он стал адептом эпатажа
— Держу пари, что, — начинает Сокджин с порога, распахивая дверь, но осекается и с неверящим прищуром шумно тянет воздух носом, чуть подаваясь вперёд. — Да ты гонишь.
Звучит поражённо. Ощущается примерно так же.
— Ну, — Юнги нервно усмехается, топчется перед открытой дверью тоже с плотным беспокойством от всего и сразу. — Он вроде как меня объездил, — глаза в глаза.
— Ты шутишь, — тише, более обескураженно.
Остаётся лишь отрицательно помотать головой в ответ.
Сокджин ещё раз принюхивается, окидывая непонятливым взглядом.
— Ладно, я сейчас ахуел и не выхуел, — констатирует он. — А это звучит, как первый тост, — шаг подальше, вглубь квартиры, чтобы неожиданный гость смог войти. — Так что срочно заливаем в себя спиртное, — пропускает, позволяет продолжить разговор.
Никаких недоразумений, слишком или чересчур.
Всего лишь срочные упущения ввиду отсутствия контакта.
— Я всё объясню, — вскидывает руки в сдающемся жесте, вздыхая и проходя внутрь.
— Уж постарайся, — бросает Сокджин, оставляя его разуваться, и добавляет уже самому себе едва различимо: — Нет, ну тут точно надо выпить…
И они действительно пьют некоторое время просто чтобы настроиться, потому что Юнги не в состоянии подобрать концы для начала рассказа. Он блуждает взглядом по куче всякой вредной калорийной херни на заваленном столике, потягивает после пива соджу и даже не пытается вникнуть в сюжет какой-то дорамы, попав на середину сезона.
Это отвлекает. Яркость плазмы из-за приглушенного освещения в комнате тоже.
Тем не менее напряжения или недовольства в воздухе не витает — Сокджин преспокойненько потягивает алкоголь, изредка комментируя происходящее на экране.
Под конец очередной серии он заглядывает в глаза, проверяя всё ли нормально, и это в кои то веки становится спусковым знаком — так звук убавляется, а хриплый голос пробирается на поверхность не особо приятными откровениями. Бегло, не вникая в подробности и лишь изредка отзываясь на уточняющие вопросы, Юнги вываливает подноготную всей своей якобы супер-пупер-дупершикардосной жизни.
Впервые без увиливания, объясняя поднакопившиеся недоразумения.
В том числе наличие лишних ссадин или синяков, когда он в школе в драки не ввязывался, но упорно настаивал на этой версии. И натянутые отношения с родителями тоже расписывает от ранних лет до нынешней обстановки, расставляя все точки над ё да опровергая теперь уже обоснованно домыслы с предположениями друга, который до этого момент был не в курсе, насколько плачевно обстоят дела…
Делится всем без исключений.
Никто ранее не сближался с ним настолько и никто, соответственно, не знал ни капли правды о насилии — как моральном, так и физическом — или реальном характере членов семьи. Таким образом рассказ о сегодняшней — удивительно мягкой — реакции отца не вызывает лишних вопросов, а центром внимания становится именно гибрид.
По крайней мере, так думает Юнги, пока Сокджин под конец тирады молчаливо зависает глазами на одной точке, вслепую открывая бутылочку его любимого виски.
— Ща разрулим, — выдаёт он, вздыхая и чуть хмурясь. — Давай по порядку. Для начала твой папаша, — полстакана исчезает залпом, прокладывая паузу. — Дай его номер.
Юнги сомневается пару секунд, но открывает контакт, передавая телефон другу, и размеренно выпивает первую дозу до дна. Не препятствует, только поглядывает искоса.
Даже когда Сокджин практически сходу начинает нести откровенную (по его скромному мнению) хуйню. Хотя от такой «правды» хуже не станет, так что брыкаться бессмысленно. Тем более что сам Джин почти стопроцентно верует в то, что говорит.
— Да, просто решил немного поразвлечься с рецессивным гибридом, — звучит весьма убедительно, причём не менее твёрдо ответного голоса с динамиков. — Там альфа такой симпатяжка, такой котёночек, — слащаво пиздец, — что грех не приласкать, господин Мин.
— Кто-то ещё в курсе? — стальной тон, пускает мурашки по коже даже по громкой связи.
— Нет, я сам только узнал, — тут же отзывается Сокджин, вертя в руках стакан. — Будьте снисходительней, — на губах проскальзывает лёгкая улыбка. — При всём уважении, вы перегибаете палку. Ваш сын не делает ничего, что опустило бы его в глазах окружающих или выставило с дурной стороны, — и ведь слушает же папаня этот бред. — Даже более того, указывает всем шавкам их место, потому что распоряжается диковинной игрушкой единолично, — ох, какой акцент, какой намёк. — Его авторитет неоспорим, не смотря на довольно неординарные способы, — глоток виски, как точка в речи и показатель статуса.
— Я тебя услышал, — вздыхает спустя четверть минуты собеседник. — Разберёмся по возвращению, — и хер что поймёшь по интонации. — А пока передай ему, пусть ожидает дома. И ты, Ким младший, — заставляет Юнги напрячься, — в скором времени будешь приглашён со своим отцом на дружеский ужин к нам, так что не сильно удивляйся.
