this is what hollows [то, что опустошает]

      Натаниэль на самом деле не спит. Он знает, что должен хотя бы попытаться; даже без беспокойства Эбби, что помрачало дверной проем еще долго после того, как она ушла. Он хранит все её крохотные моменты заботы в себе, как сокровище, и жадно складывает их к остальным. Натаниэль знает, что поездка из аэропорта не настолько длинная, чтобы тот сон можно было назвать чем-то большим, чем простой дремотой. Но он чувствителен и уязвим, ощущая себя некомфортно, и каждый раз, когда он закрывает глаза, то отключается от этой реальности.       Когда он не может видеть свет, становится трудно вспомнить, что он всё еще существует.       Он не может вытерпеть больше часа, пытаясь заснуть, а потом сдается и встает с кровати. Его одежда все еще валяется на полу, ожидая его, как это часто бывало в Гнезде — последствие того, что её скинули Рико или Исаак, кто именно из них — не имеет значения. Каждое второе закрытие глаз сопровождалось появлением новых луж крови на полу. Каждое второе мгновение — и он в Эверморе, между реальностями, пока не перестает понимать, какая из них — галлюцинация.       Не имеет значения.       Прерывисто дыша, он хватает дрожащими руками мятую черную толстовку и надевает её. Она достаточно велика, почти как платье — не слишком мешковатое, но достаточно длинное, чтобы доходить до середины бедра. Это Жана. Это вещь Жана. Напоминание, стабильность — единственное, в чем уверен Натаниэль. Толстовка принадлежит Жану, а это значит, вероятно, что его нет в Гнезде. Черт. Ладно.       Еще один вдох, и он шагает к двери. Его штаны все еще валяются на полу, но толстовка закрывает более, чем достаточно: делает его достаточно бесформенным, и так выйти намного легче, чем пытаться всунуть ноги в джинсы. Это нормально. Он в порядке. Сегодня он не развалится.       Даже когда он думает об этом, хочется плакать.       Опершись на стену, Натаниэль поднимает руки и закрывает лицо, икает и всхлипывает. Он не может сейчас плакать — начнет и сломается совсем, а он пока не думает, что готов к этому. Пока он не будет уверен, что действительно покинул Эвермор, пока не поймет, что наконец вернулся туда, где ему место: в окружение людей, которые не хотят причинить ему вреда, он не может позволить себе сломаться. Он делает глубокий вздох и сожалеет, что в воздухе не витает сигаретный дым. Он делает еще один и желает, чтобы толстовка пахла чем-то иным, а не кровью и холодным потом.       В этой ситуации нет ничего хорошего. Он не хочет ничего из этого. Но он так же не хочет ничего отпускать. Эндрю приехал за ним в северную часть штата. Эбби обработала его раны. Кевин в безопасности, Эндрю трезв, а Аарон не позволил Ники задушить Натаниэля в объятьях прежде, чем он будет готов. Они не его семья, но они здесь, и он тоже, а за исключением корта ему больше нигде не хотелось бы находиться.       Поэтому он выходит из комнаты, осторожно перенося вес на свои ноги — горящие, дрожащие, кричащие, слабые — прижимая одну руку к стене для поддержки. Натаниэль не может перестать сравнивать свою первую ночь здесь, когда он проснулся брошенным и ошеломленным тем, что до сих пор может дышать. Крови стало меньше, но он чувствует себя куда более раненым. Он чувствует себя хрупким или почти сломанным, а может то и другое — одно без другого не существует. Когда он прибыл сюда в ноябре, то был диким, напуганным и загнанным в угол животным. Но пострадавшие люди вокруг него предлагали утешение вместо насилия, и он смягчился. Когда это насилие вернулось к нему, у Натаниэля больше не было стены, которую ему нужно было возводить.       Его опустошили, и он не помнит никаких других чувств, кроме агонии.       