Mr. Brightside

Ты говоришь себе, что все могло быть и хуже, когда Арсений въебывает рукоятку Вальтера в лицо одному парню — молодому совсем, с чуть рыжеватыми волосами и пиздопротивной улыбкой. Ты морщишься, отходя спиной и натыкаясь на стену. Стена прохладная, лопатки бьются о ее шершавость, а пацан харкает кровью. Вы в подъезде жилого дома, и Арсений въебал вашему заказу только потому, что не успел прикрутить глушитель, пока вы поднимались. Если верить Диме, этот парень сейчас расплачивается за то, что ему хватило яиц шантажировать большого дядьку одной видеозаписью (содержание не уточнялось, но тебя это ебало меньше всего) и не хватило мозгов съебаться куда-нибудь подальше. Чтобы удалить запись был нужен ты, чтобы убрать человека — Арсений. Парнишка дал по съебам поздновато, вы перехватили его на четвертом этаже и он, увидев вас, прошипел сквозь зубы: — Ссссуки… А потом засмеялся с истеричностью обреченного на казнь. У тебя защекотало в горле и сердечник сбил свой ритм, пока Арсений не въебал ему с размаху рукояткой Вальтера по лицу. Дальше — они проходят мимо тебя, Арс с тем парнем, держа его за шкирняк, с дулом пистолета, ткнущимся в спину, и ты ведешь лопатками, будто это твой позвоночник под прицелом. Парень утирает рукавом кровящие губы, шмыгает носом и оступается. Арсений толкает его вперед, ты идешь за ними, скашивая глаза вниз, и ловишь красные капли крови на бетонных ступенях. Дверь оказывается открыта. Арсений вталкивает его внутрь, пропускает тебя и закрывает входную настолько плавным, красивым движением, что ты сглатываешь слюну, проталкивая ее в горло, и с силой возвращаешь себя в реальность, больно сжав кулаки. Арс все-таки достает глушитель, прикручивает его медленными движениями, пока ваш клиент не сращивает, в чем дело. Он пробует съебаться в комнату, Арсений припечатывает тихим: — Стоять. Пацан снова шмыгает носом, сплевывает кровь прямо на пол и взлохмачивает волосы нервным движением. Ты присматриваешься снова: волосы светло-коричневые, но когда ровно на них падает свет — действительно отдают рыжиной, слегка совсем, неярко. У него худое, какое-то острое лицо с отпечатком бедности и начинающегося алкоголизма, родинки-веснушки на щеках и тонкие вены на шее. Бледный, тщедушный, агрессивный. Арсений окидывает его безразличным взглядом и так же безразлично бросает: — Поговорим, — и потом, тебе: — Начинай работать. Ты киваешь, проходя мимо парня, и он смотрит на тебя с презрительной усмешкой, разве что не плюет в лицо. Компьютер находится сразу, на столе, он не выключен, гудит себе тихонько и подсвечивает клавиатурой. Системник опущен вниз, ноги привычно путаются в проводах, когда садишься в кресло, защиты нет даже на входе — Ты вздрагиваешь, услышав выстрел. Конечно. Конечно. Никто не собирался с ним говорить. Выстрел с глушителем все равно охуеть какой громкий, но больше похожий на приглушенный хлопок, потому что глушак понижает давление на дульном срезе, и пороховые газы вылетают с меньшим шумом — Арсений говорил тебе это, когда собирался. Ты думаешь об этом, чувствуя, как каменеет тело, как напрягается спина и холодок ужом крадется вдоль позвоночника — мягко и тихо, с замогильной прохладой, жутковато. У тебя на руках встают волосы дыбом. Блять. Ты не оглядываешься. Ты не смотришь. Ты дышишь, как выучил, три на пять, ты пялишься в экран и бездумно водишь курсором, сжав мышку пальцами: ты боишься, что экран погаснет и придется увидеть в его отражении то, чем занимается Арсений. Страшно пиздец. Ком в горле. Но — злости нет. Ужаса нет. Есть только ощущение, что все происходящее не будет реальностью, если ты не оглянешься. Ты вздыхаешь. Раз, два, три. Ты выдыхаешь. Раз, два, три, четыре, пять. Вдыхаешь. Арсений возится там, за твоей спиной. Выдыхаешь. Шуршат пакеты, Арс прокашливается. Ты ищешь видеозаписи. Находишь — за пару минут. Папка даже не спрятана, никакой защиты, снести и всё. Видео оказывается пошлым в своей простоте: ваш заказчик потрахивает светловолосую дамочку раком, придушивая и оттягивая за волосы. Ты ищешь копии, медленно окидываешь взглядом стол, ища какую-нибудь флешку, но ничего не находишь. Арсений возится с телом у тебя за спиной. Ты слышишь, как он чертыхается. Тот парень такого не заслужил. Ты сжимаешь кулаки, зажмуриваясь. Блять. Блять. Блять. Пару дней назад Арс зарывался носом тебе в шею, хмурил лоб от солнечных лучей, пока ты обнимал его, гладил по спине и целовал в волосы, и они пахли его одеколоном и чем-то хвойным, прилипали к твоим губам, пока он влажно дышал тебе между шеей и плечом, и так хорошо было, так трепетно — а сейчас он убивает человека и пытается упрятать его труп в мешок, и в твоей голове это никак не вяжется. Получается так, что ты помнишь того, утреннего Арсения, и не можешь ненавидеть этого. Близость разрушила отвращение. В сухом остатке получилось только ярое непринятие — и оно, единственное, однозначное, оставалось непоколебимым. Ты чувствовал его силу, а еще чувствовал страх. Он напрягал, щекотной дрожью расслабляя колени, и от оставшихся ощущений рисовалась вина, и ты не заметил, как экран компьютера погас, и в черной пыльной глади ты видел, как Арсений возится с трупом парня. В отражении его волосы больше не отдавали рыжиной. Арсений закинул руку на его тело легким движением, будто с куклой играл, а сверху накинул пакет, и ты снова зажмурился. Ты не знал, сколько прошло времени. Ты смотрел на ночь за окном и думал о том, что окно грязное. Ты слышал, как сзади пыхтел Арсений, как продолжали шуршать пакеты и как что-то стукало, бухало, и как Арсений чертыхался. — Помоги снести его, Тох, — наконец просит он, и его голос хриплый. Ты позволяешь себе оглянуться. Тела не видно — черный пакет, перевязанный веревкой у щиколоток и на плечах. Бесформенное, непонятное, шуршащее. И кровь на полу и на стене. Крупные брызги на обоях и размазанная лужа на ламинате. Арс чешет нос указательным в перчатке, и на лице у него остается широкая красная полоса. Ты говоришь, проводя по своей переносице пальцем: — У тебя… запачкался. Он кивает, трется о собственное плечо. Потом, будто что-то вспомнив, вскидывается и смотрит на тебя. — Кровь в подъезде осталась? Ты последним шел. Ты киваешь. Говорить трудно. — Здесь — все? Ты снова киваешь. — Ни флешек, ни дисков? — Ты коротко мотаешь головой, поджимая губы. — Ну по квартире пошарь, ты че. Я снаружи уберусь. И уходит, и первые пару секунд ты чувствуешь себя вполне сносно, пока не вспоминаешь, что ты один на один с мертвым человеком в его квартире. Ты ходишь по его комнате, заглядывая в шкафчики, лезешь на полки с одеждой, шаришься по кровати и думаешь о том, что вот эти вещи принадлежали этому парню, и он ими пользовался, жил здесь своей простой жизнью, думал о чем-то, строил планы, а потом раз — и теперь труп, остывающее тело, замотанное жалким мусорным пакетом, его даже не похоронят нормально, ничего не останется о человеке, ты даже не представляешь, когда о нем спохватятся — пиздецово, думается с комом в горле, просто невъебически мерзко это всё, несправедливо, безжалостно. Ты зажмуриваешься, пересилив себя, и находишь другие носители — один за одним. Три флешки, штук десять дисков — они копятся невысокой башенкой на столе, пока ты делаешь свою дыхательную гимнастику и не смотришь на труп. Арсений заходит так же неожиданно, как и ушел, и ты вздрагиваешь, смотря на него, и, наверное, что-то есть в твоих глазах такое страшное, что он сразу напрягается. — Он заслужил, — тихо говорит Арс. Ты фыркаешь. — Конкретно тебе что-то плохое сделал? Арсений открывает рот, но не находится, что сказать. Ты нервно проводишь рукой по волосам. Блядство. Ты смотришь ему в лицо, между вами три-четыре метра и один труп. — Это работа, — все-таки говорит Арсений. — Пожалуйста, Антон. Ра-бо-та. И ты тоже ее делаешь. — Блять, Арс… Ты даешь слабину, и он это чувствует: подбирается весь, подходит к тебе, легко, не задумавшись, перешагнув через тело, и сразу рукой по щеке, прижимает, пальцем большим гладит скулу, и ворс перчатки трется о кожу, а Арсений смотрит тебе в глаза. Он целует тебя — мягко касается губами подбородка, линии челюсти, потом выше, в щеку, приподнимается на носочках, чуть покачиваясь, и ты рефлекторно придерживаешь его за талию, его губы касаются твоих осторожно и мягко, невесомо почти, ты чувствуешь, какие они сухие и теплые, он трется своим носом о твой, потом снова отстраняется и смотрит в глаза. Ресницы длинные у него. Ты замечаешь это и выдыхаешь медленно-медленно. — Все хорошо, Шаст. Все в порядке. Он тебя обнимает. Прямо так и