Mr. Brightside

Антон присылает тебе ебучее пожелание спокойной ночи в девять вечера, после вашей охуеть какой жаркой переписки, словно тебе не нужно срочно искать место, где передернуть. Он такой простой, ты предлагаешь ему приехать к тебе на ночь, потому что Серега сваливает с Оксаной и Макаром в бар, и квартира абсолютно точно располагает достаточным метражом и хорошей мебелью для хорошего секса. Антон отшучивается, ты скидываешь ему полуголую фотку с ванной, он тебе — свою довольную морду с тремя подбородками, и ты смеешься, пока Ира недоуменно смотрит на тебя. — Слушай, — начинает Кузнецова, и ты наконец поднимаешь на нее взгляд. — Очень мило, конечно, что ты так кайфуешь от своего телефона, но развлеки девушку, будь добр. Ты нехотя откладываешь мобильный в сторону. Антон не приедет — к нему прикатывают родители, и пацану приходится с упорством долбоеба играть хорошего мальчика, а еще — выдумать себе нормальную работу и доказать, что он тут сам справляется. Тебе нахуй не важна жизнь Антона, но он о ней рассказывает — и ты как-то проникаешься, запоминая такую вот абсолютно бесполезную хрень. За неимением дел ты поперся в офис. Ты иногда тусуешься там, потому что у тебя ключи и вечное желание с кем-нибудь попиздеть. В офисе оказывается Ира, а Иру ты видеть рад. Наверное, это как раз таки потому, что видитесь вы нечасто, а если бы виделись каждый день — ты бы мучился желанием послать ее уже через неделю. Ира закидывает ногу на ногу и потягивается, высоко поднимая руки над головой. Она красивая, но не в твоем вкусе. Типа, тебе нравятся худые и хрупкие, с тонкими чертами лица, такие все утонченные леди, а Ира — Ира совсем не такая, но она профессионал и просто хорошая девушка, и ты совсем не рассматриваешь ее как пару — даже тот факт, что вы переспали пару раз, говорил лишь о недостатке секса в ваших личных жизнях и какой-то легкой игривой заинтересованности, которая потухла, как спичка, стоило только ей разгореться. Ира заправляет прядь волос за ухо и хлопает ресницами. У нее большие, чуть косоватые глаза, круглое лицо, дающее оттенок какой-то детскости, и обязательное кольцо на пальце. Кольцо у нее широкое, серебряное, с маленьким камнем посередине, и ты не ебешь, значит ли оно что-то или просто ей нравится. — Как твоя работа? — спрашиваешь ее. Вы сидите по разным сторонам длинного стола, Ира ждет Диму — ты ждешь скрашивания собственной скуки. Она пожимает плечами. — Нормально. Отрабатываю твои приемчики на живых людях, — ты вопросительно поднимаешь бровь, и она поясняет: — Один мудак решил зажать меня около туалета и протащить в кабинку. Ты снова киваешь — почти одобрительно, но тебе не на шутку хочется уебать тому мужику, кем бы он ни был; злость медленно поднимается от желудка вверх. — Один раз даже нож использовала, — она почти смущенно улыбается, но ты знаешь, что Ира чувствует себя с тобой максимально расслабленно. Ты на пару с Димой учил ее практически всему, что умеешь, таскался с ней везде и не раз влезал под пули, когда девчонка тупила. Ты провел ее в Круге по всем стадиям принятия, и теперь, на выходе, из Иры получился неплохой боец и отличный профессионал. — Один парень оказался дико стойким перед снотворным. Грубый — пипец, схватил меня за шею, душить стал, — ты морщишься. — А у меня нож в чулке. Тонкий, метательный, как ты говорил. — Убила? — Не-ет, просто руку резанула, он сразу отскочил. Потом переживали неловкую паузу, пока он наконец не свалится, уснув. Я Диме говорила, надо было другой препарат брать. — Надо было, чтоб ты не работала одна, Ир, — мягко говоришь ты, но в твоей интонации от мягкости только верхний слой, на самом деле — ты злишься на Позова пиздец как, и это не удается скрыть. Кузнецова поджимает губы, пока ты продолжаешь: — Дима тобой рискует, отправляя