и золотистых фонарей, Джисон вслушивался во всплескивание луж под ногами и пытался усмирить бешеное сердцебиение. Вскоре они вышли к огромной территории, служившей местным парковкой, и спрятались за стеной ближайшего ненадёжного здания. Свет на территорию столкновения падал таким образом, что создавалось впечатление, будто на две тени падал свет софитов. Вокруг не было ни души, казалось, время остановилось. Какая тихая, безнадёжная сцена, подумал Джисон, и теперь, когда в полусотне метров вдруг смог рассмотреть две выискиваемые фигуры, он вдруг так точно понял, что это конец. МОМО стала запуганной, содрогающейся тенью, особенно на фоне сосредоточенного, стоящего напротив неё в какой-то боевой стойке Минхо, целого и здорового. Никто из них не предпринимал никаких действий. Это не битва. Это убийство. Джисон испытал смесь жалости и отчаяния. Перед ним умирал не монстр, не преступник, не убийца, не вор. Это была Хираи Момо. Мысль об этом никак не покидала его. Он знал её. Он знал её. Он видел её живой! Он был её единственным другом. Джисон тут же понял, каким одиноким он был в этом переживании, и сердце его сжалось с ещё большим треском. «Хан Джисон, алё-алё-алё-алё-алё-алё-алё» Что за хуйня и почему именно сейчас. «Не подавай признаков того, что слышишь меня. Я пришла только, чтобы сказать, что на этот раз ты можешь слегка ослушаться мистера супергероя. Больно не будет.» Как же ужасно невовремя у него поехала крыша. Джисон поднял взгляд на Бан Чана, но тот смотрел только вперёд, на те две фигуры, и младший решил последовать этому примеру. В следующую же секунду это, наконец, произошло. Минхо сделал предупредительный шаг вперёд и тут же ринулся навстречу МОМО. Измученная тень издала испуганный вскрик, отпрыгнула от нападающего, но всё равно приняла такой удар, что отлетела на добрых несколько метров. Она шаталась, но избегала каждой атаки раз за разом. Не как боец. Не как участник соревнований. МОМО отпрыгивала и отшатывалась как загнанный зверь. С каждой секундой, с каждым ударом её поражение становилось всё болезненней для Джисона. Он никак не мог поверить в происходящее. Даже их движения не были реалистичными. Джисон такие сцены видал только в фэнтези-фильмах. — Блять, – фыркнул Чан. — Что? — Дело плохо. Она никак не открывает спину. Если они не справятся до утра, будет не очень хорошо. И действительно: приглядевшись, можно было заметить, что Момо любой ценой стремится стоять к Минхо передом, даже при прыжках она не могла расслабиться. Скорость их пересечений только набирала обороты. Несмотря на то, какой истощённой бы ни казалась девушка, она, кажется, не собиралась сдаваться. Джисон слышал всё больше болезненных, неестественных вскриков, напоминающих стон летучих мышей. Ему становилось больно. — Что будет, если это не закончится в ближайшее время? — Переполох ухудшит нашу репутацию. Это плохо. Очень плохо. — А нуна? Что будет с ней? — Есть люди куда грознее нас. Минхо пытается не причинить ей вреда, те не стали бы играться. Джисон знал, что делать. Вопрос был только в стоящем в крайней близости Бан Чане. Он никак не позволил бы Джисону осуществить задуманное. Времени было совсем мало. Хан был ничтожно слаб и несообразителен. «Хан Джисон!», – закричал тот же высокий голос. – «Этот дом можно обойти с южной стороны. Ты окажешься прямо перед ней. Не теряй решимости. ИДИ!» Поблагодарив шизофрению, так вовремя настигшую его, он сказал Бан Чану только то, что не выдерживает услышанного, и собирается вернуться в машину. Тот одобрительно кивнул. Хан рванул к выходу из переулка. Джисон знал, что Бан Чан не станет следить за ним сейчас; его голова, как и положено начальнику в такой ситуации, была забита совершенно другими вещами. Только вот, когда пришло время поворачивать, оказалось, что Джисон понятия не имеет, где юг. Ему пришлось оббежать все возможные повороты до тех пор, пока за углом Хан не увидел ту же парковку, только с другого ракурса. Времени на раздумья не было. Джисон никогда не отличался религиозностью, не помнил всех молитв, которым его учила мать в детстве, не ходил в храмы в будние дни, но сейчас он хотел верить, что, если Бог есть, то он точно знает, что Момо заслужила быть любимой в этой жизни, а не следующей. Хан выбежал на парковку. Лунный свет ударил по макушке. Она увидела его. Хираи Момо увидела его, он точно это понял. По тому, как что-то в её теле содрогнулось, как она отпрыгнула от стены, прочь от своего палача. Она неслась на него. Большая, монстроподобная тень, взвизгнув, сделала несколько стремительных шагов к Джисону, вовсе позабыв о защите спины. И в этом была её большая ошибка. Краем уха он услышал крик Бан Чана. Ему успело стать немного стыдно. Джисон не испугался, когда она, как большая, исхудалая собака накинулась на него. Его лицо изменилось только от боли в затылке, вызванной резким падением и тяжестью когтей, вжимающихся в слабые хановы руки. У Момо не было лица, только какая-то ужасная, мерзкая, как потроха в мясном отделе, масса. Она ничего не успела сделать. Джисон хотел поверить, что