смыкает руки за спиной, крепко-крепко, подбородок на плече, грудь к груди, прижимается, гладит широкой ладонью, ведет к волосам, целует в кофту на плече — и ты поддаешься и обнимаешь в ответ. Он отстраняется ровно после того, как ты успеваешь подумать, что стало чуть полегче. — Помоги мне, окей? За ноги бери. И улыбается так, будто ничего из разряда вон не попросил. Ты сглатываешь, но поддаешься снова: подходишь к трупу, осторожно обхватываешь лодыжки чуть ниже веревки, Арсений берет себе верхнюю часть, поднимает под плечи, а ты чувствуешь, что парень еще теплый, живой будто, и ты бы поверил, если б не слышал выстрела и не видел эту лужу крови внизу. Дверь Арсений захлопывает ногой. Спускаться по лестнице неудобно, Арс идет спиной, вы делаете все тихо, свет в подъезде предварительно выключен, Арсений перехватывает тело парня поудобней, и пакет громко шуршит. У тебя затекают руки. Машину Арс подогнал ровно к выходу из подъезда, предусмотрительно открыл багажник — и ты истерично смеешься, когда закидываешь ноги внутрь, сгибаешь их в коленях, чтобы влез — блять, вы как в фильмах про девяностые, только не фильм нихуя, вот тебе, на, обычная ночь в твоей сраной жизни. Садишься рядом с Арсением, тянешь через плечо ремень безопасности, но не пристегиваешься, просто сжимаешь его в руках, Арс стягивает перчатки и бросает их на задние сидения. — Куда его? — спрашиваешь, и твой голос дрожит. — В лес, — пожимает плечами Арс. — Сделаем все быстренько и домой. Ты нервно киваешь, Арсений включает радио. А музыка еще такая мерзкая, почти с детскими наивными мотивами, веселая и радостная звонким голосом певички стелется в подкорку, ты откидываешь голову и бесшумно смеешься. Кошмар. Едете часа полтора или два. Навстречу лишь несколько машин, светят фарами в лицо, слепят. Ты шугаешься каждой. Кажется, что о вашем трупе в багажнике знают все. Что вас вот-вот тормознут. Интересно, Арсений бы смог расстрелять патрульных? Арс съезжает с трассы, едет через поле, опять в лес, фары еле освещают дорогу, он тормозит перед поваленным деревом и глушит двигатель. — Поможешь яму вырыть? — спрашивает, смотря тебе в глаза. В машине темень страшная, ты еле видишь очертания его лица, и снова становится не по себе. Арсений берет голосом: мягким и нежным, таким спокойным, с легкой ноткой веселья, простого совсем, не страшного и не безразличного. Он дает тебе лопату, снова надевает перчатки, которые ты и не снимал, берет фонарик и светит больше тебе под ноги, а сам идет так, будто все здесь знает. Тебе страшно. Ты ненавидишь леса. Эти огромные деревья, смыкающиеся над головой, эти жуткие развороченные корни, яркий мох и перегниль, в которой утопают ботинки, острые ветки, цепляющие ноги, тяжелая паутина в лицо. Арсений не идет долго. Он говорит своим приятным спокойным голосом: — Здесь лес херовый, ни грибов, ни ягод, сюда никто не суется практически. Поле тоже давно не рабочее. Подожди-ка. Он светит фонариком на землю под вами, хмыкает чему-то и опускает свою лопату прямо в сырую почву. — Вот здесь давай, че далеко ходить. Роете не долго, но в процессе ты ловишь какой-то необъяснимый кайф от физического труда, потому что руки болят в локтях и запястьях, ноют плечи, позвоночник хрустит, стоит разогнуться, испарина на лбу и мокрая от пота спина, а еще сырой воздух и легкий ветерок на шее, и если не думать — если совсем не думать — всё идет быстро, все делается слаженно и хорошо, Арсений роет совсем рядом, ваши лопаты иногда сталкиваются, и звенькающий звук был бы громким, если бы его не заглушало твое тяжелое дыхание. Когда Арс выпрямляется, потянувшись, ты продолжаешь рыть. Ты не думаешь о том, что́ роешь и зачем — дело не в смысле труда, а в его наличии. — Всё, хорош. Пойдем забирать. Ты вздрагиваешь, смотришь на Арсения исподлобья, пот катится на глаза, ты стираешь его рукавом. И только когда вгоняешь лопату вертикально в землю вдруг понимаешь, как горят ладони. Об остальном ты не думаешь. Не думаешь и когда возвращаешься к машине, пытаешься не думать и когда хватаешь его за лодыжки, но после — не получается. Тело уже почти остыло, потяжелело — ты сжимаешь пальцы крепче и облизываешь соленые губы. А потом, когда вы с Арсом опускаете его в яму, ты снова подгибаешь остывшие колени, потому что новоиспеченная могила совсем небольшая, Арсений небрежно отпускает чужие плечи, и пакет раскрывается. Точнее, не раскрывается совсем, но ты видишь часть лица, открытый рот, запекшуюся кровь еще с первого удара пушкой и рану на шее, пулевое, некрасивое, разворошенное, с пугающей глубиной дырки и чернеющей кровью вокруг, много так, неприятно, и ошметки мяса с левой стороны, и даже брызги крови на щеке и челюсти — фонарик, повешенный на дерево, освещает все, играет тенями, а ты замечаешь волосы возле уха, обычные совсем, без рыжины. Тебя рвет почти в эту самую могилу, слезы выступают на глаза, горло давит, ком внутри наконец проталкивается вперед. Арсений расстроенно вздыхает где-то сбоку. Он начинает зарывать самостоятельно, пока ты на четвереньках отползаешь подальше от могилы и этого неживого рта, и тебя потряхивает, знобит, вдруг становится невыносимо холодно, и ты спиной опираешься на первое попавшееся дерево и размазываешь сопли по лицу, отворачиваясь от Арсения и того, что он делает. Пальцы сминают влажную траву. Губы дрожат. Блять. Сука. Ты не хочешь иметь с этим дело. Ты не выдержишь смотреть на это еще раз. — Ти-и-и-ше, ну, — шепотом тянет Арс. — Пойдем, давай. Он мягко берет тебя за локоть, перехватывает за талию, ты шмыгаешь носом и стараешься дышать под счет. Во второй руке у Арсения две лопаты. В машине он закидывает лопаты в багажник, тянет тебя на задние сидения и обнимает, прижимает твою голову к своему плечу, держит, гладит по волосам, шепчет: — Ну всё, всё окей, нормально, — целует в висок, ты смотришь на болтающийся брелок на зеркале впереди. — Успокойся, щас домой поедем, спать ляжешь, все нормально будет. Тих, тих, мой хороший, все в порядке… Ты киваешь, он гладит тебя еще минут десять. Небо светлеет. Вы приезжаете к тебе домой уже утром, и первым делом ты замечаешь кровавый след у себя на щеке — стираешь его долго холодной водой, пока Арсений расстилает кровать. В ду́ше скребешь себя мочалкой до боли, особенно руки и шею, она краснеет и печет, ты смываешь все почти кипятком. Арсений обнимает тебя всё утро. Ты засыпаешь у него на груди и не знаешь, собирается ли спать он. Шторы запахнуты, но утреннее солнце все равно проталкивается в комнату, и ты тихо радуешься этому свету: всяко лучше той жуткой ночи.

***

Первыми подкашиваются ноги у двух громил, стоящих возле покупателя. Ты сглатываешь, а потом не выдерживаешь и закрываешь глаза. Не надолго, конечно, потому что Илья, переходя в другой угол склада, задевает тебя локтем. В твоих руках — блядский пистолет Макарова и остатки собственного самообладания. Арсений куда-то съебался. Сережа сидит рядом с тобой и отстреливается. Людей кладут быстро, причем не столько вы, сколько они — друг друга. Когда убили придворных псов покупателя, ребята продавца стали палить по всем вокруг, защищая своего главного. Ты слышишь один взрыв и пригибаешься. Значит, Макар только что подорвал машину. Ты сглатываешь, пытаясь глазами найти Арса. Сам ты его не видишь, но наблюдаешь за Сережей, который перидически косится в левый угол, заваленный досками рядом с грязной бетонной колонной. Пашу ты не видишь. Макара уже тоже. Перестрелка оказывается не такой страшной, как подготовка к ней и сопутствующие тревоги, потому что вы все с самого начала задания как на иголках: почти не переговариваетесь и просто молча смотрите друг на друга. Ты перенимаешь их настрой, пока вы окольными путями, через блядское поле, чуть ли не ползком добираетесь до склада, пока ждете Диминого человека, пока Сережа передергивает затвор, когда этот парень подходит к вам и улыбается так, будто ничего не происходит. Вы не переговариваетесь и потом, потому что сидите, скрючившись, в одном углу на втором этаже, почти два часа, пока не начнется сделка. И все это время ты чувствуешь боком спину Арса, и это единственное, что тебя успокаивает, пока до тебя волшебным образом не доходит, что Арсений с Макаром спят. Как будто нихуя не происходит. Позже ты все-таки вдуплил: они спали просто потому, что за всем происходящим следили Сережа с Пашей. Но сейчас это все нахуй не имеет значения, потому что в стену над твоей головой прилетает пуля, и штукатурка летит тебе на лицо и волосы. Ты пригибаешься почти к земле, пытаясь дышать ровно. У тебя нихуя не получается. Ты слышишь