одну. — А вами, значит, нет? — она усмехается. — Арс, — тянет ласковой кошкой, и тебе почти жаль. — Арсений… Все в порядке, парень. Я знаю, что делать. Не можешь же ты сопровождать меня везде, ладно? Посмотри, как хорошо я справляюсь. Твоя девочка выросла. Ты кусаешь нижнюю губу и отводишь взгляд. Действительно, наверное, хорошо. Ира улыбается, поднимаясь с места. Она плавно огибает стол и встает за твоей спиной. Ты чувствуешь ее руки на своих плечах, она массирует их осторожно и приятно, ты бы, возможно, предпочел движения чуть грубее, но сойдет и так. — Нравится? — спрашивает. — Не настолько, чтобы мы забыли наш разговор. Она скользит пальцами под твою майку, но не дальше ключиц. — Можно чередоваться, — предлагаешь ты, откидывая голову назад. Мышцы приятно ноют, а глаза закрываются сами собой. — Когда-то я сопровождаю, когда-то Серый, Дрон или Макар… — Вас спалят, Арсений. Она говорит это мягко, тихо и почти тебе на ухо. Ты выдыхаешь от неожиданности, но не дергаешься. — Можем подъезжать к отелю или куда там они тебя обычно возят. — Уймись, — просит она. Ты разворачиваешься, встаешь со стула и становишься ровно напротив Иры, а она будто ни на секунду не хочет тебя отпускать — всё это время ее руки остаются в районе твоей шеи, а теперь две ее маленькие ладошки лежат у тебя на груди. — Мы раньше так делали, Ира, — снова начинаешь, чувствуя какое-то упрямое, душащее тебя самого желание пробиться сквозь пелену непонятных отговорок до правды. — И чаще всего это было не нужно, — парирует Кузнецова. — Вспомни, вы отсиживались в соседних номерах и ничего не происходило. Она снова улыбается тебе, становится на носочки и коротко целует в губы. Ты тянешься за этим поцелуем еще — но Ира отстраняется, и между вами расстояние в добрых сантиметров пятнадцать, а ты весь окутан запахом ее духов. — Я уже взрослая девочка, Арс. И могу справиться сама. Ты грустно ей улыбаешься. Уверен, что сейчас похож на побитую брошенную псину, мокрую и голодную, и такую, которая нахрен никому не нужна. Ира кладет ладонь тебе на щеку, мягко гладя большим пальцем. — Скажи честно, — ты делаешь последнюю попытку, — это инициатива Димы? Ты знаешь какой-то его секрет, и Поз боится, что ты проболтаешься? Ира сглатывает, а ты попадаешь в цель. Позов — человек, который вытащил ее из такого дерьма, из нихуя обеспечив ей офигенное алиби, отмазал ее от срока за убийство и работы на одних мудаков — ты даже не можешь себе представить масштабы благодарности Кузнецовой. Она Димку обожает, и все в Круге тактично об этом молчат. Ты коротко целуешь ее в губы и долго смотришь в глаза. — Он зря боится, золотая. Я же знаю, что ты ничего не скажешь, — она смотрит на тебя с благодарностью. — Черт с ним, с этим Позовым, храни его секрет на здоровье, только себя не подставляй. Слышишь? Проси работу с нами. Он прогнется со временем. Ты еле заметно усмехаешься. — Мы здесь не враги друг другу, Ир. — Наконец-то ты это сказал. Ты вздрагиваешь, а Ира каким-то поразительным образом тебя удерживает в своих хрупких объятиях, трется носом о твой. Вы прижимаетесь лбами и тупо стоите так несколько секунд — или минуту — или больше, твои пальцы касаются ее волос и тебя накрывает какой-то осторожной, мотыльком трепещущей в горле нежностью. Ты целуешь ее — глубоко, с языком, она отвечает, обхватывая руками твою шею — и это всё так сложно в ваших отношениях, в которых вы друг друга не особо-то и хотите, но — любите. Она отстраняется первой, а ты держишь ее в руках и поражаешься тому, какие хрупкие у нее плечи. Какие они маленькие и трогательные по сравнению с любыми мужскими. Ира говорит: — Не думаю, что я готова сейчас это сделать. Дима, он… — она замолкает и ты киваешь, понимая. — Я попрошу, Арс. А теперь уходи, правда. Поз скоро придет. — Что же, Джульетта, мне