она бы не стала. Момо запищала высоким голосом. Минхо настиг их сразу же. Он откинул девушку от её друга, перекатив её в сторону, но тело Момо стало очень слабым, она едва могла дать отпор. Минхо наступил на её тело с такой силой, что под ней, кажется, треснул асфальт. Все её щупальца из волос разом упали. Шокированный Джисон никак не мог заставить своё тело пошевелиться, когда лежал на боку перед всей разворачивающейся сценой, в непосредственной близости к Момо, и поэтому наблюдение за тем, как Минхо едва ли не вгрызается в её шею одним движением было неизбежно. Тень издавала какие-то слабые, кряхтящие звуки. Джисон увидел движение периферийным зрением. Одна из её «прядей», лежащая прямо возле него, медленно, из последних сил стремилась подняться. Хан никак не мог позволить ей совершить задуманное. Своей онемевшей рукой он прикоснулся к щупальцу. Оно было холодным, как сталь, и шершавым, как кора дерева. Он сморгнул слезу: — Не нужно, Момо. МОМО издала слабый звук, похожий на плач. Она так много плакала в его присутствии, что Джисон мог отличить его от тысячи похожих. Кусок волос опоясал его руку в каком-то змеином жесте. И резко дёрнулся. Очень скоро Джисон понял, что его рука чудом не оторвана. Хан предпочёл бы ни в коем случае не показывать свою боль перед Момо, перед Минхо тоже, но не смог сдержать вопль, полный боли. И скоро всё кончилось. Чем больше энергии высасывал из тела Минхо, тем больше она становилась похожа на себя. На ту себя, какой привык её видеть Джисон. Её конечности медленно укорачивались, безобразие на лице разглаживалось, словно впитывающаяся маска. Он увидел Хираи Момо. Ему было так жаль, что это была именно она. Так, так жаль. Спустя минут десять Момо, бледная, укутанная в пиджак Бан Чана, безвольно висела в руках Минхо. Не стоит пересказывать весь спектр реакций, что Джисон получил от Бан Чана. Приятного было мало, правда, но он не знал, как быть по-другому. Собственная рука неприятно свисала где-то там, куда Хан имел мало желания смотреть. Всё тот же полумесяц насмешливо висел в небе, но скоро, наверное, должно было светать. В голове стало пусто-пусто-пусто. Всё это случилось не с ним и не с Хираи Момо. Вскоре Бан Чан уведомил, что ему нужно идти по каким-то делам. Джисону было приказано ждать скорой, Минхо – передать куда-то Момо. Он отблагодарил их обоих, зашагал в машине и исчез из поля зрения. Только сейчас Джисон понял, насколько холодной была ночь. Одеться надо было бы потеплее. Минхо молчал; Хан не ждал от того никаких слов. Честно говоря, он и не хотел говорить. До ушей младшего донёсся какой-то мягкий шёпот. — Ты что-то сказал? – переспросил он. Минхо не поднял взгляд. Он сказал спокойным, мягким голосом, как говорил большую часть времени (Джисону этот звук действительно нравился): — Нет, ничего. — Нуна… будет жить? – Хан боялся этого вопроса, но скорее бы умер, чем не получил бы хотя бы какой-то ответ. Он нуждался в нём сейчас. Сильнее чем в чём-либо в этом мире. Бакэнэко помолчал несколько секунд, затем поднял взгляд на собеседника. Нежнейшие губы приоткрылись: — Да. Да, будет. Спустя пару минут всю парковку заполнила куча машин. Скорая, несколько огромных автомобилей, об эмблемах на которых Джисон не имел ни малейшего представления, да несколько автомобилей поменьше заполонили всё ханово поле зрения. Но никто не выходил. Из большой чёрной машины, наконец, выглянула девушка, высокая, с густыми тёмными волосами, собранными в высокий хвост, в деловом чёрном костюме. Размеренным шагом она подошла к Джисону и Минхо, они все обменялись поклонами. — Большое спасибо за работу, Минхо, – мягко улыбнулась она. У девушки был бархатный, приятный голос. – Ты хорошо постарался. — Спасибо, – он ответил почти что механически. Два больших, подведённых чёрным карандашом глаза остановились на Джисоне. — Меня зовут Хан Джисон, я здесь, что-то вроде, случайно оказался. Прошу прощения. Уголки губ незнакомки слегка поднялись: — Ничего, Хан Джисон. Меня зовут Минни. Называй меня просто по имени. Затем она опустила взгляд вниз, туда, где бездыханное тело Момо лежало в руках Минхо. Минни слегка наклонила корпус вперёд, разглядывая лицо девушки. — Что-то не так? – спросил Минхо. — Ох, нет, всё в порядке. Просто подумала… – полицейская провела рукой по волосам Момо, приглаживая, как делают это заботливые матери со своими малолетними детьми, – она выглядит так умиротворённо. Джисон заставил себя посмотреть на лицо соседки, что запрещал делать себе раньше. Момо выглядела как новорожденный ребёнок и едва дышала. Он принял тот факт, что для неё всё кончено. У Джисона оставалась маленькая надежда на то, что он сможет сохранить самообладание. Что он продемонстрирует поразительную выдержку. Что Ли Минхо, хотя бы в самой меньшей, чудовищно крохотной мере, будет уважать его. Джисон понял, что провалился, когда зарыдал там же, где и стоял. Последующие дни было сложно как-то описать. Никаких выдающихся событий не произошло. Джисон пробыл в больнице какое-то время, вернулся домой, послушал мученические вздохи