— Смею предположить, истинную причину приглашения мы разглашать не станем? — на всякий случай лукаво тянет Сокджин, стреляя в нервного друга озорными глазами.
— Разумеется, — прилетает в ответ тут же.
Разговор после долго не продолжается — буквально через несколько реплик и взаимно притворно-любезного прощания вызов завершается. Юнги же наконец-то выдыхает.
— Вот видишь, — заключает с довольной улыбкой, допивая виски и заново заполняя бокалы. — Минус одна проблема, — принимается за тост, стекая ожогами по горлам.
Сокджин откровенно напивается, отмахиваясь от второй по счёту темы, якобы «это уже не мне решать» и «ваши взаимоотношения не предполагают третьего участника». Так порождается отвлечённый вопрос, направленный на него самого, потому что Юнги вроде кое-как укладывает в голове, что родители его убивать не собираются, а решения, которые касаются Чонгука, в конечном итоге только в его зоне ответственности, и припоминает:
— А что у тебя с этим… — друзья ведь, не поинтересоваться нельзя, тем более реально интересно, к чему пришли. — Как его, блять, — тише, хмурясь. — Намуном?
— Намджуном, — исправляет беззлобно Сокджин, хрустя чипсами.
И-и-и… рассказывает уже он.
Напиваясь до состояния размазни, естественно.
Так Юнги узнаёт, что «был прав, проблему решил один разговор», но появилось в ходу обсуждения новое препятствия в виде всё той же чрезмерной порядочности, ибо:
— Он продолжает это своё «так нельзя» талдычить! — едва волоча языком, тем не менее громкость и сила возмущения вынуждают невольно поморщится. — У меня предтечка уже, а этот упрямец категорически не согласен что-либо предпринимать в этом плане…
В общем и целом, через какое-то время
набухавшегося выдохшегося Сокджина приходится заботливо укладывать спать, повторяя банальное «это его выбор, решить всё за двоих нельзя» и далее по списку, потому что ситуация тут так же зависит не от друзей.
Да, окончательный исход могут вывести только непосредственно участники тех или иных взаимоотношений. К слову, Юнги всё больше загружается касательно личной драмы, потому что ни он помочь не может, ни ему помочь не могут со стороны. А Чонгук ведь прямо сейчас тоже без чьей-либо помощи справляется… Так ещё и получив метку!
Становится всё противнее от самого себя.
Но даже при всей этой неразберихе Юнги осознаёт, что единственное важное по-прежнему то, что гибрид непонятно в каком состоянии и явно зол из-за его выходок.
А сверху тяжеленной плитой сожалений факт: вместо облегчения он доставил ему лишний дискомфорт. Причинил какую-никакую боль, загоняя в тиски инстинктов глубже.
И принятие душе идёт совершенно не по изначальному плану.
— Да простит меня Джин-хён, — бормочет Юнги, шарясь по чужим вещам.
Не то чтобы его волнует то, что он делает это без спросу… Просто то, что он
собирается делать в этой ванной, пока драгоценный друг дрыхнет… Нонсенс. Или, проще говоря, пиздец. Ну, хоть вой, честное слово! Потому что лубрикант таки находится…
Уснуть не получится, унять противные отголоски… совести? Унять их не выходит в любом случае, так что решение на подвыпившую голову находится довольно смелое.
В его стиле.
И вот уже дрожащие пальцы размазывают прохладную жижу между ягодиц.
Альфа внутри докучает неприятным напоминанием о природной сущности, но стоит в воспоминаниях всплыть образу Чонгука, седлающего бёдра, как метания тут же отходят на второй план. Он смог, значит и Юнги сможет. Вот первый палец ощущается даже не так плохо. Немного жжёт с непривычки, но больше дискомфорта морального.
А обуздать можно даже инстинкты. Так что медленно по костяшки и обратно до ногтя. Ещё раз и ещё. Не спеша, аккуратно. Утыкаясь лбом в плитку и выворачивая более удобно для проникновения запястье. Прикрывая глаза, следя за дыханием, вспоминая
его.
Больше смазки, передышка, два пальца.
Те же махинации, что и с телом гибрида днём ранее.
Неприятно, но почти не больно — достаточно, чтобы морщится, тем не менее не прекращая своих действий. Тёплые капли, бьющие о напряжённую спину, отвлекают и вот спустя считанные минуты Юнги рискует протолкнуть уже три. Замирает. Дышит.
Пробует сильнее прогнуться в пояснице, сильнее оттянуть половинку… Просто пробует позорно трахать себя пальцами под сиплый скулёж — уж его-то сдержать никак.
Возможно, будь он возбуждён, дело пошло бы лучше, но призрачных ощущений тесноты вокруг члена не хватает, чтобы тот поднялся по стойке смирно. Запаха тоже не хватает катастрофически. Но он упорно продолжает, жмурясь до бликов перед глазами.