Прежде чем дойти до гостиной, он сворачивает в ванную и плотно закрывает за собой дверь. Ему нужно увидеть себя, потому что он не смотрелся в зеркало больше недели. Нужно знать, насколько он плох, чтобы иметь возможность понять, как на это отреагируют другие.       Он стоит в кромешной темноте с тех пор, как вошел в ванную, пространство освещается маленьким ночником возле раковины и все. Его трясет. Он боится — и темноты, и появления света.       Выключатель находится слева от него, и он резко выдыхает, когда свет включается. В отличие от ванных в Эверморе, свет над раковиной теплый и мягкий, а не яркий и безразличный, но он освещает достаточно, когда Натаниэль встает перед зеркалом.       Его глаза — как всегда, — первое, что он видит: смелый взгляд ледяного синего цвета, точь-в-точь как у его отца, проглядывающий сквозь пробелы в его вьющейся челке, пока ему не приходится отвести взгляд, чтобы не подвергнуться еще одному приступу паники. Есть еще много интересного, на что стоит обратить внимание. На его челюсти остался синяк, расцветающий там, где его ударили локтем по лицу. Ему повезло, что не в глаз, ему повезло, что у него не сломана челюсть. Два новых шрама, рассекающих его нижнюю губу, требуют внимания, они сердитого свежезажившего розового и блекло-белого оттенков — оба из-за того, что им не дали времени и покоя для правильного заживления. Он рассеянно замечает, что цифра три на его щеке была вытатуирована заново, чтобы сделать края чётче и вернуть глубокий черный цвет.       Самый серьезный ущерб находится ниже, где два синяка окружают его шею как татуировки или ошейники, один возле ключицы, явно оставленный парой рук, другой, под челюстью, менее явный — от цепи наручников. Глотать больно, но он не думает об этом. Точно так же, как он не думает о маленьком участке плоти, отсутствующем в мочке его уха, когда Рико пытался сделать ему прокол и его рука «соскользнула».       Он ни черта об этом не думает.       Он сказал Эндрю, что сумел выкинуть все кровавые прикосновения из головы, и это должно значить, что он может сбросить все воспоминания прямо с чертовой скалы, если захочет. И он хочет, потому что они такие тяжелые, но он чувствует цепь, соединяющую его с ними за лодыжку, так что ему придется протащить их за собой еще немного. Ведь он не хочет, чтобы они тянули его за собой.       Вздохнув, Натаниэль выключает свет и открывает дверь. Мгновенно останавливается.       Эндрю стоит в коридоре, прислонившись к стене напротив ванной, скрестив руки на груди. Он выглядит скучающим, но смотрит на Натаниэля, выжидающе наклонив голову. — Мне не нужен эскорт, — говорит он, оставаясь в дверном проеме, чтобы иметь возможность быстро отступить назад, если понадобится. Хоть он и не боится Эндрю, он все еще боится, что это не Эндрю, и он неверно истолковывает реальность Гнезда. — Тебе нужен кто-то, кто спасет раны от твоих рук, — говорит Эндрю, и из-за отсутствия интонации это звучит не столько как возражение, сколько как предложение. Это создает ощущение новой сделки, но без острых углов и солидных контрактов. Будь то возврат или кредит, Эндрю, похоже, готов дать это Натаниэлю. — Если мне не изменяет память, а так всегда бывает, в прошлый раз ты делал это не один раз.       Натаниэлю хочется сбить его с толку или скривить губы и выдать острый комментарий, но его мозг на самом деле не работает, и Эндрю в любом случае прав. Что немного раздражает; Натаниэлю не нравится, как легко соглашаться с Эндрю. Но он на самом деле планировал продолжать жить так, будто все в порядке, стремясь к какой-то нормальной жизни, пока не развалится без возможности на восстановление. — Чего мне это будет стоить? — спрашивает он, подчеркивая каждое слово, пока они не повисают между ними. Он устал. Приспособиться к тому, как работает Эндрю, к разнице между солнечным светом Лис и кошмарами Воронов — чертовски утомительно.       