матери и упрёки отчима, проспал без задних ног несколько бесконечных дней. Полумрак комнаты с задёрнутыми шторами объял его как родного ребёнка. Потом он, конечно же, возобновил занятия в университете. Хан Джисон исправно посещал пары, готовился к семинарам, слушал лекции. Он даже пару раз выбрался на прогулку с Сакурой: они сходили в какую-то чайную и восхищённо обсуждали пятый сезон БоДжека, который, к удивлению, оба смотрели в одно и то же время в отрыве друг от друга почти три года назад. Жизнь продолжалась. Два месяца весны, как оказалось, могут пролететь в мгновенье. Иной раз Джисон, засиживаясь допоздна за своей псевдо-деятельностью, подолгу вглядывался в окно напротив, но там, естественно, раз за разом никого не оказывалось. В окнах обосновалась кромешная тьма. Джисону иной раз становилось интересно, что теперь будет с этой квартирой. Может быть, её продадут? Но кто сейчас считается её владельцем? Мысли о том, что наверняка выздоровевшая черствая мать Хираи Момо или её предатель-возлюбленный сейчас могут поиметь что-то с исчезновения девушки, не раз прокрадывались в Джисонову головешку и крепко заседали там на какое-то время. Тем не менее, он вполне себе удачно справлялся с ними: ну кому, по его жалкому мнению, должна доставаться эта квартира? Ему, Хан Джисону, соседу-студенту? В следующее же мгновенье он бил себя по лбу: да разве нормально думать о Момо в таком ключе? К чему все эти мысли? Разве Хираи Момо – это только её недвижимость? Да и зачем вообще об этом думать. Она была, а теперь её больше нет, нигде, решительно нигде он не сможет её увидеть, – и, честно говоря, вряд ли эти чувства подходят под описание «тоски». Джисон не знал Хираи Момо, они были знакомы всего два месяца, он просто таскался повсюду следом за ней, это, действительно, правда. Все вокруг были правы. Жалеть другого человека – это ненормально, и Вонён, как и всегда, была права в том, что нечего бегать за кем-то, кто ничего не делает для себя, но. Но. Что такого неправильного сделала Хираи Момо в своей жизни, чтобы оказаться в этой самой «точке невозврата»? Миллионы людей слизывают любовь с ножей, десятки тысяч совершают те или иные преступления, миллиарды не могут назвать себя счастливыми; Момо, наверное, просто не повезло. Но, тогда, в какой момент это случилось? До переезда в Инастору или потом, когда от неё отвернулся единственный близкий ей человек? У неё вообще был шанс? Хотя бы когда-нибудь? Мать, которую Момо великодушно посещала в больнице, не станет искать девушку. Хираи Момо была одна в целом мире. Джисон обдумывал эту мысль раз за разом, словно заигрывая с ней, перекручивая во всех её вариациях. Она пугала его, но и избавиться от неё было невозможно; Джисону казалось, что, забыв, он станет самым большим предателем во Вселенной. Жизнь, конечно, продолжается. Так или иначе, июнь, который никогда не застанет Момо, уничтожил Джисона своей жарой. Кошмары стали куда короче и непродолжительнее, и сейчас, просыпаясь посреди ночи, Джисон продолжал тратить несколько быстротекущих минут на то, чтобы прислушиваться к происходящему в соседней комнате. Ожидаемо, ему не удавалось услышать ничего, кроме стука собственного сердца в ушах и кромешной, уничтожающей тишины. Юнхо, конечно же, уже был близок к тому, чтобы завалить сессию. Пускай до этой самой сессии оставалось ещё порядочно времени. Он ходил, как на иголках, постоянно стрелял сигареты у случайных знакомых, жаловался на жизнь и никак не мог собраться с силами. «Джисон, если бы ты не ушёл в академ, мы бы курили и плакали вместе». В этом он, конечно, был отчасти прав. С другой стороны, Джисон никак не мог назвать себя бестолочью, когда дело касалось учёбы: процентов восемьдесят пять от всего учебного процесса давалось ему естественно легко. Хотя, удивительно, но Юнхо тоже не отличался ужасной успеваемостью: более того, он постоянно отправлялся на какие-то мероприятия, чтобы работать над новостями. Джисону со стороны казалось, будто друг поступил правильно, подав документы на журналистику. «Да, я уже щас ощущаю, как буду тягать кирпичи на стройке сразу после выпуска. Да, в принципе, и нахуй мне надо что-то другое, я того всего рот ебал.» Сакура искоса поглядывала на своего друга-нытика и загадочно закуривала. Затем обязательно пихала его локтем под рёбра: — Не забывайте, Юнхо, что вам до этой вашей гибели нужно будет написать мне несколько статей, курсовую, и, наверняка, диплом, – под звуки полного человеческого самоуничтожения она повернула голову на Джисона, выпучив свои два безупречно подведённых глаза: – А вы, Хан Джисон, мой друг, в последнее время выглядите совсем неважно. Если вам нечего кушать, то обратитесь, пожалуйста, в мою комнатку в пятом общежитии, хорошо? Джисону стало как-то странно от того, что целый человек пропал, а он здесь, рассиживает на курилке и мило общается со старыми приятелями. Почему жизнь продолжается вне зависимости от того, сколько действительно страшных вещей её наполняет? Эти слова, как и многие другие в последнее время, он проглотил, как только они