Неизбежный

Знаешь, бриз, а ведь истощение

Приводит с собой так много любви

Я еле иду, спотыкаясь, как будто

Оставляю свой шелковый след позади

Вот так вот, вроде, в метро спустился

А умереть почему–то не хочется

Такая вот небывалая небылица

Такая простая историца

      Майское солнце пробиралось по телу Антона, грея своими лучами полоски кожи. Шторы были не закрыты, окно стояло на режиме проветривания, в комнате было свежо. Когда коварные руки светила добрались до глаз, оставаться спящим не было никакой возможности. Антон потер глаза, жмурясь и отворачиваясь к стене. Приятная нега не хотела отступать, но буквально через минуту раздался звонок будильника — нужно было идти в универ. Сессия на носу, и прогуливать сейчас, по прошествию двух месяцев затворничества, совсем никак нельзя. А еще он соскучился по Диме. Они виделись совсем недавно, но ему не хватало даже того времени, что они проводили вместе.       Еле как заставив себя встать, Антон прошел на кухню, взял со стола две таблетки, одну из них разделил на две части, а затем выпил. В холодильнике были заботливо к самому себе отваренные яйца, нарезанный сыр с колбаской и яблочный сок. Он не очень любил плотно завтракать, да и в целом завтракать, но это просто необходимо было делать, иначе ко второй паре у него закончатся силы совсем-совсем.       На душе ощущалось спокойствие. Он улыбался, хотелось включить музыку и даже потанцевать. Что с людьми делает забота, любовь и доверие? Видимо, пускает повсюду бабочек и розовых пони. Даже жутко становится.       Доев завтрак под видео на ютубе, Антон прошел в ванную. Хотелось свежо выглядеть и вкусно пахнуть.       Приняв душ, надел любимую, позавчера постиранную, футболку, удобные широкие штаны, огромные кроссовки и накинул сверху толстовку на молнии, чтобы майский ветер его не пугал. Спросил у Димы, собирается ли тот в ВУЗ и, получив положительный ответ, вышел из дома.

***

      Антон не может сказать, что мысли об Арсении его отпустили окончательно — это было далеко не так. Антон думал о нем каждый день, примерно тридцать два раза в сутки, иногда больше — он ему снился. Это не были разрывающие воспоминания. Они все еще причиняли тупую, очень заглушенную, но все же боль; в то же время они не были фантазиями, чтобы тот был рядом. Это было просто уведомление в голове «он существует», «он был», «вот такое у него лицо». Кстати, с чертами лица интереснее всего — они почему-то забывались. Только недавно казалось, что Антон знал каждый миллиметр тела Арсения. Но вот он уже не может вспомнить, какой именно рисунок образуют его родинки, большие открытые у него глаза или обычные, форма лица острая или все-таки не совсем.

***

             Дни летели быстро, с каждым днем Антон чувствовал себя все лучше. Время лечит. Надеется, что не его одного.       Когда прошла середина июня, Антон выдохнул окончательно. Сессия закончилась, впереди приятное лето. Любимый яблочный сидр, Димка, абсолютно пустая Дворцовая площадь в три часа ночи. Холодный ветер, дующий с Невы и белые ночи. Свежий запах и чувство, что жить-то, оказывается, хочется.

