this is what hollows [то, что опустошает]

      Натаниэль получает ответное сообщение от Жана в четверг, он просыпается от того, что его телефон вибрирует в четыре утра:       Fils de pute.       Несмотря на истощение, Натаниэль ухмыляется, останавливая себя от ответа. Он хочет сказать Жану, чтобы тот не оскорблял его мать. Это такой ожидаемый ответ Жана, что он испытывает искушение ответить тем же. Однако это до боли знакомое чувство опасно, и ему нужно похоронить его.       Натаниэль удаляет диалог. Он не может оставить улики.       Джейкоб ворочается на койке. Он спит очень чутко, почти так же, как Натаниэль. Такая привычка не появляется просто так, и он задается вопросом, что произошло в прошлом нападающего. Пережевывая эту мысль, Натаниэль прячет телефон под подушку и снова засыпает.       Он просыпается в тишине в пустой комнате. Дрожь сотрясает его тело — это остаток кошмара, холодная вода, все еще цепляющаяся за его подсознание, капающая в легкие. Он закрывает глаза и берет себя в руки, а затем скатывается с кровати. Сейчас девять. Джейкоб и Мэтт уже ушли на занятия, но последний вернется через полчаса. Натаниэль уже запомнил, когда уходят и приходят его временные соседи. Он не оставался один более двух часов и был благодарен за это.       Он почти на полпути к своей цели, на полпути к возможности уйти. Натаниэль гостил у Лис три с половиной недели, и это было… Он не мог сказать, что это было весело, но это было занятно. Но он готов уйти. Это не его дом и никогда им не будет. Здесь нет ниши, куда бы он мог вписаться, он жаждет занять свое место. Даже если Эвермор не был ничем иным, но он точно знал, кто он такой и где его место.       Взяв одежду, Натаниэль запирается в ванной и принимает горячий душ, чтобы стереть из памяти последние отголоски кошмара. Он одет только в спортивные штаны, когда его взгляд цепляется за размытое очертание фигуры в зеркале. Натаниэль берет свою скомканную футболку, чтобы вытереть запотевшее зеркало, встречая собственный пристальный взгляд. Иногда его глаза более отрезвляющие, чем шрамы.       Натаниэль смотрит на свое тело. Синяки на его шее остались воспоминаниями, грязное желтое пятно исчезло несколько дней назад. На его плечах старые шрамы — уродливая линия с зазубринами и полу железный отпечаток — и два новых от Рико. Натаниэль берет ножницы из аптечки. Новые шрамы розовые, сморщенные и нежные. Один длинный и неглубокий, второй круглый и глубокий. Они оба почти зажили. Натаниэль срезает швы.       Внизу больше разрезов и стежков. Какие-то он вырезает, какие-то оставляет. Натаниэль знает, что глубокие раны на его туловище еще не зажили, но ему надоели швы — он избавляется от всего, что может.       Чувство облегчения накрывает, когда большинство швов снято, кожа больше не натягивается при движении. Он не надевает футболку, собираясь вернуться в комнату бросить ее на кровать и взять телефон. Он останавливается на пороге.       Эндрю стоит у изножья кровати Натаниэля, небрежно прислонившись спиной к раме, скрестив лодыжки и уткнувшись носом в телефон. Он поднимает палец, молча приказывая ему ждать, пока он закончит с делами. Натаниэль не собирается отказываться от такой возможности. — У тебя есть привычка вламываться в чужие комнаты? — спрашивает он, протискиваясь мимо Эндрю. — Почему ты здесь? Разве ты не должен быть рядом с нюней и защищать его? — произнося эти слова он вспомнил, что слышал вчера: Кевин посещает физиотерапевта — в понедельник ему сняли гипс.       Натаниэль бросает футболку на кровать и тянется к телефону. Он хмуро смотрит на пустое место, где он оставил его. — А я-то думал, что ты умеешь следовать указаниям, — говорит блондин. Натаниэль поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эндрю безразлично смотрит на него, пряча телефон в карман. Натаниэль некоторое время смотрит на очертание телефона, прежде чем закатить глаза и издать раздраженный вздох. — Я не Кевин, — отвечает он, выходя из комнаты на кухню в поисках еды.       