зародились у корня языка. И тихо угукнул. В начале июня, ближе к вечеру, мягкий друг беззаботно разлёгся у Джисоновой входной двери. Не то, чтобы это оказалось самым ожидаемым событием в жизни. Стоя у квартиры с пакетом с несколькими бичпакетами в нём, Джисон, должно быть, издавал слишком много всяких разных шелестящих звуков. Милый Дори, открыв один глаз, уловил присутствие нужной ему персоны, приподнял голову и замяукал на весь дом. Джисон подошёл к коту вплотную, присел на корточки рядом с ним погладил кота по маленькой голове. Ему показалось, что в последний раз они виделись много, очень много лет назад. Или, может, это было во сне. В конце концов, тяжело понять, что было правдой, а что он выдумал. Дори снова открыл два своих котяческих глаза и громко мяукнул. — Я боюсь представить, зачем ты навестил меня, – хихикнул Джисон безрадостно. – Может быть, ты захочешь остаться со мной? Мы можем прожить жизнь вместе, и я попробую нормально кормить тебя, хотя, наверное, после ухода Минхо-хёна за тобой мне придётся устроиться на несколько подработок… Но меня сейчас уже почти ничто не пугает. Дори одарил собеседника слабым ударом лапой по руке. Несколько раз. — Ладно, возможно, ты прав, я и о себе-то позаботиться не могу, не то, что о… Маленький друг мяукнул и повторил свой нелестный жест. Он приподнялся на лапы и стал выжидающе смотреть на Джисона. — Знаешь, когда я сказал, что меня ничего не пугает, я был не прав. Когда ты вот так от меня чего-то требуешь, мне довольно, знаешь, страшно, типа того. Если бы коты могли закатывать глаза, Дори бы именно так и поступил. Он требовательно мякнул и горделиво, медленно зашагал вниз по лестнице, даже не оглядываясь на спутника. Спустя несколько часов Джисон оказался у красных торий, прямо у ступеней под храмом, в котором, точно помнил он, жил Минхо. Сейчас, к лету, лес уже вовсю расцвёл, и за густыми кронами деревьев уже не увидишь, что там, впереди. Насекомые стрекотали так громко, что тяжело было распознать даже собственные мысли во всём этом жужжании. Дори, разлёгшись на руках Джисона, кажется, крепко спал. Как делал это всю дорогу, в принципе. Небо начинало темнеть, но до сумерек время ещё было. Если он поторопится сейчас и вернёт Дори хозяину, то наверняка успеет доехать домой до наступления полнейшей темноты. По прибытии к храму Джисон первым делом увидел Минхо, сидящего на веранде. Он беззаботно игрался с оравой своих котов, свесив одну ногу вниз. Его звенящий смех раздавался эхом по всей территории, и Джисон вдруг перестал слышать всё, кроме этого чудесного звука. Что-то внутри защемило; казалось, будто он ворует у мира этот нежный момент. Джисон стоял там, у выложенной камнем дорожки и не мог заставить себя ступить ни шагу. Хотя, он ведь и не должен был взаимодействовать с Минхо. Он пришёл привести домой Дори, и на этом всё. Ноги готовы были в любой момент рвануть домой, даже если пешком. А потом кот в его руках неожиданно проснулся, спрыгнул с джисоновых рук и плавно, горделиво зашагал к остальным. Минхо поднял свой взгляд. Минхо улыбнулся ему. Минхо посмотрел Джисону и улыбнулся ему теплейшей улыбкой. Джисон как будто бы впервые свободно выдохнул за долгое, очень долгое время. Все мышцы в его теле вдруг расслабились, а сам Джисон едва ли даже подозревал, что был напряжён вообще. Он сделал один, затем второй и третий нерешительный шаг навстречу Минхо. Сбежать всё ещё хотелось, но что-то, что куда сильнее самого Джисона, толкало его только вперёд. — Ты всё-таки пришёл, – Бакэнэко откинулся на поставленные позади руки. — Не знал, что ты ждал. — Но я ждал, – ответил он как-то даже слишком серьёзно, не отрывая взгляд. – Правда, ждал. — Разве не ты при нашей недавней встрече пожелал нам никогда больше не видеться? Минхо не скрывал улыбки, наклонив голову набок: — А разве не ты повсюду таскаешься за моим котом? — Я медленно, но верно, начинаю считать его своим котом. — Ты слышал о законе, согласно которому ты можешь попросить денежную компенсацию у человека, с которым тебе изменяет твой партнёр? — Даже не пытайся- — Да, именно, я, с вероятностью в девяносто девять процентов запрошу с тебя десятикратную, стократную, или, в зависимости от настроения, тысячекратную сумму, – Минхо выглядел настолько поразительно довольным, расплывшись в садистской улыбке. В той же степени он мог показаться кому-то, кто не знал содержания диалога, невинным. — Что насчёт оставшегося процента? — Ох, Джисон, нет, у меня нет того благородства, на которое ты рассчитываешь в глубине своей души. Я оставил этот процент на случай, если буду достаточно зол, чтобы застать вас вместе и раскрошить твою бедную голову. Что ж, Джисон ввязался в нечто куда более опасное, чем смел когда-либо предположить. Пару секунд он стоял, пытаясь взвесить риски, ничего не говоря. Минхо рассматривал его лицо, будто ситуация не была достаточно странной, чтобы вот так вот поддерживать её. А затем он, не выдержав, громко захохотал: — Видел бы ты своё лицо, Джисон! – Минхо запрокинул голову и взялся за живот. — Ты забавнейший в