лезть на балкон ради встречи с тобой? Она смеется, ты обнимаешь ее, забираешь свою куртку со спинки стула и, сплясав какой-то дебильный танец на прощание, уходишь под звонкий хохот Иры. Тебе становится спокойней. Всё перестает казаться чертовски сложным. Тебе даже не хочется узнать, что там Позов от вас скрывает, тебе немножко так похуй, и мелкий червячок интереса после встречи с Ирой ты душишь совсем. На улице холодно, Серый еще не вернулся домой, Антон проводит время с родителями, а ты остаешься один. Пешком идя мимо пустынной улицы — ты думаешь о том, как же легко убить человека. Вот прямо сейчас подбежал, ткнул ножом в шею или голову сзади размозжил, или бабочкой в живот пару раз — и делов-то. А ты остаешься умирать на асфальте, и никто не подходит, потому что никого нет. Антон шлет тебе тупые мемы, Серый просит купить пожрать, а ты тут, на тротуаре, с лужей крови и застывшим взглядом — тебе уже похуй, ты не откликнешься. Ты усмехаешься этим пиздецовым мыслям и — подходишь к остановке. Отсюда можно было бы заказать такси, потому что в офис вы ездите либо на своих машинах, либо приезжаете на такси к соседнему дому. Дима никогда не разрешает вызывать машину прямо к офису — он вообще дохуя осторожный в делах, которые того не стоят, но Димка все-таки профессионал, и если он каждый раз роет вам информацию — то уж точно знает, каким способом ее можно достать. Поэтому вы все молча затыкаете рот и делаете так, как он скажет. Когда такси подъезжает — ты садишься внутрь с легким чувством самодовольства из-за того, что тебя все-таки не порешали в той подворотне. И плевать, что никого там и близко не было, плевать, что тебе на самом-то деле нихуя не угрожало — просто вдруг накатывает чувство такого прошибающего азарта от выигрыша. Ты вот, живой, прешься дальше напролом. Это все — что-то, гоняющееся у тебя по венам вместе с кровью, через все тело, что-то трепещущее и выжидающее своего часа, неуемное, неконтролируемое — жажда какой-то победы, притаившаяся под ребрами лишь на время, чтобы вспыхнуть ярким пламенем в свой час. Какое-то желание возвыситься над всеми и над всем. Ловишь себя на том, что как полоумный улыбаешься, смотря в окно и постоянно ерзая на сидении — таксист уже косится на тебя, но ничего не говорит. Ты достаешь телефон, и Антон пишет, что вы могли бы встретиться. Прошло уже сильно больше месяца с его вступления в Круг, и он здесь приживается. Серьезных заказов лишь парочку, какие-то убийства с большого расстояния, и по старой схеме — заставить пацана работать раньше, чем он начнет паниковать. В остальном — он ломает что-то по просьбе Димки и еще два раза ездит с вами в те места, где смог бы справиться один. Он говорит, что пару раз работал с Пашей и один — с Макаром, один — с Оксаной. Вы с Сережей делаете свое дело, работая в паре и один раз с Оксанкой и Дроном. Всё перерастает в рутину, где тебе страшно не хватает риска. С Антоном до нормального, полноценного анального секса вы так и не дошли, хоть и встречаетесь минимум несколько раз в неделю и просто проводите время вместе — ты не ебешь, почему не ебетесь вы, а потом понимаешь, что это все похоже на начало серьезных отношений, которые тебе не нужны. Серый смеется себе в усы и чешет бороду, когда ты в очередной раз уходишь встретиться с Антоном. Матвиенко называет ваши встречи «свиданкой», и ты честно думаешь, что уебищней слово подобрать трудно. Вы пару раз дрочите друг другу, один раз ты ему отсасываешь, устроившись между разведенных ног, пока он откидывает голову на спинку кресла, и его шея хрустит — а в остальное время просто сосетесь по подворотням и кабинкам грязного туалета в какой-нибудь кафешке, или баре, или еще где. Ты честно передергиваешь на Антона в душе перед сном и бесишься с того, что нормального секса у