собственное сердце, и его удары сливаются с выстрелами. Тебе страшно до усрачки, но ты все еще можешь думать, и это вдруг ебашит неподходящим осознанием: у тебя под носом убивают людей, а ты не впадаешь в истеричную панику, ты пытаешься в простейшую дедукцию. Пиздец. Ира была права, сказав, что ты привыкнешь, но дело в том, что тебе не хочется, чтобы Ира была права. Перестрелка продолжается буквально несколько минут, пока все не стихает. Ты громко выдыхаешь, не слыша ничего, кроме оглушающих ударов собственного сердца. Наблюдать за мертвыми людьми с высоты второго этажа склада оказывается не так страшно, и твоя паника действительно, блять, отступает. Сережа поворачивается к тебе, осторожно касаясь пальцами локтя: — Антох, нормально? — Ага. Серый наклоняет голову набок, слегка недоверчиво, но тут же расплывается в одобрительной улыбке, и его пальцы сильней сжимают твой локоть. — Отлично. Умница. Он уходит от тебя, ты смотришь на его грязные штаны, все в бетонной пыли и небольших щепках, зацепившихся за ткань. Сережа, пригнувшись, подходит к колонне. Ты тупо идешь за ним, потому что тебе страшно оставаться одному. У тебя трясутся руки. Но с дыханием удается совладать, и от ваших шагов в воздух поднимаются небольшие облачка пыли. Ты смотришь Серому в затылок — на его смешную кичку, и дышится тебе легче, потому что сегодня вы без балаклав. Ты замечаешь, что мыслей в голове не остается никаких. Ты видишь, как Сережа садится рядом с Арсением. У него нога в крови, и тебя от этого вида передергивает. Ты так и застываешь, ловя взгляд Арса, а он смотрит на тебя и дружелюбно улыбается, пока Сережа говорит: — Дебил, блять. — Тут был штырь, — поясняет тебе Арсений. Ты тупо киваешь, смотря, как его кровь просачивается через штаны. Сережа пытается закатать штанину Арса, но придурок носит узкие, и у Серого ничего не получается. Матвиенко достает нож, и Арсений быстро накрывает его руку своей. — Там не сильно, Сереж. Я бежать смогу. — Иди к Макару с Пашей, когда они с машинами разберутся. — Нет, — Арсений говорит это так строго, что тебя снова передергивает, и ты невольно делаешь шаг назад. Где-то на улице начинают стрелять, и почти сразу же слышится еще один взрыв. — Я пойду с вами. — Не пойдешь, блять, — Серый неосознанно сжимает больную ногу Арса, пока он всеми силами старается не дергаться, но с лицом совладать все-таки не может. Сережа тут же разжимает пальцы. — Поможешь им товар перенести. — Матвиенко, у нас мало времени. Арсений встает, держась за бетонную колонну. Он выглядит неплохо, и тут же показательно наступает на больную ногу, смотря на Серого. — Пожалуйста, Арсений, блять. Голос Серого дохуя серьезный и жесткий, и если бы не какое-то досадное разочарование в опущенных уголках губ — ты бы поверил ему, а так тебе даже немного его жаль. Арсению, видимо, никого не жаль. Тот демонстративно показывает, как ему на вас похуй, идя к лестнице. Он хромает, и это не удается скрыть. Черт возьми. Тебе страшно в принципе, а теперь еще и за Арса. Злость Матвиенко ты чувствуешь на каком-то материальном уровне. Кажется, он спокойно идет сзади, перезаряжая пистолет, но в его шагах сквозит немая угроза любому, кто хотя бы попробует перейти вам дорогу; раздражение чувствуется в каждом шарканье подошвы о пол. Вы добираетесь до подвала, и когда вы проходите мимо горы трупов, Сережа мягко кладет ладонь тебе между лопаток, ненавязчиво подталкивая вперед. Ты видишь Пашу, забегающего на склад через главный вход. Он машет вам раскрытой ладонью, держа пистолет в другой руке. Для него это все — будто забавная игра, азартная, но не опасная ни капли, и ты чуть не отшатываешься, когда он подходит к вам вплотную. — Арс. — На штырь напоролся, — вздыхая, отчитывается Арсений. Ты видишь, как его все заебали. — Пойду с ними. Он коротко указывает себе за плечо, и Паша кивает, отходя в сторону. — У вас десять минут, пока мы грузим товар. Наша машина будет через семь. — Так поздно? — Дима осторожничал. В подвале еще три человека, Макар будет стоять на входе. — Они о нас знают, — говорит Сережа. — Это да. Идите. Арсений кивает, продолжая хромать к подвалу. Он берет небольшой болторез, быстро снимает замок, а ты не можешь перестать смотреть на его окровавленную ногу. Может, действительно ничего страшного, но выглядит не очень от слова совсем. Арсений оборачивается к тебе, весело подмигивает, и если бы ни крупные капли пота на его висках и лбу — ты бы даже поверил, что с ним почти все в порядке. — Заходим, — говорит Арсений, и Сережа проходит мимо вас двоих, держа пистолет наготове. Он выглядит лишь слегка напряженным, но этого уже достаточно, чтобы у тебя перехватило дыхание от волнения. Ты заходишь вторым, и прежде чем ты вообще зайдешь, Арсений забирает пистолет у тебя из рук и снимает его с предохранителя. — Вот так, — мягко говорит Арс и вдруг взъерошивает твои волосы, будто ничего страшного не происходит. Ты судорожно вздыхаешь и идешь вслед за Матвиенко. Арсений — за твоей спиной. У тебя на плечах — рюкзак, наполненный стандартным набором нужной техники, а еще у тебя на плечах тяжелая ладонь Арсения. Это успокаивает, но Арс вскорости убирает руку и ты лишь концентрируешься на шагах за спиной и тупо смотришь вперед: коридор темный, сырой, с неприятным запахом и огромным слоем пыли на выступах. Внутри прохладно, а фонарь Сережи еле-еле освещает стены и пол под ногами. В первого человека Матвиенко стреляет мгновенно, на чистых инстинктах, даже не успев вас предупредить. Ты вообще не ебешь, откуда тот вылез, ты даже не уверен, что он собирался в вас стрелять, но вдруг, когда тяжелое тело мешком падает на пол, ударившись головой о стену в последний момент — ты чувствуешь легкое облегчение. Как будто стало чуть безопасней. Ты неосознанно крепче сжимаешь пистолет Макарова. Арсений учил тебя обращаться именно с ним, и в этот раз настоял, чтобы тебе дали такой же. Ты тупо держишь его дулом в пол. — Чисто, — говорит Сережа. — Подожди, — просит Арс. Он говорит шепотом, и ты поражаешься, насколько громко звучит его голос в этом подвале. Вы дружно останавливаетесь, Сережа выключает фонарь, и ты наконец-то перестаешь смотреть на труп. Тьма вас окутывает кромешная, и ты сглатываешь, прислушиваясь. Твое сердце снова ебашится о ребра так сильно, что ты вообще перестаешь что-либо слышать. А потом Арсений становится почти напротив тебя и мягко толкает к стене. Ты невольно отходишь и чувствуешь, что Сережа делает то же самое. Арс становится между вами — и все это так тихо, почти бесшумно. Ты чувствуешь его напряженное плечо и пытаешься беззвучно сглотнуть. Вы застываете в молчании, тебе неимоверно хочется съебаться в свою засранную безопасную квартирку, но ты сильнее сжимаешь пистолет руками, не видя ничего вокруг. Вы учили план. Ты знаешь, что сначала надо двигаться по прямой, а потом начнутся повороты налево и направо, и таких будет шесть штук. Вам поворачивать налево на пятом. Вы пока не дошли до первого, и уже напоролись на человека. Впереди — опасность со всех, блять, сторон. Единственный плюс: коридоры, расположенные по бокам, — тупиковые, и вас не смогут окружить. Самый страшный минус: вас могут самих загнать в угол на пятой развилке, и тогда пиздец. Ты как бы не особо рассчитывал сдохнуть в сыром подвале. Те, кто следит за камерами, подъехали за полтора часа до начала сделки, и вы, забившись на втором этаже, ни хрена не смогли их разглядеть. Серый лишь показал тебе с Пашей количество людей на пальцах, и Воля сухо кивнул. Арсений в это время спал, облокотившись на твое плечо. Сейчас ты слышишь его тяжелое дыхание, а потом — выстрелы. Ты вздрагиваешь, вжимаясь в стену, а пули проносятся ровно посередине коридора, как раз там, где вы стояли. Тебе хочется начать орать, чтобы Арсений с Сережей что-то делали, но они просто стоят истуканами у стены, пока твоя паника тошнотой подкатывает к горлу. Черт возьми, вы же пиздецки открыты. Ты выдыхаешь, но ничего не происходит. Ты ни черта не видишь. В вас стреляют еще раз. Тебя трясет не столько от самой перестрелки, сколько от осознания, что ты не можешь убежать. Ты просто прижимаешься к стенке и пытаешься дышать ровно. Арс с Сережей начинают кое-как шевелиться, и ты еле-еле слышишь их шепот, но не можешь разобрать слов. А потом Арсений поворачивается к тебе и говорит абсолютно спокойно: — Стреляют со второго пролета. Нужно дойти до первого, здесь метра два и сразу налево. Идешь за мной, держишься стенки. Вы начинаете идти, максимально тихо, но все равно как будто недостаточно, и в вас снова стреляют. Ты думаешь о том, что Матвиенко