В завершение пару движений четырьмя пальцами и судорожный выдох, потому что теперь больше больно, нежели дискомфортно. Страшно представить, что будет, позволь Юнги оказаться в заднице чужому члену… О, даже горло напоминает о своей участи.
— Блядство, — выругивается обессилено, промывая руку и выключая воду.
Прикасаться
там нет ни малейшего желания. Даже чтобы избавиться от смазки.
Белая футболка, чистые новенькие боксёры и баклажановые спортивные штаны оказываются на теле с промедлениями. Взгляд цепляется за золотые побрякушки возле зеркала, что остались тут с прошлого раза — одни из любимых колечек и браслетов.
Они всегда интересно контрастируют с чёрным пирсингом на лице, при этом отлично дополняя золотые серьги в ушах: справа два прокола в мочках и ещё два к ряду с небольшим отступом, слева — один стандартный в мочке, один примерно посередине и два рядышком в хряще. На шее видно часть татуировки — черепа, переходящие на грудь.
Присматривался ли Чонгук к узорам на аристократически бледной коже?
Юнги оттягивает ворот футболки, в который раз с неприязнью разглядывая своё отражение. У него плотно забиты руки до кистей и всё туловище от поясницы до линии челюсти, только живот нетронутый. И времени, и сил, и денег ушло не мало. Помогло ли это считать себя хоть чуточку привлекательнее? Ни капли. Хотя выглядит правда красиво.
Раздосадованный вздох сдержать не получается.
Юнги отвлекается, принимаясь чистить зубы и попутно нашаривая некоторые средства для снятия макияжа, потому что привычный почти чёрный смоки-айс вокруг обоих глаз водой не смывается. Собственно, поэтому он всё ещё держится на отлично.
Даже спустя почти сутки после нанесения. Насыщенные всяким разным сутки.
Красноватые брови не теряют цвета, а тон уже канул в небытие под душем, так что особо заморачиваться не приходится. Смотреть на себя без косметики весьма неприятно…
Юнги чувствует себя голым.
Но вытирает полотенцем остатки влаги, сушит непослушные волосы и выходит из ванной, планируя предстать перед гибридом по ощущениям абсолютно незащищённым.
Что ж, самое страшное всё равно совсем другое.
И перестать об этом думать не выходит, даже выходя на улицу и ёжась от ночной прохлады, хоть мысли на какой-то миг перекочёвывают к забытой у входной двери сумке.
Там верх спортивного костюма — тёмно-фиолетовая тонкая кофта на замке. Да там вообще всё! Не считая телефона, который привычно оттягивает карман штанов… Забавно.
***
А вот скрестись под дверью отнюдь не весело.
Запах выдаёт присутствие владельца, но тот стойко игнорирует все попытки Юнги попасть внутрь. Уговоры безуспешны ещё и потому, что слова не клеятся в цельную кучу.
А сделать уже хоть что-то просто жизненно необходимо.
Сколько проходит времени прежде, чем Чонгук, смиловавшись, отпирает замок и оказывается на пороге, распахивая дверь, сказать затруднительно. Но это окончательно выбивает почву из-под ног. В частности из-за того, что он несколько мгновений буравит его по-прежнему открытым
хищным взглядом. Внутренний альфа опасливо ворочается…
Молчание затягивается.
Юнги лишь отчётливо ощущает, как сильно давит чужая аура, совсем теряясь в мыслях и неловко переступая с ноги на ногу. Теперь мурашки бегают не только от холода.
— Ты замёрз, — выдаёт Чонгук.
И это даже не «что ты тут забыл?», на которое он рассчитывал.
— Я… — глаза падают к ногам. — Дай мне второй шанс, — на грани слышимости.
Уши дёргаются, хвост тоже. Глаза пригвождают к месту, но сам хозяин квартиры — который, господи прости, в одних штанах — отступает в сторону, приглашая войти.
Юнги на негнущихся ногах переступает порог и несмело отступает ближе к стене.
Вообще-то, чтобы можно быть закрыть дверь, но выглядит это наверняка очень красноречиво. Он ведь реально выглядит пугливым зверьком, которого хищник загнал в ловушку и вот-вот безжалостно слопает, да? Довольно глупым зверьком, стоит отметить.
Чонгук проворачивает замок и поворачивается лицом к лицу, складывая руки на груди. Сверлит тяжёлым взглядом. Настолько, что хочется расчесать себе всю кожу.
— Объясниться не желаешь? — всё же спрашивает он, пытливо выгибая бровь.
Глаза мечутся по прихожей. Альфа внутри мечется от неоднозначных ощущений.
— Я растянул себя, — выпаливает на выдохе, словно в прорубь прыгает, — для тебя.
Добивает контрольным. У гибрида мельтешащий из стороны в сторону хвост вмиг застывает, а глаза становятся полностью чёрными из-за расширившихся зрачков. Юнги бы даже сказал невменяемыми, если бы смог продолжить — или начать — связно говорить.
Эта пауза особенно ощутимо давит на всё естество.
Тело начинает невольно дрожать. Такое чувство, будто даже стены давят… Да и кислород исчезает с рекордной скоростью, словно его спешно выкачивают из комнаты.