мире. Смутившись достаточно, гость прикинул, что, если не уйдёт сейчас, то застрянет здесь навсегда. С таким же успехом он мог бы остаться ночевать в клетке с тиграми. Джисон был не из храбрых, ему нравились мысли о лёгкой, быстрой смерти. Как только он подумал о том, чтобы сделать шаг к выходу, Минхо успокоился и выразительно кивнул на пакет, что собеседник зачем-то притащил с собой: — Ты хочешь угостить меня? — Разве ты ешь бичпакеты? — Нет, я питаюсь исключительно кошачьим кормом около сотни раз в день. Тебя бы это смутило? — Да нет, нисколько, – вполне серьёзно отозвался Джисон, пожав плечами, – но, в таком случае, ты останешься без гостинцев. — Ты согласен спать на футоне? – вдруг прервал череду шуток Минхо. Теперь он смотрел Джисону прямо в глаза. – Я хотел бы поговорить с тобой, но не стану удерживать насильно. Любой ответ нормален. — Только если ты согласен уступить своим пищевым привычкам и поесть что-то кроме рыбного паштета со своим милым приятелем. — Я не вижу здесь приятелей. Передо мной стоит мой соперник в любви. — Разве разумно оставлять меня здесь? — А разве не разумно держать врагов ещё ближе, чем друзей? В конце концов, Джисон попал на вечеринку с ночёвкой почти без приглашения. «Почти» – это потому, что никогда нельзя быть до конца уверенным в том, считается ли приглашение официальным, если его совершил один средних размеров кот-сорванец. Минхо сидел на корточках, помешивая рамен в котелке. Тепло, исходившее от него, казалось неприятным, но возражать не хотелось. Джисон сидел, погружённый в себя, вслушиваясь в потрескивание костра перед собой, и смотрел на небо. Ночь в тот день выдалась тихой и светлой, на всём небосводе ни единая тучка не стремилась спрятать чрезвычайно огромную белую дыру. Иногда взгляд Джисона падал чуть поодаль от их с Минхо места для пикника, к лесу, что окружал храм. Хоть сейчас было достаточно ясно, но гость никак не мог избавиться от мысли, что где-то среди кустов и стволов деревьев затаился некто вполне абстрактный, кто наблюдает за ним. Кто-то, кто не больше Джисона понимает, почему он здесь находится. И, конечно, смеётся. Спина Минхо перед ним казалась особенно широкой. Сейчас, осматривая его, Джисон осознал, в насколько хорошей форме тело кошкомальчика. Хотя, оно, наверное, и неудивительно: не так давно Джисон своими глазами лицезрел то, какой силой должен обладать детектив-экзорцист, чтобы справляться со своими обязанностями. Ему стало интересно, сколько таких, как Момо, уже успел повстречать Минхо. Он не хотел знать, была ли хотя бы у одной из этих встреч хорошая концовка. Что-то тёплое и мягкое коснулось его руки. Дори сел рядом со своим спасителем прямо, будто он никогда не расхаживал по улицам, а только жил в царских хоромах. Они переглянулись, как дети, ожидающие завтрак в американских ситкомах. Джисон услышал, как камни «вкусно» трещат под чьими-то ногами. Минхо снимал еду с огня. Вдруг в воздухе появился запах острых специй, и все страхи, возможно, ненадолго, но отступили. Минхо в лунном свете, молчаливый и спокойный, с котелком в руках, в очередной раз показался Джисону очень далёким в своём великолепии. Его правильные черты лица, телосложение, голос, его драгоценное время, – Джисону казалось, что он пробрался в Лувр, в ночи, совсем как воришка, и своровал статую Давида. Если бы он действительно был в силах сделать что-то такое, его руки бы сгорели в тот же миг. Но сейчас у него не было рук, которые можно было бы сжечь; Джисону вдруг почудилось, что наиболее справедливая и подходящая для него участь – прыгнуть в ещё не потухший огонь. Минхо наклонился очень близко к нему и звонко щёлкнул по носу. Боль разлилась по всему лицу практически моментально. Глаза заслезились, как если бы он закапал нос ментоловыми каплями. — Что ты делаешь? — Прошу тебя присоединиться к трапезе на заднем дворе. — Но я не слышал, чтобы ты что-то говорил! — Да, у меня, действительно, присутствуют некоторые проблемы с коммуникацией, – Минхо пожал плечами, разулся и вошёл внутрь храма. – Но в этом заключается моя «изюминка». Чтобы избежать некоторых других способов взаимодействий, Джисон решил уловить намёк и последовать за ним. На заднем дворе оказалось нечто, что Джисон никак не ожидал увидеть. Вернее, было закономерно, что где-то на территории традиционного японского храма просто обязан оказаться сад, но Минхо слабо ассоциировался с человеком, который стал бы тратить огромные усилия на разведение цветника. Особенно, такого. При лунном свете уже вовсю расцветшие огромных размеров цветы самых разных оттенков представляли собой необыкновенное, почти что сказочное зрелище. Казалось, будто они вот-вот засверкают, как серебро. Минхо уже уселся на веранде: — Ты мог подумать, что это сделал я, и мне это льстит. Джисон медленно уселся рядом: — Получается, что всё-таки не ты. — Откуда ты узнал? — Кажется, ты только что сам признался мне. — Что ж, детектив, ты попал прямо в цель. Сдаюсь, автор этого великолепия – не я. Моё искусство лазит по крышам. — Ты нанимаешь садовника? — Живу с ним. Вернее, лучше