просто прется сейчас прямо под пули, и тебе искреннне хочется иметь хотя бы толику его спокойствия. Он даже не боится, что его застрелят. Или он об этом не думает. Ты держишь руку на холодной бетонной стене, и вдруг, спустя еще несколько выстрелов, твоя ладонь перестает нащупывать опору, и ты быстро, не раздумывая, шмыгаешь в долгожданный проход. Арсений берет тебя за талию своей пиздец уверенной рукой и подталкивает к противоположной стене. — Все? — спрашивает Серый. — Все, — кивает Арс. Сережа говорит: — Их двое. Один со второго пролета справа, где другой я не понимаю, но точно тоже второй пролет. — Ладно. Арсений выдыхает и в очень-очень слабом свете фонарика, который Сережа прижимает к бедру, ты замечаешь, что Арс опирается на стену. Скорее всего, стоит на одной ноге. Тебя поражает его упрямое уебанство, но сейчас тебе все-таки слишком боязно за свою шкуру, так что его уебанство подождет. С другой стороны, если бы вы пошли сюда только с Сережей — ты бы обоссался от страха и чувства незащищенности еще где-то на моменте входа в подвал. Стреляют еще раз. Матвиенко говорит, и ты слышишь в его голосе веселое злорадство: — Не знают, где мы. Думают, что все еще в центре. — Антон, — зовет Арс. — Найди какой-нибудь камень. Ты послушно опускаешься на корточки и шаришь руками по полу. Вдруг некстати вспоминаешь, что пистолет-то у тебя снят с предохранителя, и осторожно отворачиваешь его в другую сторону от Арса с Сережей. Находится какой-то длинный хрупкий кусок бетона. — Есть. Говоришь ты, выпрямляясь, и в последний момент ловишь носом запах крови от Арсения. — Брось его в стену противоположную как только я скажу. — Я э́ту стену не вижу, а ты противоположную… — огрызаешься, и Арсений слегка улыбается — ты это чувствуешь, да так, что можешь представить наяву. — Язвишь — хорошо, — Арс легко толкает тебя локтем. — Ну хуйни этот камень туда, откуда мы пришли. Ты киваешь, приготовившись, и небольшой кусок бетона крошится под твоими вспотевшими пальцами. Ты чувствуешь, как Арсений слегка отстраняется от тебя, как, скорее всего, Сережа высовывается из-за угла, а потом Арс шепчет что-то резкое, очень отдаленно похожее на «Давай!», и ты кидаешь камень в темноту. Стреляют сразу же, и Матвиенко с Арсением — тоже. Они действуют почти вслепую, поэтому пуль тратят дохуя, и царившая в подвале напряженная тишина к хуям сыпется вместе с твоим только выращенным спокойствием. Ты слышишь звук, с которым обычно падает мертвое тело. Ты ужасаешься от того, что уже узнаешь этот звук. — Походу, есть, — говорит Сережа. — Один? — Да. — Ладно. Тогда еще ждем, — говорит Арс. — Мне показалось, или второй все-таки в третьем пролете? — Не показалось. Третий пролет справа. Перебежал, сука. — Блять. — Нужно пройти ко второму, мы его отсюда хрен достанем. — Пусть Антон здесь будет, — предлагает Арс. Матвиенко задумывается, а ты не можешь сказать ни слова. Тебе страшно идти с ними, потому что снова придется выходить в главный коридор, теряя иллюзию защищенности, но с другой стороны — если представить, что тебе придется сидеть в пустом пролете подвала совершенно одному, не зная, кого уже успели застрелить — это, блять, еще хуже. Впрочем, пока ты мнешься с собственной пугливой нерешительностью, Сережа с Арсом решают все за тебя. — Антох, я позову, когда можно будет идти. Мы с Арсом будем в следующем пролете слева, — говорит Серый. — Если что — ну, иди на выход. Ты сглатываешь, пока они уходят. Ты перестаешь чувствовать Арсения рядом. «Если что» — значило «если их убьют». Тебе страшно. Пиздец, как же тебе страшно. Они съебывают, и ты глупо прислушиваешься, но ни черта не слышишь. В конце концов, ты начинаешь выдумывать хоть какие-то звуки, представляя, добрались они до следующего пролета или нет. Ты вообще не ебешь, сколько времени прошло, пока не начинают стрелять. И после оглушающей тишины и твоего загнанного дыхания — выстрелы, блять, такие громкие, что ты тупо жмуришься, прислоняясь к холодной стене и шумно вдыхая сырость подвала. Все хорошо. Все в порядке. Тебе бы пиздец не помешала какая-нибудь тупорылая считалочка или песенка, чтобы прогонять ее в голове раз за разом, пока мозги не встанут на место. Они продолжают стрелять: когда-то звуки редеют, когда-то все смешивается в одну бессвязную какофонию выстрелов — а один раз все нещадно затихает, и твое сердцебиение проваливается к херам, прячась в тишине. Впрочем, затихает буквально на несколько секунд, пока не слышишь громкое, резкое, почти боящееся: — Сюда иди! И ты, блять, не ебешь, тебе ли это говорят, потому что они обещали позвать, когда все стихнет, но после слов Арса снова начинают стрелять. Наверное, Серому. Наверное, что-то случилось. — Твою ж мать… — шепчешь тихонько, сжимая пальцами пистолет. Твои ладони потные до ужаса, и тебе кажется, что старенький Макаров сейчас проскользит и ебнется куда-то в темноту. Ты дышишь. Глубокий вдох. Медленный выдох. Вдыхать можно три секунды — а выдыхать пять. Если бы еще твое самолечение не сбивали выстрелы. Стенка в твоем пролете крошится. Ты понимаешь, что стреляют и сюда, но ты вроде как в безопасности. — Арс! Ты слышишь Матвиенко, но ни черта не можешь понять. Что — Арс? Что с ним, блять, случилось? У тебя трясутся руки. А потом все замирает. И ты, оставшись наедине со своим дыханием, вспоминаешь, как утром, после твоего торжественного вступления в Круг, вы с Арсением просыпаетесь вместе, как Арс переворачивается на другую сторону кровати, к тебе поближе, прячется носом куда-то в твою шею, какие у него пиздецки теплые руки и как он тихо выдыхает, закрывая глаза. Ты помнишь, как твой стояк упирается ему в живот, как тебе неудобно и как ты его хочешь, но Арс спит — или пытается урвать последние секунды сна, и ты ему позволяешь, оберегая от блядского солнечного утра. Его волосы мягкие и густые, куча родинок на теле и шрам на правом боку. Утром он просто так тебе отсасывает, и ты кончаешь в ленивой расслабленности, пока он целует твое бедро и идет в ванную. Это лучшее утро в твоей жизни даже когда он готовит кофе, хотя ты предпочитаешь чай. В кофе ты хуячешь три ложки сахара, и Арсений тихонько фыркает, поправляя челку. Вы разговариваете об обычных вещах, затрагиваете новую плэйстейшен, пару игр, ты обещаешь позвать Арса к себе, чтобы поиграть, потому что у него дома нихуя нет. Вы смеетесь, пока ты охуеваешь от того, какой же он… блять. Ты чувствуешь себя таким всратым прикольным типом, отхватившим охуенного мужика и обычную жизнь — и тебе это нравится, черт возьми. Ты целуешь Арсения, когда он моет посуду. Ты наваливаешься на него, он опирается на столешницу руками, ты прижимаешься полувозбужденным членом к его заднице и целуешь в шею. Вы не трахаетесь, даже не дрочите друг другу, потому что возбуждение как-то само по себе спадает, а утренняя расслабленность остается. На кухне солнечно и тепло настолько, что босиком, на плитке — абсолютно комфортно. А еще Арсений сидит на столе, раздвинув ноги — и ты, пристроившись между, целуешь его. Вы сосетесь пиздецки долго, а потом пьете кофе и сосетесь снова. Ты замечаешь, что вы даже друг друга не лапаете — ты цепляешься за плечи Арса так же сильно, как цепляешься за все его существование и этот момент. А потом… потом Арсений показывается в пролете и забегает к тебе — а Серый, там, вдалеке, снова включает фонарик. Ты видишь лишь силуэт Арса — и наконец замечаешь, что тебя потряхивает. — Нормально? У него хриплый голос и громкое дыхание, а вопроса ты так и не понял. — Антох? Ты как? — А ты? — спохватываешься, пытаясь его рассмотреть. — Я в порядке. — Тоже, — бросает Арс, протягивая руку и мягко беря твой локоть. Он тянет на себя и сам же отходит, а ты, абсолютно безвольный и какой-то пластилиновый, послушно идешь за ним в центр коридора. — Мы еще двоих сняли. Здесь чисто. — Здесь пиздец грязно, — ржет Серый, подходя к вам. — Но безопасно. Арс? — Отстань, — отмахивает Арсений. — Идем. Ты замечаешь, что Матвиенко старается светить на стены, чтобы ты не смотрел лишний раз на трупы. Ты замечаешь, что тебе уже не так страшно, потому что Серый сказал, что здесь безопасно — и эта его фраза набатом стучит в голове вместо дыхания под счет или какой-нибудь дебильной песенки. Безопасно. То есть — все хорошо. То есть — смерть откладывается. Вы сворачиваете на пятом пролете, заходите в комнату и Арс присвистывает. — Охуеть техники натащили. — Ну, — кивает Сережа. — Небось столько готовились, падлы. Антон? Что-нибудь нужно? — Не, только чтоб вы помолчали. Арс усмехается, Серый фыркает и отходит в сторону, пропуская тебя вперед. Просто удалить