— Повтори, — то ли хрипит, то ли шипит Чонгук, вынуждая зажмуриться.
— Я подготовился, — походит больше на писк, не смотря на низкий от природы голос.
Юнги сжимает руки в кулаки и приподнимает плечи в защитном жесте.
Чего таить — пиздецки страшно.
Со стороны слышится продолжительный вздох. Запах завязывается ещё туже. И его собственный запах гибрид тоже наверняка прекрасно ощущает своим острым нюхом… От этого окатывает волной стыда, потому что все чувствительные рецепторы стопроцентно улавливают совершенно неуместное возбуждение, от которого начинает мелко колотить.
Чёрт возьми, да Юнги, даже прикладывая все усилия, не мог добавить хоть толику приятных впечатлений, а тут на ровном месте член твердеет.
Всего лишь от присутствия.
Чонгук отмирает, делая шаг ближе, из-за чего приходится открыть веки. Он громко сглатывает явно вязкую слюну и с силой сдавливает челюсть. На дёрнувшемся от данного движения кадыке спотыкаются неугомонные глаза. Там свежая метка.
На его шее метка.
Метка, которую оставил Юнги собственными зубами.
Расстояние медленно исчезает. Тело само по себе отступает, в итоге оказываясь вплотную к стене.
Юнги это не контролирует. Он лишь надрывно выдыхает и сжимается весь, пытаясь отвлечься от кульбитов своего сердца. Над пупком стягивается тугой узел, а знакомое, нарастающее напряжение, немилосердно концентрируется в паху и от этого…
Хочется скулить.
Что он себе в кои то веки хоть немножко, но позволяет — когда Чонгук отрезает все пути отступления, скользя одной рукой на спину и опираясь на предплечье другой у пылающего жаром лица. Глаза вновь боязно закрываются. Шумящая в ушах от скорости пульса кровь мешает ориентироваться на слух, но позволяет понять, что его беспардонно обнюхивают в доли секунды. Хотя бы потому, что альфа в этот раз ведёт носом от изгиба плеча до виска вполне ощутимо — буквально вырисовывает кончиком траекторию по коже, пуская разряды тока по всему телу. А ещё он залазит ладонью под футболку…
И Юнги вздрагивает от оцарапавших поясницу коготков, через силу вдыхая.
От близости кружится голова. От сиплого откровения на самое ушко тем более:
— Ты так ахуенно вкусно пахнешь, когда возбуждён, — и коленки подкашиваются.
Так что Чонгук буквально вжимает его всем телом в твёрдую поверхность. Холод стены резко контрастирует с горячей кожей даже через одежду. Становится невыносимо душно. Становится не до излишних размышлений, когда чужой язык мокро скользит от основания шеи к уголку губ через линию челюсти и напрашивается сходу внутрь между.
Юнги послушно открывает рот, позволяя себя такого безвольного целовать.
Целовать жадно и глубоко, царапая острыми клыками до выступающей крови и вылизывая буквально всё, к чему можно дотянуться. Поспевать тут просто не возможно.
Теряясь вплоть до незнания, кто он или где он, Юнги упускает момент, когда вдруг оказывается на руках, цепляясь рукой за плечи, вплетая пальцы другой в волосы и крепко сжимая бока коленками. Лёгкие горят от нехватки воздуха, так что он негромко мычит в поцелуй, побуждая оторваться, и подставляет призывно шею, тут же откидывая голову.
Чонгук улавливает немую просьбу, нещадно осыпая нежную кожу лаской.
И в какой-то момент относит отвлечённого страстными прикосновениями Юнги в спальню, не упуская шанса помять его задницу. Опускает бережно на кровать. Нависает сверху, придавливает всем весом, чуть отстраняется, задирая футболку до груди, чтобы сместить поцелуи под ключицы и начать выцеловывать набухающие от этого соски…
Почему он разрывает эту мешающуюся футболку, в какой момент Чонгук остаётся без спортивок или откуда у него смазка Юнги понятия не имеет. Он немного приходит в себя только из-за того, что ткань нетерпеливо раздирается когтями. И вот толку-то, а?
Всё равно приходится приподняться, убирая клочья куда-то ближе к краю постели.
А как же вовремя включается соображалка! Вот ему
крайне необходимо отчётливо осознать, что штаны вместе с бельём спускают, призывая поднять таз и расцепить ноги.
Ладони в едкой нерешительности ползут по мускулистой груди, но избавиться от последних элементов одежды Юнги всё же позволяет. Лишь губу прикусывает, бросая вниз затравленный взгляд. М-да, размерчик что надо. И как это впихнуть себе в задницу?
— Спокойнее, — между вдохами шепчет Чонгук, возвращаясь обратно, но не прижимаясь вплотную, а лишь опускаясь сверху, и целует на этот раз гораздо медленнее, без языка.
Отстраняясь, он со щемящей где-то под рёбрами нежностью оглаживает щёку и бедро с внешней стороны. Тормозит, чтобы дать обоим чуток отдышаться, чтобы
просто полюбоваться телом в своих руках. А Юнги от такого совсем размазывает по кровати…
— Я не позволю тебе отступить, — пугает до усрачки, вынуждая мигом подобраться и насторожиться, — хоть умоляй меня, не остановлюсь, — до жути спокойным тоном, всё так же невесомо водя ладонями по гусиной коже, — но притормозить смогу в любой момент, — хоть что-то, да? — если тебе понадобиться больше времени свыкнуться.