сказать «с ней»? Ох, Ли Минхо, действительно, живёт с женщиной. Не то, чтобы Джисон мог допустить вариант, где этот обладатель этого богоподобного лика мог оказаться одиноким. — И она, вроде как, медитирует вот таким образом. — Милое увлечение. Минхо часто заморгал, а затем хмыкнул: — Да, хорошее слово. Действительно, милое. Раз уж мы вспомнили о ней, то я попрошу тебя подкрутить громкость. — Я же не магнитофон… — Ты слышал фразу «не буди лихо, пока оно тихо»? — Я бы мог подумать, что ты можешь говорить так только о себе. — Не-не. Говоря о себе, я скорее скажу что-то типа: «кто спящего разбудит, тому глаз вон». — Чёто я никогда такого не слышал. — Неудивительно. Ты же деревенщина. Живёшь в горах. — Ты буквально живёшь в храме на отшибе. Я сомневаюсь, что здесь хотя бы ловит интернет. — Тот факт, что, находясь в равных условиях, я всё равно куда более просветлён, чем ты, тоже говорит об огромной разнице между нами. Не стоит говорить вслух, что ты всегда на шаг позади? — Ты буквально уже сказал это вслух. — Ой, язык заплёлся. — Ты позвал меня, чтобы поиздеваться? — Нет же, я позвал тебя, потому что хотел увидеть. — Зачем? Минхо склонил голову набок: — Зачем что? — Зачем ты хотел видеть меня? — То есть, теперь ты делаешь из меня мальчишку, который выпрашивает свидание. — У тебя действительно есть некоторые проблемы с общением с людьми, правда? Тот тупо кивнул, глупо выпучив глаза: — Ну да, только с людьми. Обычно я общаюсь с монстрами. Они и в половину не такие, как ты. — Я могу считать хотя бы это за комплимент? — Я тебе разрешаю, – Минхо кратко кивнул дважды. — Кажется, я должен быть благодарен? — И задонатить. Не меньше сотни тысяч вон. — Это за что такие суммы? — Тебе часто благоволит божество? Джисон перевёл взгляд на небо и, задумавшись, ответил: — Такое бывало, но, кажется, это не пошло мне на благо. — Ты просто пытаешься вывести меня на ревность. Со мной такое не сработает, я крутой и самодостаточный, – заключил Минхо, пожал плечами и принялся есть уже слегка остывшую лапшу. — И тебе приятного аппетита. Они сидели вот так вот, молча, где-то минут пятнадцать. В глухой ночи застрекотали сверчки. К саду с обилием белых цветов подлетела огромная стая светлячков, сияющих, как лампочки в магазине электроники. С полным желудком и приятной компанией (говорил он, конечно, в первую очередь о Дори, бегавшем с другими котами неподалёку) Джисон вдруг почувствовал себя в безопасности. Не то, чтобы до этого он оглядывался по сторонам во время прогулок, но по ночам спалось ему всё ещё плохо. Сейчас неожиданно нахлынувшая сонливость подарила слабую надежду на то, что сегодня он не подскочит с кровати (с пола) раньше положенного. Наевшись, Джисон подумал, что сад, всё-таки, очень красивый. И Минхо тоже. И что он очень давно не ел ничего нормального. — Ты очень добрый человек, Ли Минхо-хён. Тот скривился: — Неужели сваренная лапша не лучшего качества заставляет тебя говорить такие вещи? — Вообще-то, я думаю, что ты хороший человек. — Ты должен был ответить язвительно, Джисон, – Минхо закатил глаза. — Ты разве забыл, что мы играем в тяни-толкай? — … где-то глубоко внутри. — Ты веришь в концепцию «глубоко внутри»? — Не знаю… Скорее да, чем нет. Я думаю, это естественно, что у всех есть что-то, что хочется прятать? Но оно рвётся наружу? И это, в совокупности, и выходит то самое «глубоко внутри»? Минхо драматично раскрыл глаза и приложил ладонь ко рту, слегка отпрянув: — То есть, ты только что сказал, что всё хорошее во мне только в глубине души? — А что думаешь ты? – спокойно спросил Джисон. — Когда ты игнорируешь меня, я думаю, что выставляю себя идиотом. — Я так не считаю. Даже когда специально игнорирую тебя, чтобы ты посчитал себя идиотом. — Ты хитрый и наглый мальчишка, – кошкомальчик вернулся в прежнее положение и поставил тарелку рядом с собой. Керамика встретилась с деревом с удивительно приятным звуком. – И я не верю в эту ту самую двойственность. Мне скорее кажется, – морщинка между бровей появилась лишь на секунду, – что мы – это то, что мы делаем. Всегда делаем. Даже если противоречим себе. То есть, я не верю, что мы живём в аниме. — Откуда это взялось?.. — Да не гони. Я имею в виду, я не верю, что посчитаю хулигана-старшеклассника крутым, если во время дождя он предложит мне свой зонт. — Тогда что ты сделаешь? — Сломаю ему колени, я хз. Мне не нравится внимание к себе от неприятных людей. А потом я начну думать, что он не только дебил, но ещё и дебил, который пытался ко мне подмазаться, но выставил себя последним кончелыжкой, такие дела. — Нет, погоди, но ведь ход с зонтиком вообще на поверхности. Есть ведь и кое-какой смертельный приём. — Это ты о котором? — Ход я-тебе-не-нравлюсь-но-втайне-ото-всех-я-подкармливаю-бездомных-котиков. Выражение глубинного шока поселилось на лице Минхо. Он снова прикрыл рот ладонью: — Ты не поступишь со мной так. — Ох, Минхо, глубоко внутри я, наверное, очень коварен. — Нет, ты вполне искренне желаешь мне зла. — Это я уже оставлю для глубины своей души. — Так, может, это тебе нужно