записи — работа плевая, и ты сосредотачиваешься на ней, а не на постоянном шевелении за спиной. Кому-то — или Арсу, или Сереже — пиздец не стоится на месте, и ты тратишь несколько секунд на то, чтобы заставить тебя не беспокоиться об опасности, дышащей в затылок — они ее не несут. — Камеры были включены до нашего прихода, — наконец говоришь ты. — Вон видно, как мы идем. Ты хочешь сказать, что это пиздец странно, но Сережа лишь усмехается, поясняя: — Не просматривали. На таком часто сыпятся. Ты продолжаешь. Начало перестрелки просматриваешь на всякий случай, доходишь до реального времени и видишь у входа на склад Макара с Пашей. Дима сидит в машине с тем парнем, который вас сюда завел. Илья настороженно смотрит по сторонам, Паша — только на выход из склада. У обоих — заряженные пистолеты в руках. — Нахуй их, — говорит Арс у тебя над ухом. — В смысле, удаляй. Ты смеешься с нервной ноткой. Прекращаешь запись, отключаешь камеры и уже в локальном хранилище сносишь всё нафиг, пропустив таки облегченную улыбку под конец. Сердечник по-прежнему долбится в ребра, ладони неприятно-потные, дыхание только-только начало приходить в норму — но свет монитора тебе родней солнечного света, и здесь ты ловишь волну уверенности: ты знаешь, что делать. Вырубаешь компьютеры и оглядываешься на Серого с Арсом. Они стоят, привалившись к разным косякам двери. Арсений опирается только на одну ногу, Сережа — задумчиво чешет бороду и смотрит на голень Арса. В полумраке не видно, насколько все серьезно, но лицо у Сереги такое, будто ногу Арсению придется минимум отрубать. — Готово, — говоришь ты. — Можем идти. Сережа с Арсом как-то одновременно отступают от двери, пропуская тебя вперед. Выходя, ты слышишь, как Матвиенко говорит Арсу: — Я обосраться как против, что ты пошел. — Пожалуйста, Серый. Арсений говорит это так… таким интимно-нежным голосом, такой прошибающей близостью в чертовых интонациях — что твое сердце сбивается с только выверенного ритма и стискивается ребрами в болезненном желании непонятно чего. Вы снова проходите мимо трех трупов, и ты стараешься на них не смотреть. Ты повторяешь себе, что всё скоро закончится, а выйдя из подвала, жадно вдыхаешь свежий воздух — без мерзкой сырости. Ты оглядываешься, и сердце сжимается в болезненный комок. Арсений опирается на Сережу, его штанина пропитана кровью, и это всё выглядит так хуево. Ты сглатываешь, а потом посылаешь всё к черту и становишься с другой стороны, поддерживая Арса. Тот фыркает, но на твою руку опирается. — Мужики, ну я же не инвалид. — Будешь много пиздеть — станешь им, — огрызается Серый. В его голосе ни черта от беспокойности или даже волнения — и ты понимаешь, что он, на самом деле, пиздец как редко показывает заинтересованность в человеке, но Арса любит до охуения, и с ним-то позволяет себе всему, что осталось в нем помимо жестокости, не затухнуть. Ты улыбаешься, проникаясь к Сереге. Ты улыбаешься, думая об Арсении. Когда вы выходите — Паша с Макаром встречают вас дулами пистолетов вначале и расслабленными улыбками — потом. — Пиздец вы долго, — бросает Паша. — Мог бы с нами пойти, — отгавкивается Серега и кивает на машины. — В какую? — В черную, — говорит Макар. Ты видишь Диму, высовывающего голову из синей машины. Серый с Арсением кивают ему, ты поднимаешь ладонь в приветствии. — Что с Арсом? — спрашивает Позов. — Ща смотреть будем, — Сережа. — Да нормально всё, — Арсений. Они говорят это одновременно и сразу же смотрят друг на друга почти зло, но нет, а потом идут к машине. Серый с Арсением садятся на задние. Ты мешкаешь пару секунд, а потом Макар подходит к водительскому и жестом приглашает тебя вперед. Садясь, ты сразу же оглядываешься. Арс закинул больную ногу на колено к Матвиенко, и тот, достав небольшой ножик, машет им перед носом Арсения. — Да я могу снять… — Да не можешь. Сиди не рыпайся, штанишки потом новые купишь. — Серый, блять, там же промыть может надо. — Может, надо. — Перекись сзади, — говорит Макар. — Там бинты, обезбол и даже нитки стерильные есть. — Может, лучше в больницу? — неуверенно предлагаешь ты. — Нахуй больницу. — Антон дело говорит, — начинает Макар. — Это ж не пулевое, Арс. — А у вас разве нет кого-то типа врача подпольного? — интересуешься ты. — Есть пару знакомых, — начинает Арс. — К ним можно, в принципе, но это если что-то серьезное, а тут… Ай, блять, сука! Арсений замахивается на Матвиенко, под шумок все-таки успевшего разрезать ему штанину. Не до конца, конечно, но вполне достаточно, чтобы испортить. Сережа елейно улыбается и разводит руками. Арс шепчет «черт с тобой» и машет на всех вас ладонью, откидываясь назад. Ты слышишь выстрел где-то за спиной, со стороны оставшейся машины и Димы с Пашей, но никто не обращает на это внимания. Может быть, тебе показалось. Серый кропотливо продолжает резать штанину, вырезая большой прямоугольник. Ты смотришь на его аккуратные движения, пока вас трясет на проселочной дороге, но Матвиенко все равно каким-то чудом удается не отрезать Арсу ничего лишнего. Он роется в пакете сзади и выуживает большую черную банку с перекисью и марлевые салфетки. — Арс, — зовет Сережа, кладя ладонь на ногу Арсения чуть выше колена. — Вдохни глубоко и постарайся не расплакаться. — Ой, иди нахуй. Матвиенко льет прямо с горлышка, много что пиздец, и перекись пузырится, шипит, стекая по ноге Арсения на одежду Сережи, на сидения и пол. Арс резко откидывает голову назад и вдыхает со свистом, переходя на мат сквозь зубы — и тебе его действительно жалко, а он зажмуривает глаза и до побелевших костяшек сжимает подлокотник. У тебя в башке — какой-то абсолютно бессвязный страх за Арса и дикое желание его защитить, уберечь от этой боли, сжать руки за его спиной и держать, оберегая от всего. Это всё — хуйня, которая никак сейчас не поможет. Помогает Серый, который осторожно снимает уже отрезанный кусок ткани, открывая рану. Он периодически подливает еще перекиси, чтобы размочить засохшую кровь. Арсений всё это время шепчет бессвязное «ебатьблятьсуканахуй», а у тебя чуть ли не темнеет в глазах, когда становится видна рана Арса. — Пиздец, — говорите вы одновременно с Сережей. — Так плохо? — спрашивает Макар. — Здесь швов пятнадцать нахуй, — отвечает Серый. — Вон вообще до кости. Он осторожно показывает пальцем на одну особенно глубокую часть раны, и ты готов молиться, чтобы белая тонкая полоска в обрамлении мяса и крови не оказалась тем, о чем ты думаешь. — Бля-я-а-ать, — тянет Арс. — Ты сможешь зашить? — Не, мужик, здесь не возьмусь. Давай к Журавлю. Арс кивает и сразу же плотно сжимает губы. Серый звонит куда-то, говорит: «Надо положить дохуя швов» и «Нет, не ножевое», а потом кладет трубку и Макар все понимает, вбивая в навигаторе новый маршрут. Сережа достает несколько чистых марлевых салфеток и накрывает ими рану Арса, начиная бинтовать. Ты с облегчением смотришь на то, как отвратительная рана скрывается под белой марлей, а потом с разочарованием — как сквозь нее проступает кровь. Завязав, Серый снова кладет ладонь чуть выше колена Арсения и смотрит тому в глаза. — Всё окей, — тихо говорит он. — Сейчас подлатаемся и будешь снова скакать. Арс натянуто улыбается ему в ответ, а ты чувствуешь острую нехватку той связи с Арсением, какая есть у Сережи. Они молча смотрят друг на друга несколько секунд, и вкупе с рукой Матвиенко на ноге Арса это выглядит так, будто Серый забирает его боль. Это все тоже хуйня, придуманная у тебя в голове, но сам факт какой-то невъебенной духовной близости между ними налицо. Ты отворачиваешься, понимая, что так, как удается Серому, тебе Арса не поддержать. — Обезбол в таблетках? — иронично интересуется Матвиенко, заглядывая в пакет. — Ты думал, у нас живот заболит или что? Арсений усмехается на выдохе, и ты снова поворачиваешься к нему. Вы встречаетесь взглядами, он пытается улыбнуться, но позже отводит глаза. — Антох, подсумок хоть сними, — говорит тихо, чуть приподняв уголки губ. Макар быстро оглядывается на тебя, пока ты судорожо пытаешься расстегнуть подсумок и спрятать его куда подальше. Он тяжелый из-за пистолета и четырех магазинов, Серый протягивает руку, забирая его к себе, когда Илья говорит: — Ничего не использовал? Ты не отвечаешь, а в интонациях Макара — насмешка напополам с разочарованием. Они все стреляют на чистых инстинктах, быстро, не раздумывая, а ты сегодня протаскался по подвалу со снятым предохранителем и дулом, уныло смотрящим в пол. Ты думаешь о том, сколько еще сможешь продержаться и когда твоя бесполезность начнет их раздражать. А еще… ты стараешься не запоминать дорогу. Не помнить