Эндрю смеется, шагая позади Натаниэля. — О нет, я никогда не совершу этой ошибки. Вы с Кевином совсем не один и тот же человек, — Нил открывает холодильник, и Эндрю опирается на руки, чтобы сесть на стойку. — Может поэтому ты интересен.       Натаниэль напрягается, держа в руках миску с нарезанными фруктами. Интересный — совсем не то, каким он хочет казаться в глазах вратаря. — Ой? — все, что говорит он, беря фрукты из холодильника и закрывая дверцу — может быть слишком резко, потому что бутылки гремят внутри. Это первый раз, когда они с Эндрю остаются наедине после Колумбии, и от беспокойства желудок Натаниэля сжимается. — Перестань паниковать, жертва, — говорит Эндрю, вытаскивая телефон, когда тот вибрирует в кармане. Он проверяет экран, прежде чем снова засунуть его обратно. Натаниэль изучает очертание телефона и смотрит на другой карман — его взгляд сужается. Эндрю не дает ему думать об этом. — Я просто пытаюсь тебя понять.       Ответ Натаниэля мгновенный: — Снова собираешься накачать меня наркотиками? — он не может сдержать яд в тоне и свой острый язык. Он кладет в рот ломтик фрукта, пытаясь сдержать гнев. Он не хочет связываться с Эндрю, когда тот под кайфом и его мотивы не понятны.       Эндрю щелкает пальцами. — Ты сказал, что мне не нужно было накачивать тебя наркотиками, чтобы ты открыл рот. Я очень надеюсь, что ты не солгал мне, — Натаниэль наклоняет голову и ничего не говорит. Если в разговоре был смысл, пусть Эндрю дойдет до него побыстрее. Вратарь сверкает злобной ухмылкой, более веселой, чем требует ситуация. — Правда за правду, а? Услуга за услугу. Ты скажешь мне то, что я хочу знать, а я скажу тебе то, что ты спросишь. Туда-сюда, пока я не скажу, что все кончено.       Натаниэль запихивает очередную дольку в рот. Она переспелая, но не до такой степени, чтобы быть вяжущей. Он медленно жует, давая себе время подумать над предложением. Он не стесняется своего прошлого. Он всегда может воздвигнуть стену против болезненных воспоминаний или отказаться отвечать, если Эндрю затронет слишком щекотливую тему. — Ладно, какие правила? — Их нет. — Отлично. Кто первый?       Эта ужасная улыбка снова появляется на лице Эндрю. Его ноги, свисающие с стойки, начинают двигаться. Это детское движение каким-то образом делает его веселье еще более убийственным. — Я начну, идиот, — Натаниэль проходит через кухню, становясь напротив, опираясь на кухонный гарнитур, прищуренные глаза Эндрю преследуют его. — Что между тобой и Кевином? — Снова? — Натаниэль берет еще один фрукт, надеясь успокоить скручивающийся желудок. Он почти ничего не помнит о ночи в Колумбии, но ясно знал, что Эндрю задавал ему похожий вопрос. — Какое тебе дело? Он натурал, так что с ним ты ничего не добьешься. — Просто ответь на вопрос, придурок, — позвоночник Эндрю напрягается, а плечи поднимаются всего на несколько секунд, прежде чем таблетки затмевают его гнев головокружительной улыбкой. — Теперь между нами нет ничего кроме проступков и предательства, — его губы кривятся, когда он говорит.       Эндрю смеется, запрокинув голову и крепко вцепившись пальцами в край столешницы. Он звучит так же безумно, как и в последний раз, который помнит Натаниэль. — На этот раз без драмы.       Натаниэль разочарованно вскидывает руки и отталкивается от стойки. — Я не знаю, — он чувствует много значений за тоном Эндрю, поэтому сразу впадает в ярость. Он делает шаг и запускает руку в волосы, немного грубо отставляя тарелку с фруктами, но он хотя бы не швырнул её в другой конец комнаты. — Когда мы были моложе, мы были практически братьями — мы вдвоем и Рико. Мы были группой из трех человек, мы были очень близки. Когда мне было двенадцать, пришел Жан, и вдруг резко возникли Кевин и Рико, Жан и я. Рико не хотел делиться своей свитой, несмотря на то что заклеймил Жана частью идеального состава. Мы с Кевином были все еще близки, но уже не так, как раньше, по-другому. Я все время был с Жаном, Кевин же был с Рико. Мы были вместе только на корте. А потом…       Натаниэль смотрит в