тебя не было больше месяца. Серега предлагает тебе найти кого-то на один раз, но ты отказываешься. Иногда ты смотришь на красивых мужиков, которые в открытую пялятся на тебя, ты даже флиртуешь с ними, чтобы не терять сноровку, а потом сливаешься, стоит им только подойти и заговорить. Это всё — хуйня, которая бесит тебя самого. Серега молчит. Ты пишешь Антону, что подберешь его возле его собственного дома, но он отказывается, предлагая встретиться в одном торговом центре. Ты качаешь головой, стоя у своего подъезда и снова вызывая такси. Антон встречает тебя у входа в тц, и здесь слишком ярко, а ты тупо переживаешь от того, что твоя майка нихуя не сочетается с кожанкой. Благо, Антон ничего не замечает. Он тебя обнимает. Тебя сукой тащит от его запаха, от того, что он выше тебя и ты реально кладешь подбородок ему на плечо и, блять, со своим метр девяносто становишься на носочки. — Мама считает, что я ни на что не способен, — начинает он сразу. Обычно вы находите темы, на которые можно нормально поговорить, а тебе не въебалось слушать его проблемы с родителями. Но тебе въебался он, так что ты послушно киваешь, готовясь примерить на себя роль семейного психолога. Антон сует руки поглубже в карманы своей безразмерной ветровки, которая шуршит буквально от каждого его вздоха. — Чай хочешь? — спрашиваешь ты прежде, чем он начнет рассказывать. За месяц ты уже выучил, что он любит чай. — Ага, — кивает Антон, пока ты даже не уверен, что он не прослушал твой вопрос. — Так вот, она говорит, что я в таком сраче живу, что ей страшно. — У тебя правда срач, — ласково говоришь ты, чтоб пацан не обижался, но, блять, у него в квартире настоящий свинарник, ты его маму и ее оскорбленное чувство порядка понимаешь на всех уровнях. — Да ну тебя, я же убирался к ее приезду. Прям серьезно так, даже пыль из-под стола вычистил. — И загнал под кровать? — Нахуй тебя, — огрызается, поджимая губы. — Да. Ну, часть небольшую, не пылесос же снова доставать. В некоторых вопросах, которые касаются банального содержания своего жилища в порядке, Антон — маленький ребенок, до которого и правда не доходит, зачем убирать пыль, если она никому не мешает? Антон рассказывает еще кучу всякой херни, ты слушаешь в пол-уха, периодически поддакивая. Ты не ебешь, как ему удается просто ходить по торговому центру своими огромными шагами и смотреть на витрины, щурясь от особенно ярких. Тебе сложно представить, что именно этот парнишка — Арсений, блять, ему тридцать стукнуло раньше, чем ты ему в первый раз отсосал — потом идет за вами в подвал и, пережив нихуевую перестрелку, стирает записи с камер и проходит мимо трупов, научившись на них не смотреть. Он словно не здесь и не там. Застывает где-то на периферии нормальной жизни и вашей работы, пока вы все зовете его за собой по ту сторону. А он не идет. И тебя тащит на свою золотую середину. Но это так не работает. Когда последние несколько лет каждого человека видишь как потенциального врага, недоверие становится абсолютным, перетекает в отторжение, и вот ты выпадаешь из привычного кокона и перестаешь видеть в людях тех, кому на тебя кристаллически похуй. Тебе кажется, что все смотрят. Тебе кажется, что ты на виду. Ты чувствуешь себя беззащитным, потому что пистолета с собой нет. Ты смотришь запасные выходы и служебные входы. И это все — яркий торговый центр, пестрые витрины и громкие голоса, люди навстречу, дети под ногами, шуршание пакетов, ненавязчивая музыка, осколки чужих разговоров — свербит где-то под горлом, тянется нервный выдох сгустком напряженного воздуха. Ты сжимаешь свой стаканчик с кофе и жмешься к стене, пока мимо тебя проносятся сотни людей. Антон ловко лавирует между ними, он со своим ростом будто вообще выше их всех и ему похуй — у него вон, проблемы с родителями, куда там