***

      Тридцать первого июля Антон находит в своем ящике конверт. Это не обычное письмо (кто сейчас их шлет вообще?) с марками, адресами и прочим. Это был лаконичный белый конверт без единой надписи. Антон просто решил понадеяться, что там не сибирская язва.       Его охватило ужасное любопытство, так что сразу, как входная дверь была закрыта, он открыл конверт. В нем лежал один единственный лист бумаги, сложенный пополам. Отложив открытый конверт на полку при входе, он раскрыл листок.       «Привет, Антон»       Ну нет. Ну только не это, пожалуйста. Слишком знакомый почерк. Руки начала бить дрожь, под кожей появилось мерзкое ощущение бегающих жучков, живот скрутило. Он отложил письмо на все ту же полку и выдохнул. Он прочитает, но не здесь, не в прихожей, не в уличной одежде. Он помоет руки, переоденется в домашнее, сядет на диван. И, отключив телефон, начнет читать.       Но даже сделав все необходимые (по его мнению) действия, он не решался. Крутил-вертел сложенный вдвое листок и все никак не мог себя заставить его открыть.       Посидев так еще пару-тройку-десятку-два десятка минут, он его открыл. Хотелось пробежаться глазами вскользь, но он себя остановил — надо было уловить всю суть и не истерить на пустом месте.       «Привет, Антон       Знаешь, может, это глупо, но я вычитал в интернете, что, если написать на бумаге все то, что хочешь сказать человеку в лицо, а потом сжечь, то это поможет отпустить и принять. Маленькими шажками к большой цели, знаешь ли.       Но как только я взял ручку, понял, что не смогу заставить себя сжечь все это. Все чувства, которые я изложу здесь. Потому что это будет несправедливо. Я сжигал себя все время, каждый день, начиная с первого и, наверное, последнего нашего честного разговора. Прошел год. Символично, правда? Решил, что будет еще символичней, если мое письмо сожжешь ты, а не я.       Писать страшно, но жить, не сказав тебе все, что я чувствовал все это время — страшнее.       Ты сделал мне больно. Ты сделал мне так сильно больно, Антон. Я ненавижу признавать свои слабости, ты это знаешь, всегда храбрюсь и делаю вид, что меня ничего не может затронуть. Но сейчас, когда говорю тебе в открытую, что ты меня разрушил, разрушил наши отношения, просто выкинул все, что мы строили с тобой вместе, в помойку, — я чувствую только силу.       Я винил себя, и только недавно осознал, насколько это глупо и смешно.       В чем я-то виноват? В том, что ты член свой в штанах удержать не мог? Что я не был достаточно желанным для тебя? Разве, я не давал тебе все, о чем ты просил?       Меня не стало, когда ты написал «Арс, прости меня» посреди ночи с тусовки, на которую ты уговаривал меня поехать, а я этого не сделал. Я год себя ненавидел, что выбрал остаться дома. Сейчас я ненавижу только тебя.       На следующий день ты плакал и повторял «Арсений, это была ошибка, ошибка, ошибка». Ничего не напоминает? Сердце же не ошибается, не так ли? Спустя какое-то время я тебе даже поверил. С тех пор все пошло по пизде.       Меня так мотало от тебя. Каждый день от «мне так его не хватает» и до «я надеюсь, он никогда в жизни больше не полюбит». Как я понял позже, все это сводилось к одной простой мысли — «мой». Не отдам, хоть стреляйте. Только вот ты никогда мне не принадлежал. Я тебе — да, целиком и полностью: от кончиков волос до кончиков пальцев, от слез до улыбок, от легких касаний до сжатого горла. Я был твой весь. Но ты? Увольте. Ты принадлежал всем, просто мне — чуть больше.       Мне, честно, не хочется даже извиняться за то, что я заставил тебя почувствовать позже.       Слышал от друзей, что ты торчать начал. Удачи, в целом. «Не перейду я ни на что с травы, Арсений, успокойся». Наконец-то я и правда спокоен.       Искренне надеюсь, что тебе больно, Антон. А если уже нет, то надеюсь, что ты больше не делаешь больно никому. Прости за честность, но от тебя лучше и правда держаться подальше.       Я не смогу забыть все, что было, никогда. Ты был моей любовью, Антон. Только ты видел меня слабым, только ты сделал меня слабым.       Мне помогает мысль, что, может, через лет десять, когда мы повзрослеем, поменяемся, то встретимся вновь, и, может, тогда что-то и выйдет.       Но лучше я перееду, чтобы этого никогда не случалось.       Простая истина — в отношениях не должно быть плохо. С тобой по-другому быть не может.       Навсегда твой,       Просто давний знакомый,       Арсений»