ломать колени? — Сделаешь скидку? — Сломать одно, типа? — Бля, ну я, так-то, не особенно люблю боль. Минхо вдруг упёрся в Джисона серьёзнейшим взглядом. — Мне так не кажется. — Почему? — Джисон, так же, как я не верю в эту «в глубине души»-теорию, я верю, что ты мне целиком и полностью понятен. Джисон перевёл взгляд на голую землю прямо под верандой, будто бы там могло быть что-то, привлекшее его внимание. Мыском свешенной ноги он задел слегка влажную почву. — Хён, это не то, чем люди обычно гордятся. Во мне нет ничего такого, что было бы сложно понять. Даже если ты и правда как-то вдруг понял меня, то не стоит считать, что это равнозначно тому, что ты решил какую-то крутую загадку. Ты прошёл лабиринт в детском журнале, вот и всё. И я не давлю на жалость сейчас, это ни к чему, я просто говорю тебе о том, с чем я живу. Считай, делюсь. — Вот как, – понятливо кивнул он. – Тогда какими ты считаешь других людей? — Зачастую у меня нет единого мнения о человеке. Я думал, что могу придерживаться какой-то определённой позиции, но, опыт показывает, что я просто отталкиваюсь от обстоятельств, и… ну, от личного расположения, наверное, что-ли. Не знаю, как объяснить, это довольно размытая позиция. Минхо молчал. Джисон неловко усмехнулся: — Думаешь, не очень правильно так думать? — Нет, ничего такого. Я молчу, потому что у меня проблемы с коммуникацией. — Вот как, – вид такого задумчивого Минхо вызывал у Джисона почти что трогательные чувства. — В таком случае, что ты думаешь о Хираи Момо? — Ничего. — Ты ответил очень быстро. — Я был бы действительно очень тупым, если бы не понял, зачем ты позвал меня сегодня. — И всё же, ты пришёл. — Кто бы мог подумать, но я, действительно, пришёл. — Зачем? — У этого нет точной причины, – едва заметно пожал плечами Джисон. — Я пришёл потому, что пришёл. — Почему сейчас ты не оправдываешься моим котом? — Потому что я знаю, что всё равно оказался бы здесь. Рано или поздно. Минхо удивлённо поднял брови и сильно моргнул. На какое-то время воцарилась тишина. Это, если, конечно, не считать тихие кошачьи мяуканья на периферии. — Я ничего не думаю, Минхо, и это правда. Я так много… Рефлексировал… этот опыт, если можно так сказать. Мне казалось, что чем больше я проживаю это, тем быстрее осознание придёт ко мне. Что однажды оно снизойдёт ко мне, что в один момент я проснусь и пойму, что всё станет очевидно. Я ждал, что принятие захватит меня, как ураган. — И всё же? — Я жалкий потому, что говорю об этом? — Думаешь, я позвал бы тебя сюда, чтобы всего лишь сказать, что ты жалок? Джисон промолчал. Минхо выдохнул: — Ты знаешь, если бы я задался такой целью, я бы придумал кучу других способов это провернуть. — Я ценю это… наверное… — Что ж, не стоит благодарностей. — Я бы хотел быть таким, как ты. Хитрейшая улыбка сверкнула на кошкомальчиковом лице: — Распространённое желание. Но почему этого хочешь ты? — Ты сильный. У тебя столько силы… Бан Чан-хён сказал, что твоей силы достаточно, чтобы разрушать города. Минхо задумчиво хмыкнул и поднял голову выше. Чёлка идеально распределилась пополам, его глаза стали прудами, в которых отражался мягкий лунный свет. Не мог он быть человеком. Джисон так об этом жалел. В следующую секунду он заговорил вполне уверенно, не так, как ожидаешь от человека в такого рода обстановке: — Да, уж здесь ты прав во всём. Но я бы хотел быть больше похож на тебя. Джисон не сдержал лёгкой ухмылки: — Уж не каждый захочет быть мной. Наверно, тебе не особенно нравится драться? — Типа того. Я думаю, драчки – это плохо. Но… — Но? — Я думаю, что если мне есть, ради чего сразиться, я могу только принять бой и победить. Ох. Минхо так спокоен, так внешне умиротворён, когда говорит вещи, что толкают Джисона ещё к сотне бессонных ночей. — Мне больно это слышать. — Мне жаль? — Я сомневаюсь. — Ты прав, я соврал. Но только в последнем случае. — И в том, что хочешь быть мной? Я не могу представить, чтобы ты проиграл хоть в одной драчке. — Ох, нет, Джисон, я почти никогда не выигрывал. — Я тоже. — Нет, вот здесь ты ошибся. Есть что-то в том, чтобы стараться сделать что-то, зная, что у тебя нет и шанса. Это моё мнение, но я считаю, что человек, который не сдаётся до последнего, зная о своих ничтожных шансах на победу, куда круче того, что с пистолетом в руке. — Спасибо, но это, знаешь, не особо-то и воодушевляет. Какая разница, каков был подход, если всё вышло именно так, как вышло? — Ты встречался когда-нибудь с кем-то, Джисон? — И да, и нет. — Ты бы простил человека, который сначала признаётся в любви, а затем выбрасывает на улицу? — Не уверен. — Вот я нет. И Момо тоже. — Почему ты так думаешь? — Не то, чтобы у меня были поводы думать иначе. У Момо не было иных поводов нападать на мужа. Ничего, кроме ненависти. — Мне тяжело представить нуну злым человеком. — Джисон, ты никогда не видел Хираи Момо таким человеком, каким она являлась до развода. Я думал, прошло уже достаточно времени, чтобы ты осознал, что общался с призраком человека, который когда-то существовал. А потом, вследствие некоторых