Не более. Теперь один вариант — возможность всего лишь отстрочить неизбежное.
Получив едва заметный кивок, Чонгук выдвигает предложение:
— Я просто потрусь, ладно? —
уже сбавляя обороты. — Чтобы для начала ты привык хотя бы к тому, что я настолько близко, — он без резких движений укладывается за спиной и помогает повернуться на бок, направляя руками без словесных указаний.
Юнги балансирует на грани… чего-то. Просто балансирует на грани.
А ещё он действительно благодарен резко спавшей спешке, потому что чувствует не только спиной широкую грудь или кубики пресса, но и поясницей — кое-что ниже.
Чонгук целует плечи, спускается на лопатки, сам сползает по постели порядком ниже, заставляя буквально оцепенеть от ужаса... Он максимально осторожно распределяет смазку между ягодиц, будоража наличием когтей в таком ранимом месте, и по-кошачьи вылизывает холку, поднимая мелкие волоски. Юнги ёжится от щекотки, отмирая.
Это отвлекает совсем немного. Расслабиться всё равно больше не получается.
Но гибриду, будто бы вообще отбивает возбуждение, судя по столь медленным действиям. Даже просить не приходится — схватывает на лету, перестраивая планы:
— Межбедренный, — предупреждает, тем не менее скользя головкой от самой поясницы.
Кровь в жилах стынет — Юнги теперь дышит так надрывно не из-за страсти, а от страха. Сжимает край подушки рядом с лицом в руке, сводит плотнее колени… И гнётся в спине, сильнее выпячивая задницу для большего удобства. Чонгук опирается на ладони по бокам от него, с оттяжкой двигает тазом, раз за разом раздражая кожу у паха,
наблюдает.
За всем и сразу.
Как он держится — один дьявол знает. Проверять выдержку как-то желания не возникает, но и перестать так откровенно враждебно реагировать на касания не выходит.
Через считанные минуты толчки становятся быстрее, а Юнги приходится разжать кулак и вывернуться в неудобную позу, чтобы предоставить доступ к поцелую, обнимая наклонившегося гибрида за шею. Губы тоже сталкиваются с ощутимым нажимом. Совсем скоро начинает даже слюна стекать под подбородок. В частности потому, что колом стоящий член всё чаще проходится не между бёдер, а между ягодиц к стиснутым бёдрам.
Возбуждение по-прежнему гуляет в теле, но плоть обмякает от стресса.
А если точнее, то от беснующегося внутреннего альфы, которому отчего-то именно
в данный момент приспичило вылезти наружу и ощетиниться перед другим альфой.
Юнги нащупывает бутылёк, чуть прикусывая нижнюю губу прежде, чем отвернуть голову и уйти от настырного языка. Он нащупывает интуитивно тонкий лёд в силе воли Чонгука, добавляет смазки, в том числе сразу пальцами внутрь, и говорит, глядя в глаза:
— Давай дальше, — а там, на дне зрачков, сплошной пожар отражается.
И Чонгук ведь реально упускает момент с презервативом, упускает изменившееся состояние, устраивается комфортнее, позволяет пару раз пройтись скользкой ладонью по члену и фиксирует чужой таз, придавливая к кровати, чтобы хотя бы приставить головку.
Медлит, что позволяет резко нахлынувшей волне колючек отступить.
Водит носом по загривку, так что тяжелое, надрывное дыхание оседает на шеи с бешено бьющейся жилкой, проталкивает колено между ног, царапает внешнюю сторону бедра от слишком явно бурлящих эмоций, действует почти инстинктивно… Но силой не берёт. Юнги чувствует значительно больше давления и в последней момент дёргается вперёд, а он… вот так просто позволяет уйти от проникновения. Замирает только тут же.
Чонгук наверняка ощущает, насколько сильно его колотит, вылавливает перемену настроя в феромонах и очухивается от наваждения, успокаивающе ведя хвостом по ноге.
Юнги даже успевает отдышаться, словно после марафона по бегу, силком мышцы расслабить и вернуться в исходную позу, прижимаясь кожа к коже, пока он бездействует.
— У меня остался ошейник, — неожиданно, хоть и негромко, вынуждает вздрогнуть. — С альфами наловчились справляться, подавляя их сущность. Тогда без разницы ты или тебя…
— Я согласен, — вырывается
уверенное отчаянное.
И грешные души, как же хорошо, что не нужно смотреть друг на друга.
— Ты не дослушал, — недовольно припечатывает Чонгук, прижимаясь губами к плечу.
А что там слушать? Как это работает? Почему такая хрень до сих пор хранится?
— Нацепи этот блядский ошейник на меня…
— Я предлагаю вновь воспользоваться им, — куда громче. — Ты неправильно понял, ибо я предлагаю надеть его на себя, чтобы тебе было легче, — давит не только тоном, но и феромонами, не позволяя больше перебивать. —
Ты рычишь, потому что чуешь альфу.