те, кто проходит мимо. Ты чувствуешь себя диким зверьком, вытащенным к людям. Ты жмешься ближе к Антону, как он жался ближе к тебе в подвале. — Не лети ты, боже, — просишь, и Антон сразу замедляется. Нога у тебя почти зажила, но выглядит она плохо от слова совсем. Свежий шрам тянется чуть ли не вдоль всей икры и с виду страшноват. А еще ты до сих пор носишь повязку, потому что то место, где ты хуйнул себе арматурой до кости, все еще иногда кровит. — Извини, — говорит Антон. — Забыл, что ты инвалидишь. Сучок бросает это специально, чтобы тебя подразнить — а ты хуячешь ему подзатыльник, и он оказывается сильнее, чем ты рассчитывал. Башка Антона забавно дергается вперед, и челка, смешная такая, взлетает и снова опускается ему на лоб. — Ты охуел? Он не удерживает серьезность в узде — смеется, со своими тупыми морщинками-лучиками у глаз. Ты покорно слушаешь долгий рассказ про его маму и про то, как он стал жить один, а потом Серега пишет тебе, что нужно приехать в офис. Он говорит, что они с Оксаной уже там, и после Антон достает свой телефон и читает точно такое же сообщение от Димы. — Ну что, работаем? — спрашиваешь ты, поднимая бровь. Он кивает с легкой улыбкой, пока ты борешься с радостным чувством того, что наконец-то можешь покинуть этот сраный торговый центр. Ты вызываешь такси, думая о том, будет ли там Ира, или Дима уже успел ее спровадить. Антон вздыхает, словно это действительно испортило вашу встречу, пока ты в глубине души тихо радуешься тому, что придется возвращаться к привычным вещам. Тебе не въебался — ни этот торговый центр, ни Антон в нем, ни даже кофе, вкус которого ты практически не чувствуешь из-за поразительной несосредоточенности. Вы едете молча, на середине пути ты подвигаешься ближе к Антону, показывая ему какой-то несмешной мем на телефоне — и кладешь ладонь на его пах. Ты поглядываешь на таксиста, но вы ему нахуй не сдались, он там что-то мычит себе под нос, смотря на дорогу, пока Шаст выдыхает сквозь стиснутые зубы и вжимается спиной в сидение. Он смотрит на тебя — и нервно улыбается. Ты сжимаешь его сильнее, с нажимом массируешь, он качает головой и весь его вид буквально кричит о том, какой же ты долбоеб и как ты умудряешься делать все так не вовремя. Конечно, в первую очередь ты думаешь о том, как бы его выебать. Во вторую о том, что вы можете зажаться где-нибудь в коридорах вашего импровизированного офиса — и после оргазма Антон хоть немного расслабится. Если Димка срывает вас на ночь глядя — Серого, Оксану, Антона и тебя — значит, что-то более-менее серьезное и лучше все-таки, если парень перестанет тереть свои вспотевшие ладони друг о друга. Пусть он лучше потрет их о твой хуй. Нет, на самом деле, кончить, конечно, приятно, но когда реальный нервняк — это не спасает, ты переключаешься на дело и врубаешь максимальную сосредоточенность. Антоха врубает сосредоточенность напополам с растерянностью, а сегодня тот раз — когда ты просто хочешь его намного больше, чем хочешь успокоить. Ты надавливаешь ему на пах, сжимаешь его возбужденный член пальцами, пока Антон раздвигает ноги шире и вздыхает, прикрывая глаза. Он тебе нравится — каждое его блядское движение, этот еле заметный румянец, приоткрытые губы, отросшая челка — у него слегка вьются волосы — кольца на мизинце и безымянном левой руки, нос его прямой и эта глупая родинка на самом кончике. Вы доезжаете быстрей, чем ты думаешь, и ты с недовольным цоканьем убираешь руку с паха Антона — а тот сразу колени сдвигает, чуть не дергается, дурак — и спешит как можно скорее выйти из машины. Ты выходишь следом, сразу ловя недовольный взгляд Шаста. Ты спрашиваешь прежде, чем он успеет что-то сказать: — Понравилось? — Ну ты нормальный? — Можем продолжить. Антон одергивает свою ветровку, пытаясь прикрыть стояк. Ты ухмыляешься, следя