подробности. Не слышать лишнего, потому что ты пошел на сделку с дьяволом, проебавшись в цене. Ты такой гандон, если често. — Лицо попроще, Антонио. Ты вздрагиваешь, смотря на Сережу. Он ловит твой взгляд и улыбается через усы своими пиздец белыми зубами. — Такое чувство, будто это у тебя полноги расхуячено. — Или ты готовишь план по захвату власти в Круге, — влезает Арс. — Если что, я в деле. — Если что, ты хромой, — бросает Илья. — На нем как на собаке всё заживает, — ржет Серый. — Если Антон соберется через недельку — этот уже поскачет с ним. Арс улыбается, ты качаешь головой и говоришь: — Пацаны, да я просто про КС думал. — Вот блять! Вы расслабленно смеетесь, а потом все затихает, и Сережа начинает разговаривать с Арсом. Ты не слышишь, о чем они пиздят, и борешься с желанием не подслушивать, потому что Макар включил музыку, оставив вас в заложниках заедающего мотива попсы и тихого бубнежа за спиной. Когда вы наконец подъезжаете к скучной пятиэтажке и паркуетесь возле последнего подъезда, ты встряхиваешь головой, гоня сонливость, но так и не удерживаешься от зевка. Арсений выходит с трудом, опираясь сначала на дверь машины, потом — на тебя. Ты чувствуешь его пальцы на своей руке, подхватываешь под талию и, блять, он тяжелый. Не смертельно, конечно, но ты слегка качаешься из стороны в сторону, пока вы не дойдете до двери. Сережа звонит в домофон, Макар говорит: — Я машину скинуть и в офис потом. Вы подъедете? — Вряд ли, — отвечает Серый. — Может, только Антон. — А… — неуверенно начинаешь ты, и Сережа усмехается. — Ладно, оставайся с ним, я подъеду потом. Илья пожимает вам руки и сильно хлопает Арса по плечу. Тот натянуто улыбается, пока тебе хочется отгородить его от любой неаккуратной фамильярности. Журавль — как они его назвали — молодой невысокий парень, светловолосый и какой-то по-деревенски простой — он тебе нравится, но в твоей голове совсем не вяжется со словом «врач». С ним бы вечером пивка попить да водочки на рыбалке по выходным, а не это вот всё. — Арсюх, тебя? — Меня, — грустно соглашается Арс. — Залетайте. Ты толком не успеваешь оглядеться, но квартирка у него такая светлая и уютная даже с разбросанными на комоде и креслах вещами, что вы в своих пыльных шмотках смотритесь здесь пиздец стремно. Арс ложится на уже подготовленный диван, застеленный голубой одноразовой пеленкой. Журавль двигает огромную лампу к подлокотнику и направляет весь ее свет на конечность Арсения. Ты сглатываешь, потому что теперь его рана выглядит еще хуже. — Ты где это так? — спрашивает Журавль. — На штырь напоролся, — отвечает Арс. — Сначала полетел на него, ну он вот по ноге херакнул, потом там еще стекло было, и туда влез. — Ясно. Журавль осматривает ногу Арса со всех сторон, его руки в перчатках выглядят совсем стремно, пока Арсений откидывает голову на подлокотник и вздыхает. Больно. Ты подходишь ближе, оставляя Сережу за спиной. Неуверенно потоптавшись на месте — все-таки становишься рядом с Арсом и осторожно кладешь ладонь ему на голову. Арсений улыбается. Журавль бросает на тебя взгляд и елейно ухмыляется. Ты видишь, как он хочет что-то сказать, но быстро берет себя в руки и спрашивает лишь: — У тебя прививки от столбняка хоть есть? Арсений непонятно пожимает плечами, и Журавль вздыхает. — Смотри, ща швы положим, — говорит он, — но в разброс. Тут некоторые по вторичному натяжению пойдут. Заживать вообще медленно будет, постарайся ногу не травмировать особо. — Насколько медленно? — спрашивает Арс. — Там, где до кости и на колене, несколько месяцев. Я даже не буду пробовать просить тебя соблюдать постельный режим, так что делай перевязки, промывай, ну и не скачи особо. Арс кивает, и ты осторожно запутываешь пальцы в его волосах. Они мягкие на ощупь, густые и приятные. Арсений поднимает на тебя взгляд, и ты ласково улыбаешься ему. В комнате пахнет кровью, спиртом и стерильностью. Это все напоминает больницу, ты вздыхаешь, гоня неприятные воспоминания из детства, пока Журавль разбивает ампулу. — Ща лидокаинчика уколем, и будет всё… Тебе кажется, он разговаривает сам с собой, такой припизднутый врач, городской сумасшедший — еще и Журавлем все зовут, ты смотришь на него полуиспуганно, но ты почему-то уверен, что Арсений с Сережей с него ржут. — Здесь края вообще иссекать нужно. Он цокает, обкалывая рану со всех сторон. Берется за скальпель, бросает себе под нос тихое: «Слабонервным не смотреть» — и ты не считаешь себя особо слабонервным или впечатлительным, но все равно отворачиваешься. Твоя рука на голове Арсения, в его волосах, и он почему-то тоже смотрит тебе в глаза, пытаясь улыбнуться. Ты не уверен, чувствует ли он что-нибудь сейчас, насколько ему вообще больно — но ты не перестаешь его жалеть. Арсений медленно вздыхает и закрывает глаза. — Знаешь, как дышать надо? — спрашиваешь полушепотом, чтобы даже Журавль вас особо не слышал. Арс приоткрывает один глаз. — Я этим типа тридцать восемь лет занимаюсь. — Не-е-ет, — смеешься ты, — типа если успокоиться надо. Можно на пять счетов делать вдох, а потом на восемь — выдох, но это сложновато поначалу. Я пробую три счета вдыхать, а пять выдыхать, реально помогает. Арсений улыбается как-то нежно, и ты готов растечься блядской лужицей от его улыбки. — Спасибо, — говорит он и прикрывает глаза. — Ты всегда так успокаиваешься? — Ага. Это реально помогает. — А я песню пою. — Серьезно? Какую? Арсений качает головой, не прекращая улыбаться. — Я пою настолько великолепно, что люди не могут это вынести. — А что за песня-то? — Потом, — отвечает Арс. Вы молчите еще, ты перебираешь его челку, касаясь ладонью лба. Он какой-то болезненно-горячий, или это только тебе так кажется. Журавль орудует страшными медицинскими нитками с ебнутыми иголками, похожими на крюки. Ты теряешь счет времени, Арс чуть подвигает голову в сторону, чтобы ты мог сесть на подлокотник. Он дышит почти спокойно, и ты, смотря на его живот, начинаешь считать время на полный вдох и полный выдох. Получается — три на пять. Ты улыбаешься еле заметно, осторожно гладя Арсения по волосам. Ты замечаешь, что когда с ним что-то случается, все мысли о правильности ваших действий, о благости ваших похождений отходят на второй план. Ты как-то незаметно для себя перестаешь считать их конченными ублюдками, они обретают в твоей голове очень четкий образ человека, в отличии от тех безликих людей, которых они убивают. Ты уже месяц в Круге, и твои будни оказываются поразительно забитыми работой, которая предполагает нахождение рядом с ними почти всегда. Вы с Арсением целуетесь на балконах теплой ночью, вы болтаете с Макаром по телефону, вдруг найдя кучу совместных тем, Дима треплет тебя по волосам, пока ты сидишь в офисе, Оксана рассказывает тебе о последних делах ребят, сплетничает, закинув ногу за ногу и прижавшись к тебе плечом. Иногда они стреляют в людей, но всегда — с такого расстояния, что у тебя практически нет шансов рассмотреть подробности и в то же время — дохуя шансов отвернуться. Иногда ты помогаешь закапывать трупы или стоишь на стреме, если щемят кого-то в подворотне, изящно изобразив пустое избиение местной гопоты. Иногда смотришь на телефон на своем столе и ждешь звонка от мента или кто он там вообще. Он приходит, и тебе сразу становится немного легче: якорь твоей морали со шрамом на шее. Оправдание, почему ты должен терпеть всю эту хуйню. Волосы под твоими пальцами мягкие и густые. Лоб у Арса по-прежнему горячий, и ты по-прежнему не можешь понять, надуманный это жар или нет. Ты вспоминаешь, как Арсений выстрелил в женщину в доме. Ты вспоминаешь, как Сережа ее добил. Твои пальцы замирают. Тебе хочется отдернуть руку от волос Арса, но ты не находишь сил — такой он простой лежит, глаза закрыв, хмурится, губы поджимает свои почти бескровные. Ты рассматриваешь морщины на его лбу и думаешь об убитых им людях. Арсений тебя как будто чувствует, потому что его дыхание сбивается. Ты не начинаешь гладить его снова, а он быстро берет себя в руки и опять начинает дышать по только подсказанному сценарию: три на пять. — Промывать хлогескидином, можешь зеленки еще сверху ебнуть, — говорит Журавль. — Арс, смотри, — Арсений открывает глаза и садится на диване, а ты быстро убираешь руку с его головы. — Вот за этой частью прям следишь. Не дай бог гноиться сильно начнет. Через дня три ко мне подъедешь, я посмотрю, а там решим, когда швы снимать. Промывать три раза в день и потом сразу повязку новую. И постарайся первое время не мочить ее, если все-таки намочишь — еще раз хлоргексидина ебни. — Жур, ну не впервой же. — Все равно. Арсений кивает, разглядывая