И еще он, чёрт возьми, не может заснуть.       Эндрю делает шаг вперед, не сводя глаз с Натаниэля. — Я еще не решил, но что-то равноценное, — и вот самое большое отличие — настойчивость Эндрю в отношение невыплаченных долгов, и что более важно, его готовность отступить первым.       Не в силах продолжать смотреть на Эндрю, Натаниэль кивает в сторону гостиной. — У Кевина уже вырос позвоночник? — его не волнует, слышат ли другие его голос. — Алкоголь не помогает, — говорит Эндрю. Он машет пальцами перед глазами Натаниэля, эффективно привлекая его внимание. — Ты можешь пойти в гостиную или вернуться в спальню, но ты в любом случае не собираешься идти один или стоять здесь. Выбирай.       Придурок. — Гостиная, — морщась, вздыхает и протягивает руку. — Не могу заснуть.       Эндрю без суеты берет Натаниэля за руку и закидывает её себе на шею точно так же, как делал это раньше. Эндрю легко прижимается к нему, но Натаниэль все еще более, чем немного ошарашен тем, что это то, что они оба могут переварить. Натаниэлю кажется, что он понимает, почему может справиться с этим — Эндрю намного ниже ростом, чем кто-либо, кто когда-то поднимал на него руку, и Эндрю всегда отступает, когда это нужно. Натаниэль задается вопросом, где находится черта для Эндрю. Почему это нормально, когда другие, более случайные прикосновение никогда не будут приемлемыми. — Прекрати, — говорит Эндрю, и ноги Натаниэля тут же приклеиваются к полу. Он напрягается всем телом, ожидая выговора, удара ракетки или ножа. Эндрю вздыхает и тянет, разводя руки в стороны и расправляя плечи, пока Натаниэль не делает еще один шаг. — Прекрати думать, — поправляет он. — Мы играем еще один раунд после ужина. Я уверен, что ты не забыл правила. — Их нет, — Натаниэль не должен был так задыхаться. — Боже мой, я думаю, в твоей голове есть мозг. — Заткнись, — слабо протестует Натаниэль. К счастью, Эндрю это не комментирует.       Обещание и честность. Эти хрупкие компромиссы, которые у них есть, возможно, построены на доверии, но Натаниэль всегда будет верить в то, что Эндрю сдержит свои обещания и скажет правду. Он не может просить большего, правда не может. Не тогда, когда это — всё, что ему нужно. — Прости, — говорит он, глядя прямо перед собой. Он не извиняется не за материальное — за то, что он делает, или за то, что он натворил. Это скорее извинение за то, чего он не сделал, не смог сделать. Он не извиняется за то, что был обузой, он не извиняется за то, что был несамостоятельным. Личные неудачи вместо неудобств. Для большинства людей нет разницы. Но для него есть.       Эндрю сжимает пальцы на запястье Натаниэля. — Никаких извинений, пока не снимут швы.       Это кажется ему невероятно произвольным отрезком времени, но у него нет сил, чтобы спорить об этом. Не когда они внезапно входят в тяжелую, мертвую тишину гостиной. Натаниэль сразу же оценивает обстановку: Ваймак, Эбби и Кевин сидят на диване, Ники и Аарон на двухместном диванчике, кресло свободно, предположительно из-за отсутствия Эндрю. Шторы на раздвижной двери к заднему крыльцу задернуты лишь частично, и Натаниэль испытывает краткий миг паники, думая, что это исключительно для того, чтобы замедлить его, если он попытается сбежать. — Ты вернулся, — говорит Кевин, вытаскивая безжизненного Натаниэля из страха и погружая его в холодность Дэя. — Ты вернулся, — его глаза пристально прикованы к обновленной татуировке на его щеке, потому что видеть другие улики на его теле слишком болезненно. — Как ты не умер?       