за этим движением, но ничего не говоришь. Поднимаясь по плохо освещенной лестнице на четвертый этаж в ваш офис, ты не выдерживаешь: — Слушай, ну они подождут. Антон и слова не успевает сказать — ты опережаешь, прижимая его к стенке, целуя, касаясь его всего своим телом — он кладет свои руки тебе на задницу и прижимает к себе — еще сильней, хотя казалось бы, куда уже. Вы часто так делаете — просто жметесь друг другу, словно ища что-то недостающее в себе у другого человека — третесь о чужое тело, ощущая, и ты ни с кем так не делал до, и это все не казалось таким интимным раньше — Антон постоянно тебя лапает: ты чувствуешь его руки везде, на пояснице, на ребрах, на лопатках — и вот, спустя вздох, они уже на груди, животе, расстегивают ремень и лезут под резинку трусов, царапая. Ты отстраняешь его руки, опускаясь на колени. Ты не так уж и сильно возбужден и, в принципе, готов обойтись без оргазма. Сейчас, скорее, хочется сделать приятно Антону, не больше. Он смотрит на тебя, опустив голову, гладит твои волосы и сам пытается расстегнуть собственные штаны. Ты берешь в рот неглубоко, дразня, ну и потому что глотать по самые гланды ты не умеешь. В этом, надо признаться, ты никогда особо профессионалом не был: поэтому в арсенале незаменимыми всегда были язык и руки. Но Антону вроде как достаточно, а еще у него нету этой дебильной привычки с бухты барахты начать насаживать чужую голову на собственный член, он просто зарывается пятерней тебе в волосы — и всё. Ты обожаешь грубый секс, но не с ним. Ты просто не знаешь, как к Антону с этим подступиться. Может быть, сожми сейчас он твои волосы и жестко оттрахай твой рот — ты был бы не против, чтоб прям давиться, чтобы слезы в уголках глаз и слюна со смазкой, которую не получается сглотнуть, течет по подбородку к шее, чтобы мерзко и грязно, с его сильной рукой на затылке и задушенными вздохами-всхлипами, и рваные уголки губ, которые будут болеть пиздецки, и когда челюсть сводит — кайф. О таком надо просить словами через рот, а рот у тебя занят. Да и Антон не выглядит как тот, кто не боится жестить со своим партнером. Шаст не неопытен, но пиздецки прост. Ебля с выкрутасами ему нахер не сдалась, погладил, сжал, облизал, поцеловал — приятно, результатом оргазм, вопросов нет. Ты думаешь, что он и анальным сексом не особо привык заниматься — слишком геморрно, долгая подготовка, нахер надо и все в этом духе — зачем, если можно просто подрочить друг другу. Ладно, это всю похую, в ебле ты берешь на себя ведущую роль — медленно раскрываешь границы парня: что-то предложить, что-то попробовать в процессе — он втянется очень скоро, ты руку на отсечение даешь. Видел же, как быстро у него встал в такси: не потому что пальцы у тебя охуительные, а потому что ситуация настолько не располагала, что это возбуждает. Да и сейчас, в подъезде, мало ли кто появится — адреналин в кровь, стучащее сердце закладывает уши — хо-ро-шо, не приятно, а горячо, желанно, немного страшно, вот-вот кто-нибудь выйдет, ощущение грязной неправильности такое сладкое — так собирается со слюной во рту азарт, чувство запретности отдает в подрагивающие пальцы — Антон с нежным выдохом толкается тебе в рот, ты гладишь его по животу. Это кайфово, на самом деле. И то, как он иногда вздрагивает, как мычит что-то там себе наверху, как проводит большим пальцем по твоей скуле, ты знаешь, что он смотрит на тебя сверху, и ему нравится, чертовски нравится — пусть. Он опирается голой задницей на холодную стену, и тебе искренне хочется верить, что иногда Антон дрожит от этого. Ты не боишься, что вас спалят. Ты ничего не боишься. Тебе всё в кайф — и то, как Шаст буквально плавится — боже, это нравится больше всего, тебе хочется улыбаться, что-то весеннее растекается в груди. Он кончает, и ты тупо поддерживаешь