гостиную. Он не хочет подставлять спину Эндрю, но он также не хочет, чтобы его выражение лица было прочтено. Он испытывает противоречивые чувства по поводу разговора с Миньярдом. Его тирания над своими монстрами, заставляет Натаниэля вспоминать о Рико, хотя в Эндрю есть что-то, кардинально отличающееся от того ублюдка. Он думает, что это решение принято из-за некоторых мелочей, которые можно увидеть только когда Эндрю трезв. Маниакальная улыбка вратаря вызывает у него мурашки по коже, но в его трезвой апатии есть что-то, что позволяет Натаниэлю с небольшой долей доверия отвернуться. — А что потом? — подталкивает Эндрю. — А потом этот мудак убежал! — рявкает Натаниэль. — Он пришел и увидел меня в ту ночь в комнате для снаряжения, когда я чистил ракетку. Он просто сказал, что сожалеет, что ему «очень, очень жаль», — яд разъедает его язык. Ему все равно. — Рико знал — он всегда знал, — что я был последним, кто видел Кевина. Он чуть не сломал мне руку. Тецудзи остановил его, хотя я не знаю почему. В последующие дни я искренне желал, чтобы он сделал это или просто убил меня, — Натаниэль стряхивает остатки гнева с кончиков пальцев и тяжело вздыхает, откидывая голову назад и закрывая глаза.       Тишина между ними мирная, неторопливая. Он все еще ощущает присутствие Эндрю, но Натаниэля не раздражает это, даже когда его спина открыта. Если бы вратарь хотел сделать с ним что-то, это случилось бы еще в Колумбии. На этом его доверие к Миньярду заканчивается, но Натаниэль уверен, что Эндрю не собирается его насиловать. — Значит, ты не лгал, — говорит Эндрю как раз в тот момент, когда тишина начинает раздражать.       Значит Натаниэль был прав, предположив, что они обсуждали это. — Какого черта я должен лгать? — Что ж, извини меня, блять, за то, что я не сразу предположил, что ты чертова святоша.       Натаниэль открывает глаза и какое-то время смотрит в потолок. Ему не терпится вступить в спор с Эндрю, но на данный момент он не может позволить этой части себя взять верх. Как ни странно, он не хочет драться с ним. — Почему ты отказываешься от лекарств, когда играешь? Зачем идти на такой риск, учитывая последствия?       Эндрю смеется, и этого звука хватает, чтобы Натаниэль обернулся. Он видит, как Миньярд тычет пальцем в его сторону. — О, Натаниэль. Ты очень занимательный. Я не думал, что ты заметил, если бы у тебя случилась паническая атака еще до окончания первой четверти, — Натаниэль напрягается, а Эндрю упирается руками в стойку и наклоняется вперед. Между ними вся кухня, но Натаниэль делает шаг назад, вжимаясь спиной в стойку. — Скажи мне, Натаниэль, — говорит Эндрю. Он спрыгивает со стойки и подходит ближе. — Знаешь, каково это — быть всё время счастливым? Даже когда я в ярости, мое тело предает меня, наркотики уносят меня все вверх и вверх, выше, чем чертовы облака, — он смеется, останавливаясь на расстоянии чуть больше вытянутой руки. — Мне плевать на экси. Но если это единственный шанс на какое-то время отказаться от лекарств, то я воспользуюсь им. Тренер позволяет это, потому что его защита слаба и потому что, когда я не принимаю наркотики, все, что я умею делать, — это защищать свою психованную задницу, и если это означает отбивать мячи от ворот, пусть будет так.       Натаниэль сокращает расстояние между ними до фута, и Эндрю изображает удивление. — Я не верю, что ты психопат. Ты тоже в это не веришь, — в его тоне звучат обвинения, и Натаниэль задается вопросом, почему его это волнует, когда Эндрю, очевидно, — нет.       Он склоняет голову. — Жаль, что никому не важно, что мы думаем. Я не могу отказаться от таблеток еще год, так что, думаю, нам обоим придется смириться с этим. — Говори про себя, — бормочет Натаниэль. Буквально через месяц его не станет. Он никогда больше не увидит Эндрю, независимо от того, как долго он проживет после ухода из Лисьей Башни.       