Натаниэлю хочется смеяться, но он помнит истерику в спальне и не думает, что сможет выдержать руку Эндрю, закрывающую его рот снова. Вместо этого он решает быть чуточку драматичным, менее истеричным, но все ради той же цели. — Я не уверен, что жив.       Эндрю останавливается перед креслом и щипает его за бок, каким-то образом избегая синяка и швов, а после ясно наблюдает, как Натаниэль быстро вдыхает сквозь зубы и отворачивается. — Ты жив. Поздравляю. Садись, — он указывает на кресло. — Чертов… Мерзавец, — это было неожиданно, но сравнительно безболезненно. Если бы пальцы Эндрю оказались на долю дюйма ниже, Натаниэль сейчас был бы на коленях.       Он медленно опускается в кресло, его руки трясутся, но боль, пронзающую его, удается сдержать, в отличие от того раза, когда он упал на кровать. Краем глаза он видит Ники, сидящего на диване — он выглядит так, словно хочет подойти поближе, крепко сжимая руками подушку, чтобы удержаться на месте. Его рот открыт, но он ничего не говорит, Натаниэль видит это впервые. — О, — говорит Аарон, едва шевеля губами. Натаниэль смотрит на него и не может решить, какая эмоция поражает Миньярда сильнее — шок или понимание. — Именно это помогло тебе выбраться из Джексонвилля.       Эндрю почти незаметно напрягается, все еще стоя у кресла, но Натаниэль не смотрит на него. — Ага, — он морщится и на мгновение отводит взгляд от Аарона. — Рико всё время был на шесть шагов впереди. Он был слишком доволен разговором по телефону, — Ваймак ругается и на этот раз жалуется больше, чем его напуганный сын. Не то чтобы Ваймак вообще знал, что Кевин его сын. Натаниэль мог бы раскрыть этот секрет прямо сейчас, чтобы отвести внимание от себя, но он не станет. — Единственное хорошее, что Рико когда-либо делал, — это вытащил меня из этой дыры.       Палец щелкает по его уху — неповрежденному — и Натаниэлю приходится перевести взгляд на Эндрю. Он выглядит таким невероятно пустым. Натаниэль задается вопросом, станет ли апатия Эндрю когда-нибудь нормальной для него, или он будет ждать, что безумие, вызванное наркотиками, без предупреждение вернется в любой момент. — У тебя слишком много денег, чтобы долго сидеть в тюрьме, ты знаешь это. Ты уже был бы на испытательном сроке, если бы Рико не совал свои скользкие руки, куда не надо.       Например, по телу Натаниэля.       Он вздрагивает едва заметно, дрожь проходит по всему его телу начинаясь в животе и заканчиваясь в кончиках пальцев. Он чувствует себя небезопасно. Он чувствует себя грязно. Хотя отказывается показывать это людям, внимательно наблюдающим за ним. Издав тихий звук, который не означает ни согласие, ни отказ, Натаниэль наклоняет голову на бок. — Я знаю. Мне не стоило идти. Но и тебе не стоило этого делать, — он поднимает взгляд на Эндрю, невысказанное и хрупкое, словно хрусталь, «но мы здесь» висит между ними.       К его чести, Эндрю не отступает. — Эти варианты не были схожи.       Остальной комнаты сейчас не существует. — Чем они отличались? Столкнуться с болью, чтобы защитить то, что у тебя за спиной — это одно и то же.       Эндрю хватает его за воротник толстовки и наклоняется. — Ты был там четыре месяца. Не уменьшай свою боль, сравнивая с моей.       Натаниэль, всегда готовый к драке, не готов к тому, что Эндрю отступит так быстро. Он все еще сжимает в кулаке толстовку Жана, но такое ощущение, будто бой уже окончен, и Натаниэлю ни разу не пришлось испачкаться в крови. В этот момент он висит, крепко стиснутый Эндрю, и совершенно не знает, что сказать или сделать. Он даже не знает, как реагировать, не говоря уже о том, чтобы осознать огромное пространство, которое Эндрю только что уступил ему.       Тихие рыдания достигают ушей Натаниэля и уводят его от тяжелого ощущения Эндрю. Ники теряет контроль над собой и подушками и выглядит готовым упасть на пол. — Натаниэль, — он звучит разбитым и, где-то в глубине, облегченным. — Я так рад, что ты дома.       