его за бедро, потому что у Антона почти что подкашиваются ноги. Ты знаешь, каково это — после охуенного оргазма, когда дрожь в коленках становится неконтролируемой и хочется сползти вниз по стене. Поднимаясь, ты быстро сплевываешь его сперму на бетонный пол, словив себя на том, что стараешься сделать это как можно незаметней. У тебя самого с этим никаких проблем нет: тебе ни разу не обидно, если кто-то не глотает, но с Шастом вы это как-то не обсуждали. Ты и сам-то глотаешь через раз, под настроение, так сказать. Антон — глотал все те разы, что тебе отсасывал. И это не то чтобы прям пиздец круто, ты пережил бы, даже беги он чистить зубы по три раза подряд после каждого минета, но — это приятно. — Охуенно, — шепчет Антон, когда ты наконец поднимаешься с колен и заинтересованно смотришь на него снизу вверх. — Штаны подтяни, кайфушник, — ты легко щелкаешь его по носу, он лыбится тебе расслабленно и довольно, и у тебя ком встает в горле. Ты не удерживаешься — зачесываешь рукой его челку, касаешься пальцами щеки — и тупо замираешь так, пока он говорит: — Я так заебался на порнуху дрочить, ты бы знал. А еще и прятаться надо, как последнему придурку. — Ты усмехаешься. — Я один раз чуть телефон в воду не уронил. — Так нашел бы кого-нибудь, — говоришь, пожимая плечами. — На один раз. Он открывает глаза и смотрит на тебя внимательно, чуть брови нахмурив. Говорит: — Хуевая шутка, Арсений. Тебе хочется сказать ему, что это нихуя не шутка, что между вами ничего пиздец серьезного, и он правда может найти себе кого-нибудь на одну ночь или надолго — правда, может, черт возьми, между вами это всё никуда не выльется, а ему отношения нужны — нормальные такие, чтоб семья, чтоб однажды уйти от всего этого дерьма, как Стас. — Прости, — только говоришь ты. Он наклоняется, подтягивает нижнее белье со штанами, долго возится с ширинкой и пряжкой, то затягивая ремень потуже, то отпуская. Ты тупо пялишься в сторону, ощущая острую потребность съебаться, как только запахло жареным. Всё дело в том, что ты не можешь в отношения ни в какую. Ты хуевейшим образом берешь на себя любую ответственность, все, на что тебя хватает, — это обеспечивать сохранность собственной задницы и зарабатывать деньги, ты уже много лет живешь в своем мирке, где желание выиграть у этой жизни вытесняет всё остальное, в твоей игре высоченные ставки, а в твоей чертовой жизни — одна пуля для лучшего друга, о каких вообще отношениях может идти речь? — Пойдем?.. Ты вздрагиваешь от голоса Антона, а он тянется к твоему лицу своими длинными пальцами — и поворачивает к себе, осторожно держа за подбородок. — Ты чего так грузишься? Ты пожимаешь плечами. Тебе его жалко. — Слушай, — все-таки начинаешь, переступая через хребет собственным сомнениям. — Ты, если секса там хватать не будет или еще чего, ты ищи кого-нибудь, ладно? Не зацикливайся на мне… — Заткнись, а? Ты выдыхаешь и послушно закрываешь рот. — Помнишь, что я сказал, когда мы из бара к тебе ехали? — Ты киваешь, потому что ты помнишь слишком хорошо, а он все равно повторяет, будто не замечая, что тебе слышать это невыносимо: — Ты мне нравишься, Арс. И тогда, и до сих пор, и вообще. Нравишься. Очень. И, ну, я не хочу искать кого-то другого, ну это же очевидно, черт возьми. Он пожимает плечами, а ты соглашаешься, потому что хочешь согласиться. Ты осторожно целуешь Антона, и тебя наконец-то абсолютно перестает напрягать тот факт, что приходится становиться на носочки, чтобы дотянуться до его губ. Раньше ты постоянно об этом думал — а сейчас это вдруг перешло в разряд «привычно», и это тоже не есть хорошо. Ты целуешь его. Ты настолько погружен в свои мысли, что поцелуй ваш выходит абсолютно пластиковым, отстраненным, но Антон ничего не говорит. Сережа встречает вас ухмылкой. Он сидит напротив