Недостаток пространства между Эндрю и Натаниэлем гудит от напряжения, когда они смотрят на друг друга. Он обнаруживает, что он не возражает против того, что Эндрю находится так близко к нему. Это неудобно, и он не чувствует, что будет хотеть подобного в будущем, но перспектива того, что Эндрю будет стоять так близко к нему, не вызывает у него мурашек по коже. — Чего ты боишься? — спрашивает вратарь и спокойствие тут же рассеивается.       Натаниэль отключается. — Нет.       Но Эндрю не принимает это. — Ты не можешь сказать нет. Сейчас моя очередь спрашивать, а значит твоя очередь отвечать. Ты не можешь уклониться, только потому что это слишком лично. — О, засунь кактус себе в зад, — почти кричит Натаниэль, дико жестикулируя правой рукой. Эндрю не двигается. — Последний человек, узнавший о моих слабостях, использовал их против меня. Я не собираюсь давать кому-то контроль надо мной. Больше никогда.       Эндрю молчит несколько секунд, прежде чем сказать: — Рико.       Натаниэль не собирается дрожать, определенно не собирается вздрагивать, но он делает это, и нет никакой надежды, что Эндрю не заметил. — Не связывай меня с этим пафосным ублюдком, — говорит он, и, хотя его слова ядовиты, он смеется. — Ты не доверяешь мне, Натаниэль? — когда тот молчит, Миньярд тычет ему в ребра. — Почему ты не доверяешь мне?       Существует целый список причин, по которым Натаниэль не может доверять ему, начиная с его тесной связью с Кевином, заканчивая тем, что Эндрю вламывается в его комнату. Но он не говорит ничего из этого, смотря на левую руку вратаря.       Эндрю издает веселый звук, от которого Натаниэль сжимает кулаки. — Значит ножи есть в списке. Дорогой Натаниэль, почему ты боишься ножей?       Эта не та беседа, которую Натаниэль хочет вести даже на процент. Один его взгляд сказал всё, что он не хотел говорить. — Балтиморский Мясник, — говорит он в ответ. Он знает, что это не конец, но он ждет несколько секунд, пока озарение не отразится на лице Эндрю. — Он мой отец. Он… — Натаниэль вздыхает и отходит в сторону. Ему нужно место, чтобы собраться и подумать, забыть о старых ранах. Он касается ножа на бедре, убеждаясь, что он там. — Одна из его… подчиненных научила меня пользоваться ножами, она не стеснялась кидать их в меня, чтобы научить защищаться. — Он- — Нет, — говорит Натаниэль, потому что знает, к чему это ведет. — Нет, это все было в гнезде, — он фыркает, медленно качая головой. — Рико извращенный ублюдок любил использовать против меня ножи. Жан не боится ножей. Но Рико знает о страхах каждого Ворона. Он купил набор ножей специально для меня, — единственное, что показывает его напряжение — сжатые кулаки. — Несмотря на все это дерьмо, я все еще боюсь своего отца больше, чем когда-либо буду бояться Рико. — Родители должны защищать своих детей, — Натаниэль считает этот ответ победой и прячет редкое проявление искренних эмоций.       Натаниэль берет тарелку с фруктами и ставит её в холодильник. Он чувствует, как Эндрю следит за его движением. Сейчас его очередь, и Эндрю еще не сказал остановиться. Натаниэлю нужно подумать, прежде чем спросить. Он берет бутылку воды из холодильника и открывает её. — Твои манеры ужасны, — говорит Эндрю. — Ты не мой гость, — столь же легкомысленно отвечает он. Не сводя глаз с Миньярда он подносит бутылку к губам и делает несколько глотков, после проводя тыльной стороной ладони по губам. — Почему ты так защищаешь Кевина?       Эндрю щелкает пальцами. — Потому что он заключил со мной сделку. Я защищаю его от Рико, а он дает мне основу для жизни, когда я закончу учебу. — Но тебе нет дела для экси. Почему ты принял это пари?       Натаниэль ждет, не расскажет ли Эндрю, и он не делает это, потому что сейчас не очередь Натаниэля. Эндрю поворачивается, чтобы уйти. — Мы поговорим об этом в другой день. — Эндрю, — блондин поворачивается, подняв брови. — Верни мне мой телефон.       Натаниэль многозначительно смотрит на правый передний карман Эндрю, на очертания телефона в черных джинсах.       Со смехом он достает и кидает его Натаниэлю. — Я еще разгадаю тебя, — говорит он, и на этот раз, когда он отворачивается, Натаниэль позволяет ему уйти.