зашитую рану. Ты смотришь тоже, и выглядит она не намного лучше, чем была до этого. Разве что края аккуратные, и весь масштаб проблемы как будто меньше. У Арсения все волосы на ноге в крови, и вообще дофига стекло на диван, а еще продолжает выступать из-под швов. Журавль кивает самому себе и начинает бинтовать. Ты смотришь на это тоже, запоминая на всякий случай. Вы выходите, Серега достает хрен пойми откуда деньги и дает Журавлю. Тот радостно улыбается, пряча их в карман, и ты помогаешь Арсу идти, хотя он вроде как справился бы самостоятельно. Он почти не опирается на твою руку, просто хромает, и ты смотришь на него пристально и долго. — Я вам такси заказал, — говорит Серый. — Антон, завези его домой. — Ты в офис? — спрашивает Арсений. — Ага, — вы выходите из подъезда, и Матвиенко придерживает Арсу дверь. — И потом в аптеку зайду. — Серег, — зовет Арсений. — Ау. — Ты зря волновался. — Я никогда за тебя не волнуюсь. Арс смеется, Серый улыбается, осторожно касаясь его плеча, и ты борешься с легким чувством ненужности в этот момент. Они с Матвиенко как-то поразительно совпадают во всех вещах, хотя и абсолютно разные, совсем полярные какие-то, но в то же время ты каждый раз поражаешься, как они охуенно друг друга чувствуют, как, блять, с полуслова. Когда они рядом — ты все тот же свалившийся на их голову мальчишка, с которым нужно поработать, а потом можно и кинуть. Ты как будто лишний, не свой, и в такие моменты, когда твои яйца перестают поджиматься от того, как сильно ты хочешь трахнуть Арсения, когда твое ебашащее где-то под кадыком сердце затихает в подобии безразличия — ты видишь то недосягаемое, когда Сережа садится в приехавшее к нему такси — и поднимает в прощальном жесте руку, маша как бы вам обоим, но ты знаешь, что больше — Арсу. В машине Арсений периодически шевелится, пытаясь усесться поудобней, но ты стоически не обращаешь на это внимания и даже не смотришь в его сторону — сам не понимая, почему. Настоящий адрес Сережа не вбил, и вы подъезжаете к соседнему дому, а там, сбоку, если пройти через детскую площадку с ржавыми качелями и слезшей у песочницы краской, будет их дом. — Можешь у нас потусить, дождаться Серегу, — говорит Арс, когда вы уже идете по вытоптанной дорожке. — Он с оплатой приедет. — Хорошо. Молчите дальше. Тебе хочется покурить, но сигареты ты какого-то хера с собой на дело не брал: казалось, что без них будет правильней. В итоге, ты облажался, и теперь в груди что-то стискивается в болезненной нехватке никотина. Арсений идет рядом. Ты стараешься подстроиться под его темп, и шаги у тебя получаются до смешного маленькие и аккуратные, будто мельтешащие по траве, и Арсений говорит: — Как котик идешь. Он бросает это тихо и легко, и ты непонимающе смотришь на него, не находя слов. — Только не сюсюкайся со мной, — отвечаешь с напускной грубостью, — поцарапаю. — А можешь? Ты замираешь. Хочется сказать что-то типа «тебя — нет», но это хуйня, потому что ты своим предательством не просто царапаешь — раздираешь к чертям всё, что ему дорого. — Я так и думал, — говорит Арсений, и ты выть готов от того, как неправильно он понял твое молчание. Идете дальше. Ты хочешь предложить Арсу сгонять в магаз за сигаретами, но понимаешь, что для него «сгонять» — это уже чересчур, он вон, до своего дома еле доходит. — Ты хороший, — неожиданно говорит Арс. Вы останавливаетесь возле подъезда, он держит в руках ключи и смотрит тебе в глаза. Тебе хочется скрыться и пропасть к чертям, потому что ты его не выносишь — или себя не выносишь в его присутствии. «Ты хороший». Кажется, тебя так еще никто не называл. Типа хороший сам по себе. Не почему-то, не за что-то, а просто так. Ты выдавливаешь из себя жалкое, не нужное никому из вас «спасибо». У тебя краснеют уши и бегает взгляд, ты вообще чувствуешь себя тупо и не в своей тарелке. Арсений ничего не говорит, просто разворачивается и открывает дверь, пока ты на ничтожную секунду закрываешь глаза. Тебе хочется его обнять. Это всё — ненужная, сопливая хуйня, от которой было бы неплохо избавиться, потому что Арсений — слишком даже для тебя. Тем более, для тебя. На самом деле, не переживи ты тот момент, когда он утыкался носом тебе в шею, ловя остаточные мгновения сна, ты бы так и продолжил считать его чем-то недосягаемым. Он хромает, держась за перила, а в лифте облокачивается на стенку и прикрывает глаза. У него пот на висках и растрепанная челка. Он — близко. Ты не выносишь. Хочется провалиться в шахту лифта и помереть там, лишь бы не решать все проблемы и не видеть его глаз. Потому что когда Арсений открывает глаза — они у него такие уставшие, он сам, с ногой этой, с волосами растрепанными, с опущенными плечами — он сам такой измотанный, такой почти что обессиливший, боже, тебе его пиздец жалко, он для тебя какой-то особенный на самом деле, потому что его ты хочешь больше, чем хотел даже свою первую влюбленность или ту самую, которая была безответной, или кого-либо еще вообще. Ты бы предпочел выжечь себе глаза, чтобы на него не смотреть или лоботомию хуйнуть, чтобы его не помнить. Хотя иногда тебе кажется, что даже забудь ты Арса — все равно влюблялся бы в него снова и снова. Это ебаный замкнутый круг. Круг, конечно. Иронично. Ты усмехаешься, Арсений, почему-то, тоже. А потом, перед тем, как двери лифта откроются с противной трелью — у него в глазах мелькает что-то такое самодовольное, яркое, ты аж отшатываешься, потому что его усталость вмиг сменяется фейерверком восторга, когда он говорит: — Охуенно поработали сегодня. Кайф. Тебе хочется выть. Какой кайф, тебя чуть не убили сегодня, у тебя нога расхуярена, ты еле держишься, идиот, о каком кайфе речь, неугомонный ты блять придурок? И — замираешь, понимая. Ты вот этого хотел. Ты на это вот повелся. Думал, сможешь так же, как он, ебашить напролом в этом самодовольном, эгоистичном желании получить весь мир. Уже в квартире Арс кидает ключи на кровать, сам садится на диван напротив и разочарованно смотрит на свою ногу. — Серый, скотина, штаны испортил. Ты умиленно улыбаешься, пытаясь не ржать. Арсений, блять, нашел из-за чего переживать, тем более с его средней зарплатой в месяц. Тебе вообще поебать, в чем он ходит, а тот смотрит на разрезанную штанину так потерянно, будто она вот-вот должна залататься у него на глазах. — Антох, сделай кофе, пожалуйста. Ты киваешь, поднимаясь с места. Идешь к ним на кухню, лазаешь по шкафчикам, пытаясь вспомнить, где лежит кофе, смотришь на кучу шоколадных батончиков, батончиков с протеином, кукурузных хлопьев, сгущенки — ты, блять, не ебешь, кто из них сладкоежка или они оба, а потом находишь нерастворимый на самом верху, куда, наверное, Сережа и не дотянется — и делаешь ему крепкий, без молока, с какой-то необъяснимой жадностью пытаясь запомнить кухню. Тебе хочется с ним встречаться, хотя само понятие «встречаться» не особо-то уместно здесь. Потому что ты его предаешь — предаешь осознанно и безоговорочно, и ты знаешь, что делаешь правильно, и поэтому стараешься вообще об этом не думать. Вся эта затея хуевая еще и потому, что сегодня ты ждал его в пролете подвала, не зная, сколько пуль Арсений уже успел получить да и жив ли он вообще — так себе отношения, когда кого-то из вас постоянно норовят пристрелить. Ты думаешь о том, что ваш с Арсом максимум — это более-менее регулярно трахаться и волноваться друг за друга чуть больше, чем за других. Всё, дальше тупик. Когда ты приносишь кофе в комнату, Арсений уже спит. Ты лишь накрываешь его пледом, лежащим на Сережиной кровати, возвращаешься на кухню и хуячишь три ложки сахара в чашку, а потом — потом просто устраиваешься на кровати Матвиенко с кофе и телефоном — и залипаешь там до громкого поворота ключа в двери. Арсений как храпел, так и продолжает, зашедший Серега его ничуть не останавливает и тем более не будит. Серый тихо усмехается, отдает тебе деньги, и вы с ним переживаете достаточно неловкий момент, когда молча смотрите на спящего Арса и ничего не говорите. Позже ты спохватываешься, догоняя, что Сереге в этой квартире ты нахер не сдался, так что шепчешь: «Я пойду» и действительно уходишь, пока Матвиенко даже улыбается тебе на прощание, но как-то отстраненно, с такой же улыбкой можно было бы послать тебя нахуй. Ты терпел, когда сегодня утром вы чуть ли не ползком добирались до склада, когда сидели там, в пыли, на полу, больше двух часов, когда тебя чуть не пристрелили в подвале, когда таскался с Арсением к доктору и вынужденно смотрел на его изуродованную раной ногу — а теперь терпеть не остается сил. Ты держишься из последних, вздыхая и смотря