Он тоже не знает, что на это ответить.       Не в последнюю очередь потому, что он до сих пор относится к Ники с недоверием после того, что произошло в Колумбии.       Эбби подходит к Ники и встает перед ним, кладя руки ему на плечи. Ники тут же наклоняется к ней и плачет, крепко схватив за талию, прижимаясь лицо к её животу. Это неудобно и громко, но Натаниэль долго не отводит взгляд. Он не понимает, как они могут так свободно дарить и принимать ласку и утешение как будто это то, что они всегда носят в своих руках, а не инородное тело, которое кровоточит у них в груди. Больно видеть, как Ники разваливается на части, видеть, как слезы катятся по щекам Эбби.       Натаниэль поворачивается к Ваймаку просто ради предлога отвести взгляд, и на этот раз тренер, кажется, не может найти покой ни в одной из двух своих любимых эмоций — гневе и раздражении. Он просто выглядит потерянным. — Я не собираюсь спрашивать, — говорит он, и Натаниэль не совсем понимает, что он имеет в виду, но это, скорее всего, связанно с его лицом, — потому что ты вернулся. Но лучше пообещай мне, что больше не будешь проделывать подобный трюк.       Устало отсалютовав, Натаниэль говорит: — Да, тренер, — он наклоняет голову, все еще пребывая в размытой реальность между здесь и сейчас, здесь в ноябре, и Гнезде. — Хотя мне сейчас восемнадцать.       Он мог уйти, как угрожал с самого первого дня пребывания здесь. Есть контракт с его подписью и обещание, которое он дал перед камерами и миллионами зрителями в прямом эфире, но он все равно может исчезнуть. Этот вариант балансирует на грани его желаний и соблазняет его странной иллюзией свободы, которой он не может обладать.       Эндрю отпускает его воротник и этого более, чем достаточно, чтобы привлечь к себе внимание. — Ты Лис. Ты остаёшься.       Натаниэль вздыхает. — Да, знаю, — он не успеет пересечь границу штата до того, как Морияма или их люди всадят ему пулю в череп или не проткнут топором позвоночник. Здесь он в относительной безопасности. Здесь он может играть в экси. Учитывая собственничество Рико и, его неспособность справляться с потерей, остаться здесь будет не просто, но, к счастью, Натаниэль знает, как бороться. И хотя он переживает эти травмы хуже, чем в предыдущий раз, кажется, что с его груди свалился груз, который душил раньше. Он выжил. Он вернулся.       Эндрю принял его обратно еще до того, как услышал ответы на свои вопросы.       Так что Натаниэля не волнует, что Вороны планируют сменить округ в следующем сезоне. Он будет стоять на своем в ярко-оранжевой экипировке, обнажая уродливую улыбку своего отца сквозь маску шлема с лисьей лапой. — Ты сильнее меня, — говорит Кевин, перетягивая внимание комнаты на себя. Он делает глоток водки и, кажется, ничего не замечает. Не похоже, что он трепещет перед способностью Натаниэля выжить, и не похоже, что он завидует. Натаниэль не может назвать это состояние, но всегда возможно, что он ноет из-за какой-то ненависти к себе. — Это никого не шокирует, — говорит он, бесстрастно наблюдая, как Кевин морщится. — Натаниэль… — мягкий тон Эбби не скрывает выговор.       Он даже не смотрит на неё. — Я не ошибаюсь. Но тебе придется сделать шаг вперед, и я не собираюсь держать тебя за руку все это время, — в его словах нет яда, он не ищет драки, он просто устал и не готов выходить из-под защиты Эндрю. — Рико не собирается останавливаться на мне. Я бы с радостью вонзил нож ему в шею, но у меня не было возможности, так что ты знаешь — он все равно будет преследовать тебя. Перестань так много пить и тренируйся усерднее.       Кевину удается поднять глаза. Он выглядит усталым. Затравленным. Натаниэлю знакомо это чувство. — Ночные тренировки?       