Стоп. Юнги… рычит? И сам того не осознаёт?
Вот те на! Приехали. А ведь он думал, что ещё контролирует свою сущность.
Это обескураживает и Чонгук понимающе умолкает, оглаживая выпирающие рёбра.
— Раз мы оба готовы пойти на подобные жертвы, — мелко сглатывая и немного унимая вибрирующие связки, отвечает Юнги, — предлагаю всё же свою кандидатуру, — голос подводит, так что он спешит исправиться: — я, безусловно, благодарен, но…
тебе нужнее.
Гибрид молчит некоторое время, раздумывая. Прокладывает дорожку невесомых поцелуев к уху, цепляя клыком серёжку и оттягивая ту до желания почесаться. В итоге…
— Это пиздецки больно, — предупреждает, предоставляя выбор.
Не уламывает, не умалчивает. Говорит как есть и никак не давит, тоже насколько это возможно подавляя в себе альфу, чтобы в комнате поубавилось доминантных ноток.
У него стоит. У Юнги уже нет.
Он справляется с собой на ура даже во время гона, а Юнги… Только согласно мычит, якобы понял принял, в конец сникая от неудавшегося секса. Ему всё ещё претит.
А Чонгук, даже если грозился поступать с точностью да наоборот, успешно борется с собственной природой, лишь бы улавливать не озвученные намёки и вовремя давать по тормозам. Пусть его об этом не просят, пусть могут перетерпеть, пусть согласны
вот так.
Тем не менее он принимает ответ — показательно перелезает через застывшую тушку, хотя можно было достать всё ту же сумку из-под кровати с другой стороны, и садится на краю постели, подогнув под себя одну ногу, с зажатым в ладони ошейником.
Юнги поднимается, уже чувствуя себя насильно выебанным, хоть его даже не попытались натянуть на член второй раз подряд, беспрепятственно выпуская из рук.
— Тебя немного, — запинается, подбирая слова, — поломает.
Ещё одно предупреждение. Звучит далеко не обнадёживающее. Юнги кивает.
— Какими ушами ты слышишь? — задаёт он вопрос на отвлечённую тему, пододвигаясь ближе, зависая взглядом на дёргающихся котячьих и ненадолго сбивая Чонгука с толку.
— Когда как, — всё же отзывается, позволяя осмотреть инородную вещицу на потянутой ладони. — Я могу переключаться, — выглядит не так уж устрашающе, только мелкий ключик, вставленный сейчас в замочную скважину, заочно напрягает. — Что-то вроде двух режимов: человек и кот. От этого зависит острота слуха, к слову…
Он по-доброму хмыкает, отрываясь от разглядывания ошейника и на пару секунд клыкасто улыбаясь. Юнги смотрит в ответ и невольно зависает на открывшейся картине взглядом, неловко сминая пальцами простынь. Ещё один вопрос «с каких пор отсутствует одеяло» тоже остаётся без ответа. Вроде, с самого начала? Да уж, провтыкал как-то…
Гибрид пользуется моментом его раздумий, опирается на колени и пододвигается ближе, чтобы застегнуть на шее ремешок, после чего массирует затылок, выпрашивая зрительный контакт, а получив внимание, жмётся к губам, но вместо расслабленного поцелуя проворачивает ключ в ошейнике — отвлекающий манёвр работает на ура.
Юнги просто прошибает. Да так, что рот приоткрывается в немом вскрике…
Возможно, он даже теряет ненадолго сознание, потому что следующее, что удаётся чётко осознать — его уложили на спину и сейчас увлечённо вылизывают в районе паха.
Юнги эту катавасию боли, дискомфорта, колючего жжения и-и-и… описывать не берётся, вместо этого промаргиваясь от выступивших слёз. Резко. Метко. Точно под дых.
Даже толком распробовать не удалось — предусмотрительно отрубился.
А хорошо это или плохо — уж не ему судить. По крайней мере не тогда, когда его уже полувставший член перекатывают, словно конфету на языке, увлечённо обсасывая.
Пальцы почти вслепую зарываются в волосы между ушей, из-за чего Чонгук тут же отстраняется, облизываясь, устанавливает зрительный контакт и странно хмыкает прежде, чем заставить мир вновь пошатнуться, резко переворачивая на живот под негромкое:
— Ты у меня такой хороший мальчик, — с урчащими нотками, — тебя нужно наградить.
Юнги подавляет ком в горле, так что не успевает ничего уточнить до того, как оказывается в колено-локтевой с держащими за бёдра ладонями и языком между ягодиц.
Что удивительно — он потерян, но возбуждается.
И совсем не чувствует альфу.
Ни своего собственного, ни природную сущность гибрида. Будто бы разом все чувства отбило и органы отказали. Только сладковатый запах приятно обволакивает.
И чему поражаться больше — тому, что поцелуи от копчика до мошонки до одури приятны, или тому, что даже при явном доминировании со стороны ни одна клеточка не противится — не ясно. Но и выяснять не требуется, ведь все мысли выбиваются из головы ровно в тот момент, когда половинки разводят шире, а кончик языка толкается
внутрь.