изменений, ушёл. — Но ведь это не отменяет того, что именно тот человек, которого я знал, принимал решения на момент той ночи. — Нет, это работает не так. Человек, которого ты знал, вообще не мог принимать никаких решений. Это была оболочка. Это был шов, которым дух пытался закрыть медленно погибающее тело. И у этого плана был некоторый шанс на успех. Но проблема заключалась в том, что рана загноилась. В свою очередь, от этого недуга лекарства не оказалось. — Что в нашем случае означает «загноилась»? — Хираи Момо сопротивлялась лечению. И, к сожалению, не в смысле, что она хотела выздороветь самостоятельно. Видимо, в ней было было одно чувство, что значило для неё больше, чем здоровье, жизнь, будущее. — Любовь? — Может, и так. Я не знаю. Как по мне, это была ненависть. Реакция на острую несправедливость или типа того. — Её муж. То, что он оставил её. Её мать, за то, что она выгнала её. — Футакучи-онна никогда не нападает сама. Однако она, сама по себе, очень, очень сильный физически дух. И, если смекнув, что это можно использовать в корыстных целях, Момо смогла управлять ей, даже подсознательно, то это объясняет всё нелогичное, что всплыло в этой истории. Джисон отставил тарелку и поджал ноги к груди: — Что можно было сделать, чтобы этого не случилось? — Злиться, Джисон. Злиться. Сделать что-то гадкое и непростительное. Влить в мебель яйцо с помощью шприца. Побить посуду. Возможно, расцарапать кому-то лицо. Такого рода вещи говорит Бан Чан, а я, конечно, полностью лишён таких желаний. Но я согласен, что, пока ты жив, нужно стать чьим-то кошмаром. Становиться кошмаром в теле монстра это какой-то низкий уровень. Перекладывание ответственности. — Скажи, Момо-нуны… Её больше нигде нет? — Она не мертва. Но и не жива. — Как это? — Я не могу сказать. Возможно, однажды ты узнаешь. Возможно, нет. — Это случилось из-за меня. Если бы я не напомнил ей о муже, она бы и не вспомнила. — В таком случае, если бы я не загнал её в угол, она была бы в порядке. — Это твоя работа. У тебя не было выбора. — Вот поэтому я и думаю, что здоровый человек не перекладывал бы ответственность за свою жизнь на другого. — И всё же, мне так жаль. — Да. Но ничего не исправишь. Это был её выбор, а у тебя будет свой. Но, я думаю, с этим точно можно жить. — Но как? — Так же, как ты дышишь, Джисонни. Постепенно. Джисон промолчал. Минхо был по-своему прав, с этим невозможно было поспорить. Минхо тоже не сказал ни слова. Когда они готовились ко сну, Джисон покрепче накрыл себя одеялом, прислушиваясь к тишине вокруг. Произошедший диалог поставил кое-что на свои места. Минхо, лежавший на кровати недалеко от него, повернулся, – Джисон понял это по тому, как заскрипела кровать. — Я прям слышу, как шумят твои мыслишки. Маленькие-гаденькие. — Неа, это твои. — Неа, это твои. — Слушай, Минхо-хён, ответишь на один вопрос? — Я сегодня наговорил мыслей на тыщу больше, чем обычно. Мне за это не платят. — То есть не ответишь? — Ладно, валяй. Только очень быстренько. — Вот всё вот это… Так сказать, произошедшее… Для тебя это норма? Ты привык к этому? — Не-а, к этому невозможно привыкнуть. Я просто знаю, что иначе невозможно. — Мне кажется, я бы никогда не свыкся с этим. — Это значит только, что ты должен быть счастлив тому, что ты человек. — Что ты имеешь в виду? — Лимит вопросов исчерпан. Бай-бай. Дори, потоптавшись по Джисону, запрыгнул на кровать к Минхо. Ночь сгущалась, но больше не пугала. Жизнь вернулась на круги своя. Джисон приехал домой, умылся, и в зеркале на него смотрел будто бы уже совсем другой человек. За угрожающим «УБИРАЙСЯ» прятались незнакомые глаза. На следующий же день Джисон, будто мальчишка-сталкер, подсмотрел расписание группы Феликса. Как положено, дождался окончания его пар, как принято, встал на пару ступенек ниже так, чтобы мешать пройти. Как и ожидалось, лицо насильно собеседника исказилось в гримасе абсолютного непонимания. — Чего ты хочешь, Джисон? – выплюнул он. Ли Феликс. Ах, Джисон случайно улыбнулся. — Феликс, не пойми меня неправильно- — Мне тяжело это даётся, надеюсь, ты понимаешь. — Ага, только дай мне договорить. Слушай, у меня есть просьба. — Ну? — Я знаю, что я, вообще-то, здорово провинился перед тобой, поэтому скажи, не мог бы ты, ну, типа, ударить меня? Пропорционально своей обиде? — И что будет дальше? Чего ты ожидаешь от меня после этого? Что мы будем дружить до конца своих дней, как раньше? — Нет, я просто хочу справедливости. Феликс хмыкнул, а затем молча разглядывал несколько секунд маленькую джисонову фигурку. Наверняка он оценивал, насколько в адекватном состоянии пребывает его приятель. — Знаешь, а ведь в этом что-то есть. И, кто бы мог подумать, действительно ударил. Больно. Сначала по лицу. Потом – в самое солнечное сплетение. Несмотря на феликсову худобу, у него было 63 кубка по тхэквондо. Удар у него – что надо. Не каждому дано. Пока согнутый Джисон пытался научиться дышать заново, Феликс прошел мимо, а затем всё-равно обернулся: — Слабак, блять. Не вздумай больше подходить ко мне… Пока говно из башки не вымоешь. И ушёл.