в пол. Арсений так и не рассказал про песню, которую он поет, чтобы успокоиться. — Как мне к вам обращаться? — спрашиваешь, и твой тон такой заебанный и бескомпромиссный, что мужик соглашается. — Вячеслав, — говорит, медленно перекатывая это имя на языке, и ты даже не уверен, что оно не придуманное. — Как все прошло? — Хуево для них, удачно для Круга. — Вы говорили, что подключили новых людей. Кто они? Он сидит напротив и жадно подается вперед, пока ты борешься с желанием свернуть ему шею и впечатать мордой в пол. У тебя вряд ли хватит на это сил, а еще — а еще ты не до конца придумал, что соврать. Или ты просто не видишь смысла врать. Про Арсения и всех остальных они уже знают. — Илья, работает подрывником, — говоришь ты, — и Паша, у него дохуя денег и связей, он вообще чисто по фану в Круге. Ты не уверен, что это правда, но тебе так кажется. Ты ловишь себя на мысли, что еще чуть-чуть — и тебе будет вообще похуй, что ему говорить. — По… фану? — он хмурится. — Насколько серьезные там правила, если можно «по фану»? — Нам говорят, мы делаем. Но ничего не будет, если отказаться. — Ты пробовал? — Нет. — А кто-то отказывался? — Нет, — ты качаешь головой. — Они… они команда. Там как бы получается так, что никому нельзя отказаться, потому что просто подставят своих. — Ясно, — Вячеслав вздыхает. Он все еще чередует обращение на «ты» и на «вы», и в каждом разговоре с ним ты пытаешь отгадать, как он обратится к тебе в следующий раз. — Что же они за команда такая, раз встречаются по подворотням только? Своим же не доверяют? Ты мысленно чертыхаешься. Блядство. Какое же, сука, блядство. — Мне не доверяют. По всем прошлым адресам они по два, по три приходили. Сережа с Арсением вообще, кажется, живут вместе. — Они могут знать, что ты с нами сотрудничаешь? — Вячеслав напрягается. — Нет. Не должны вроде, они же не следят за мной. — Вроде? — Не следят. — Как только тебя заведут в любое здание — я должен узнать об этом первым. Сбрасываешь мне адрес сразу же. — Ты киваешь. — Расскажи о последнем деле. Ты чертыхаешься себе под нос. Он просит рассказать о последнем деле, потому что о том разе, когда вы с Арсением закапывали труп парнишки в лесу, ты предпочел не рассказывать. Но тебе нужно было дать хоть какую-нибудь информацию, а последняя перестрелка как раз пришлась этому Вячеславу по вкусу. — Была сделка наркоторговцев, или кто они, я не знаю. На складе одном, мы ехали в закрытом фургоне, я не видел дороги. Приехали за два часа, нас там свой человек провел, отсиделись в одном месте, потом по углам разошлись. Они… они стрелять начали, я вообще не помню, все так быстро произошло. Мы потом с Арсом и Сережей пошли в подвал, там компьютеры с камерами, нужно было записи удалить. Макар с Пашей и Димой товар в машину грузили, там кокаина дохера было. — Сколько? — Дима говорил то ли десять, то ли двадцать килограмм. — Где вы встречались? Ты уже пробежался по городу, заучив наизусть несколько адресов, чтобы называть их если что. Все они — обычные дома, места, где никогда не поставят камеры да и свидетелей хрен найдут — один из этих адресов ты называешь. — Сколько примерно по времени вы ехали? — Не знаю. Честно, я абсолютно не умею определять. — Хоть как-то, Антон. — Ну часа полтора, два, может. — Хорошо. Помнишь, что вокруг склада было? Поля какие-то, может, дома вдалеке. — Не-а, — ты опять качаешь головой, складывая вспотевшие ладони на коленях. — Просто поле старое. Типа не вспаханное или как там. — А сам склад как выглядел? — Как жилой дом, только вместо нескольких этажей по периметру второй этаж, бля, не знаю, как объяснить… — ты вздыхаешь. — Это Дима его складом называл просто, а так это фиг пойми что вообще. — Я дам наводку, чтобы поискали в округе, — кивает он. — А что с трупами? Ты сглатываешь. — Не знаю. — Серьезно? — он поднимает одну бровь. — Вы же не просто убиваете людей и оставляете их гнить там? — Я не убиваю людей, — говоришь чуть резче, чем стоило бы. Вячеслав замолкает, дав тебе время. — Узнай, что делают с трупами. — Хорошо. Постараюсь. — Узнай. И в который раз повторяю: нам нужны видеозаписи. Попробуй сделать. — Мы без телефонов, говорил же. — Я дам скрытую камеру, небольшую, что ты не разберешься, что ли? — Мы при Диме переодеваемся перед делом, куда я ее засуну? Вы вообще представляете, что будет, если заметят? Он трет брови, вздохнув. На самом деле, ты можешь пронести камеру. Конечно, можешь, черт возьми. В рюкзаке, где лежит твой ноутбук, в кармане штанов, на которые никто не обращает внимание, да хоть в куртке, в нагрудном кармане — снимешь ее перед тем, как надеть броник, а потом оденешься снова. Запись может быть включена все время, а достанешь ты ее секунд на десять, в момент заварушки, дождешься, пока Арсений с Сережей кого-нибудь убьют, Макар что-нибудь подорвет — и дело с концом. Это легко. Просьба Вячеслава совсем не невыполнимая, и ты вертишься, как уж на сковородке, чтобы он этого не понял. Потому что система распознавания лиц работает не так плохо, как тебе бы хотелось, а члены Круга не могут постоянно бегать от городских камер. — Отпечатки пальцев? — В перчатках все время работаем. Я думал об этом, но никак. — Даже на моменте подготовки к делу? Ты киваешь. Ты знаешь, что сейчас будет. — Антон, — Вячеслав смотрит тебе в глаза, и ты уже начинаешь привыкать, когда тон его голоса вдруг становится по-отечески обеспокоенным. — Антон. Это страшные люди. То, что они делают… — он замолкает, грустно усмехнувшись, и ты бы, блять, дал ему Оскар за такую театральную паузу. — Это не просто незаконно, это ужасно. Понимаешь, это не должно существовать. Такой способ заработка ведет к могиле или тюрьме. Они безжалостные, безразличные, жестокие животные, неспособные к состраданию или высокому чувству. Они жалкие убийцы, действующие ради наживы, которая того не стоит. Отбросы общества, марающиеся в грязи, неспособные твари, лишенные привязанностей. В них от людей лишь внешность. Мне жаль, что тебе приходится с ними работать. Ты сдерживаешься, чтобы не фыркнуть. Жаль ему. Можно подумать, он забыл, что ты здесь по собственной воле. Он говорит это потому, что чувствует, как ты привязываешься. Он много подобного говорит. — Мы таких сажаем, хотя я бы предпочел смертную казнь, — продолжает он, и ты сглатываешь. Вячеслав видит, как его слова на тебя действуют, потому что ты все еще пиздец как сильно ссышься за свой зад. — Они получают по много лет. Но я рад, что ты с нами сотрудничаешь. Ты невесело усмехаешься. Он только что буквально сказал, что рад, если тебя не придется сажать. — Слушайте, а… — начинаешь после долгой паузы. — Мое сотрудничество с вами может всплыть? — Если проговоришься им — то да. — Нет, с вашей стороны. Где-то в архивах, в личном деле. — Исключено. — То есть, если взломаю вашу базу — я ничего там не найду? — Если взломаешь нашу базу — получишь срок. Даже не условно. — Принял, — ты киваешь. — Хорошо. — В твоем деле пару-тройку административок за распитие в общественном месте, переход дороги в неположенном и еще что-то, такое же незначительное. Почти образцовый гражданин. Ты усмехаешься, Вячеслав пропускает тень улыбки на лицо — и сцепляет пальцы в замок. Атмосфера снова становится гнетущей. — Когда их будут судить, — начинаешь ты, — как… я буду в этом участвовать? Вот так вот завуалированно ты спрашиваешь: «Придется ли мне смотреть им в глаза?» Он тебя понимает. — Вряд ли это будет происходить в одном зале суда. Можем записать твои показания на камеру, в целях безопасности изменим голос и скроем внешность. Вы обсуждаете еще какие-то детали, будто бы значащие очень много, а когда Вячеслав уходит, ты кидаешься к оставленному им несколько встреч назад телефону и судорожно разбираешь его, ища прослушку. Маячок. Что-нибудь. Не находишь ничего — и после привычно ложишься на кровать, смотря в потолок. Тебе хочется плакать, как маленькому ребенку, но это все хуйня — потому что ты вдыхаешь на три счета и выдыхаешь на пять, а потом идешь в ванную и тупо дрочишь под горячим душем. Движения у тебя машинальные, отточенные, а мысли пиздец далеко, и тебе каждый раз приходится представлять картинки из просмотренных не так давно порнороликов, чтобы это действовало, и ты действительно отвлекся. Ты кончаешь с трудом и секундным кайфом. Вода затекает в рот, глаза и уши, ты морщишься, тряся головой, и сидишь так, прислонившись к стенке душевой кабины, пытаясь скрыть подрагивающие плечи непонятно от кого. Ты бы хотел ненавидеть Круг, но пока у тебя получается ненавидеть лишь то, что они делают. И этого недостаточно. Недостаточно, черт возьми.