Мать честная…
Это настолько пошло и горячо, что сдержать поражённый выдох не получается.
Чонгук мычит, пуская вибрацию, что разбегается по коже мурашками, засасывает края в рот, игриво покусывая их зубами, и, не брезгуя вкусом смазки, ритмично входит языком, вылизывая изнутри и раздвигая не так давно достаточно разработанные стенки.
Долго, правда, не возится.
Доводит только до бесконтрольно дрожащих ног, неосознанных движений тазом навстречу и несдержанных — особенно звучные срываются от довольного урчания, что пускает и вибрацию внутри, и мурашки снаружи — выдохов на грани стонов. Всего-то.
Холодная жижа прямо с бутылька заставляет вздрогнуть, отшатнувшись вперёд, но Юнги не позволяют распластаться, крепко перехватывая поперёк живота. И на этот раз, когда чужое возбуждение в полной боевой готовности настойчиво трётся между ягодиц, никакой катастрофы не ощущается. Он лишь мысленно уговаривает себя расслабиться.
Просто потому что может быть чисто физически больно.
Но Чонгук отвлекает более основательно — рассыпает поцелуи по татуированной спине, мнёт до неожиданных мурашек талию, царапая возле тазовых косточек когтями, и просит-приказывает пиздецки смущающую вещь, выбивая остатки кислорода из лёгких:
— Раскрой себя, — а руки ведь тут же послушно тянутся назад, лишая более-менее твёрдой опоры, чтобы развести половинки. — Покажи, как сильно ты хочешь меня. Ты ведь хочешь, м-м? — кончик носа на глубоком вдохе скользит вдоль позвоночника, а Юнги елозит лбом по подушке, утвердительно мотая (или хотя бы пытаясь) головой, и спасибо всем существующим богам, что этого достаточно. — Могу я...? — уточняет в последний раз, сильнее надавливая головкой на анус и прекращая движение бёдрами.
— Д-да, — голос ломается, подводит, но большего не надо.
Чонгук мучительно медленно, одним слитным рывком входит внутрь.
— Блять, — звучит поломано, слетает ещё где-то на трети.
И Юнги в тот момент кажется, что член у него бесконечный.
— Всё, всё, тихо, — сорванным шёпотом успокаивает гибрид, утыкаясь лбом между лопаток и поглаживая подушечками больших пальцев напряжённую спину.
Какими молитвами он держит себя в узде — хрен поймёшь.
Но очень плавно подаётся обратно Чонгук только с разрешения спустя добрые две минуты абсолютного бездействия. И даже выпрямляясь, продолжает раскачиваться на эти же несколько сантиметров. Пока не предлагает следующее условие, обозначая границы:
— Как только уберёшь руки, я перестану сдерживаться.
А Юнги берёт да тут же убирает. Даже если всё ещё достаточно дискомфортно.
До сознания долетает судорожный выдох, но никаких уговоров или уточнений.
И хотя толчки становятся уже больше похожими на полноценные, Чонгук с цепи не срывается, только завидев позволение — вместо этого наращивает и мощь, и амплитуду, и скорость, и резкость, и вообще всё, входя во вкус, постепенно. Без вреда для партнёра.
Который воздух глотает мелкими порциями, жмурится до звёздочек перед глазами и спину прогибает до неприятного натяжения мышц, лишь бы получить ещё. Чего ещё?
— Ещё, — просто де-факто, без понимания, что именно вопрошается.
Чонгук это ещё, к огромному удивлению, даёт — меняет угол и одним идентичным толчком захлопывает крышку гроба. Юнги стонет. Запрокидывает голову, цепляется за постельное и лихорадочно дрожит от удовольствия, беззастенчиво подвиливая задницей.
Подаётся, поддаётся, подстраивается… Но всё равно улетает от кайфа.
Чонгук дышит шумно, наваливается сильнее, придавливает к кровати… Оставляет следы то от губ, моментально краснеющие, то от зубов, простреливающие мимолётными укольчиками боли, и непозволительно быстро доводит до края, вынуждая громко стонать своё имя в перерывах между толчками, от которых коленки разъезжаются в стороны.
И если б не держал — Юнги уже упал бы.
Он собственных конечностей не чувствует. Только нечто приятно разливающееся внутри — и в грудной клетке, и внизу живота, и под кожей по всему телу. Ощущается оно так, словно нет этого самого тела, а вместо него — сплошной комок воспалённых нервов.
Чонгук тоже на пределе — стенки начинает покалывать от большего натяжения.
Блядство… То есть это
вот так он ощущал вчера его набухающий узел?
Мысль мелькает в голове и тут же испаряется, потому что руки в один момент разбредаются кто куда — левая скручивает сосок, перехватывая по торсу, а правая тут же ложится на истекающий член, подстраиваясь под точные толчки по простате сзади.
Чонгук как чувствует, потому что оргазм накрывает практически одновременно.