Натаниэль пробует слова на вкус, прежде чем произнести их. — Только если ты используешь левую руку, — он не собирается помогать Кевину, но у Натаниэля тоже нет подготовки. Дерьмовый график сна — небольшая цена за возможность быстрее встать на ноги. Не то чтобы он ничего не делал последние четыре месяца — вовсе нет, но назвать избиение тренировкой можно лишь с натяжкой.       Эндрю цокает языком. — Никакого уважения ко мне, как я вижу. — Если хочешь, можешь потащить за собой остальных, — говорит Натаниэль, и из уст Кевина вырывается легкий смешок.       В конце концов, Ники высвобождается из объятий Эбби и начинает говорить: иногда с Натаниэлем, иногда с Аароном, но обычно со всей комнатой. Он заставляет Аарона спорить с ним и заставляет Кевина не раз хмуриться, и это приятно. Ваймак и Эбби заканчивают свой разговор, достаточно громкий, чтобы Натаниэль мог разобрать несколько слогов, но не слова. Это то, чего не хватало Натаниэлю; в Гнезде всегда было так тихо.       Решимость Натаниэля бодрствовать недолговечна. Добравшись до гостиной, он знал, что не досидит до ужина, и уверен, что все остальные заметили момент, когда он начал засыпать, но ничего не говорят. — Эбби? — он поворачивается к ней, всё в нем стало медлительней. — У тебя еще есть снотворное? — Конечно, — говорит она, поднимаясь на ноги и легко откладывая разговор с Ваймаком. — Ты помнишь, что нельзя пить слишком много за раз, верно? — он кивает, ему нужна всего одна ночь, чтобы позволить телу прийти в себя, а затем он сможет спокойно вернуться к кошмарам. — Тогда хорошо. Я сейчас вернусь.       Эндрю без особых усилий привлекает внимание Натаниэля, просто повернувшись к нему. — Ты не будешь спать в этом кресле. Некоторые из нас хотели бы присесть.       Натаниэль усмехается и намеренно не вдается в подробности — Эндрю все это время стоял. Протянуть руку легче не потому, что он почти заснул, а потому что он вполне уверен, что это действительно Эндрю, а не просто галлюцинация, скрывающая ужас Эвермора. Хватка Миньярда крепкая, но не жесткая, когда он помогает Натаниэлю подняться и не дает ему упасть. В движениях Эндрю нет сдержанности, но и разъяренного голода тоже. Все в Эндрю практично, и Натаниэль понимает, что это всего лишь стена, которая позволяет им не отстраняться от друга в момент соприкосновения.       Они возвращаются в спальню тем же путем, каким и вышли. Медленно, и Натаниэль использует Эндрю как самый огромный костыль в мире. Эбби догоняет их прежде, чем они доходят до двери, но, к счастью, не толпится. Только когда Эндрю укладывает Натаниэля на матрас, Эбби приближается и кладет таблетки в протянутую ладонь. — Позови меня, если тебе что-нибудь понадобится, — говорит она, выдерживая слабую улыбку, прежде чем нерешительно провести рукой по волосам Натаниэля и уйти. Эндрю смотрит на него, когда Натаниэль поворачивается к нему. — Тебе придется подождать следующего раунда до завтра, — говорит он, и когда Натаниэль лишь мычит в ответ, прищуривается. — Ты что-то знаешь о дальнейших планах Рико, — это открытое обвинение.       Натаниэль тянется к бутылке с водой, стоящей на столике, и глотает таблетки. — Завтра скажу, команда должна знать, — он вздыхает, потирая висок. — Они все вернутся завтра, верно? — Вечером назначено собрание. — Отлично, — он не в восторге, но ему действительно нужно всех предупредить. Последнее, что им нужно, это быть шокированными, когда эта история появится в новостях.       Эндрю, правильно полагая, что разговор закончен, собирается выйти из комнаты. — Я заеду за тобой завтра, — говорит он и не дает Натаниэлю времени на ответ, закрывая дверь. Его шаги удаляются по коридору. — Засранец, — бормочет Натаниэль, но улыбается.