Правда, Юнги до этого успевает уловить, как пульсирует плоть, пока он кончает глубоко внутрь, и ощущает, как выступают слёзы то ли от того, что его натягивают на узел, то ли от того, что гибрид не менее больно вгрызается в загривок над ошейником.
Своеобразно мстит, тоже одаривая меткой.
Только вот Чонгук кусает, прорывая кожу клыками, просто потому что хочется, а у него вчера особого выбора не было. Как и желания, собственно. Но это всё быстро летит в дальний угол, ибо с разницей в считанные секунды тело скручивает взрывной волной.
Юнги закатывает глаза, выпадая из собственного сознания и тела заодно. А ещё, кажется, срывает голос от того, насколько заливисто стонет, заканчивая на высокой ноте.
Метка — это знак принадлежности.
Подтверждение отношений с серьёзными намерениями или уже брачных уз — в том случае, когда укус достаточно сильный для образования шрама на всю жизнь.
Метка — это не просто царапина по неосторожности.
Это не просто укус, который сходит за несколько дней.
Такие заживают неделями, месяцами, годами. Такие скрывать невозможно, потому что они связывают с тем, кто отпечатался на коже, чтобы и внутри, и снаружи… Хоть на глаза никому не показывайся — определят занятость сразу же. А запах сколько держится после сцепок! Тоже ведь неделями… И тоже ведь скрыть его практически нереально.
Особенно, если альфа покрывает во время гона.
Особенно, если
ты принимаешь этот грёбанный узел.
С ума сойти.
Чонгук кое-как переворачивает обоих, придерживая размазанное тело, принимает полулежачее положение, опираясь на спинку кровати, и обнимает со спины, переставая двигаться в попытке восстановить умершее дыхание. Его член всё ещё внутри и всё ещё пульсирует. Объяснять другому альфе, что придётся задержаться на узле какое-то время нет нужды, а вот оглаживать живот, отвлекая от дискомфортных ощущений приходится.
Просто потому что это оказывается для первого раза перебор.
Юнги приглушенно хнычет, цепляясь за его предплечья от безысходности — что по размеру слишком распирает, что по чувствительности чересчур много стимуляции.
Благо, не поддающаяся реанимации футболка пригодилась, чтобы предотвратить засыхание спермы. Как только в момент пика додумался нащупать, подставляя под бёдра?
Или это в сравнении кое-кто другой тут крайне туго соображает?
А, может, всему виной специфический ошейник?
— На самом деле адски хуево, когда его снимаешь, — слегка задумчиво говорит Чонгук в ответ на озвученное таким же осипшим-охрипшим голосом вслух. — Вот именно, что ты сейчас не соображаешь и не можешь понять размер катастрофы. Как только лишишься оков, подавляющих в корне всё твоё естество, осознаешь, что до этого были цветочки…
Где-то между строк теряется сожаление о невысказанном третьем предупреждении.
— Я могу заранее попросить компенсацию? — интересуется сквозь низкий смех, начиная потихоньку приходить в себя, и елозит затылком по любезно подставленному плечу.
Гибрид призывно мычит, но с вопросом его Юнги опережает, добавляя:
— Давай встречаться? — глаза упираются в потолок в ожидании вердикта.
Самое то спрашивать подобное, когда нет возможности даже отодвинуться.
Нет, серьёзно. Откуда только смелости набралось?
А Чонгук думает недолго, практически сразу протяжно угукает и прячет улыбку в изгибе чужой шеи — кожей чувствуется, как сильно растянуты уголки распухших губ.
— Будем считать, что мы начали состоять в отношениях в тот момент, когда я застегнул на тебе ошейник, — негромко, довольно, вызывая смешок. — А что? Символично же.
— Моя золотая рыбка, — беззвучно почти что, одними лишь губами, но Чонгук всё равно улавливает, считая нужным пробурчать в ответ от нагрянувшего неожиданно смущения:
— Тогда ты — адепт эпатажа, — и Юнги ничего не может с собой поделать, когда тоже расплывается в счастливой улыбке, прикрывая удовлетворённо глаза.
— Почему это? — звучит тише и с заминкой.
Он всё же уточняет, хотя и так понятно, откуда прозвище, так как продолжать этот незамысловатый разговор в разнеживших объятиях хочется даже сильнее, чем спать.
— Просто потому что, — отзывается Чонгук, принимаясь зализывать свою метку.
— Почему? — крайним шёпотом, на выдохе.
— Потому что ты ходячий эпатаж, — сдаётся, тычась носом во взмокшие волосы. — Само его олицетворение, знаешь? А в тандеме со мной, — проседает интригующая пауза, но продолжения не следует, так что это становится якобы весомым аргументом и гибрид возвращается к предельно важному занятию, мурлыкая тихонечко от удовлетворения.
Не так романтично, как хотелось бы… Но романтики у них будет ещё с лихвой. И неловкостей, и недопониманий с недоразумениями тоже. Уж почему-то в этом Юнги уверен на все сто. А уже сейчас есть умиротворённое единение, переплетённые пальцы и поднимающийся рассвет — неплотно зашторенное окно охотно пропускает игривые, едва тёплые лучики света и солнце первым делом трепетно касается двух вымотанных альф.