Оксаны, и ты первым делом обнимаешь ее. Вы с Антоном садитесь рядом, он широко раздвигает ноги и касается своим коленом твоего. И ты чувствуешь, как он нервно стучит ногой по полу. Ты на него не смотришь — лишь на загруженного Диму, который даже головы не поднял от своего ноутбука. Ты чувствуешь это медленное, накатывающее напряжение, тонкими иголками пробирающее каждый участок тела, такое нежное и дрожащее в кончиках пальцев — ты улыбаешься, прикрывая глаза. Ты на своем месте. Ты на своем месте, черт возьми. С Серегой по левую руку и Антоном по правую. Ты на своем месте. Оксана тебя чувствует. Она чуть сползает по стулу вниз, и ты ощущаешь легкий толчок ногой. Поднимаешь на нее взгляд — а она всё понимает. Она знает, какого тебе. Ты улыбаешься уже ей — и всему предстоящему делу, она — тебе в ответ своей милой улыбкой, ты бы ни за что не поверил, что она стреляет в упор не раздумывая, если бы не знал ее. У нее легкий румянец на щеках и распущенные волосы. У нее — глаза, полные предвкушения. Она ж за победу перегрызет всем глотки, переедет любого на своей тачке вдоль и поперек, раскатав по асфальту. Она такая пиздец боевая, смелая и азартная — ты бы влюбился в нее по уши, не знай ты ее так долго. — Та-а-ак, — тянет Дима и замолкает снова. Вы все напрягаетесь на долю секунды, обращаясь в слух, пока Позов, успешно вас наебав, не начинает снова что-то печатать на своем ноутбуке. Сережа нервно барабанит пальцами по столу. Ты легко тычешь его локтем под ребра и подмигиваешь. Он усмехается чему-то своему, пялясь на Оксану. Окс залипает в телефоне и взгляд его вряд ли чувствует. Ты тактично отворачиваешься, оставляя Серегу с его потерянной влюбленностью наедине. Тебе его жалко. Не всегда, но вот в такие моменты, когда он смотрит на Оксанку своим расстроенным взглядом, как-то внутри себя отмечая, что она для него — такая же недосягаемая, как и нормальная жизнь. Ты бросаешь взгляд на Оксану: Серега ей просто не нравится, вот в чем вся проблема. Он, может, и хороший друг, но совершенно не привлекает ее как мужчина, и тебе, на самом деле, охренеть как обидно за Матвиенко. Если бы ты сам что-то решал — накатал бы оду хорошим качествам Серого, может даже чуток бы напиздел, но здесь всё решают двое, и Оксана — пас. — Работаем вместе, — наконец начинает Дима, да так резко, что вы все чуть не подскакиваете. — Сегодня ночью. Входим в помещение, офис, пятый этаж. На ночь там один охранник, не убирать. На пятом этаже дверь, ее нужно взломать, Арс. Пятьдесят шестой кабинет, компьютер, там программу установить. Работаете так, будто вас не было. Оружие по минимуму, а лучше вообще без него. Оксана, ты подвозишь парней и идешь с ними. Тебе — на шестой этаж, где будет человек, трахающий свою работу, и это взаимно. Офис огромный, скажешь, что с отдела кадров, там недавно персонал новый набирали, он никого не помнит. С тебя — украсть у него ключи и сделать слепки. — На кой вам слепки? Думаешь, я какую-то дверь не вскрою? — спрашиваешь, поворачиваясь к Диме всем корпусом. Позов закатывает глаза, и ты буквально чувствуешь, как умудрился заебать его одним вопросом. — Арс, это не для тебя ключи. Слепок для заказчика, а ты ебись со своими отмычками на здоровье. — Ладно. — Спасибо, — кивает Дима. — Уходите и сразу едете по другому адресу, там будет заказчик. Передадите слепок и флешку с документами, он расплатится. — Ты там будешь? — спрашивает Серый. — Да, чтоб вы лицами не светили. Машину дам. — Слава богу! — выкрикивает Оксана. — А я уж думала, на Серегиной ехать придется! — Эй, она у меня прекрасная. — Она у тебя бедовая, Сереж. Вспомни, сколько раз ломалась, у меня такое чувство, что ее просто из говна и палок собирали. Серый улыбается. Ему не обидно. Оксана говорит это шутя, как и многое другое, и Матвиенко просто кайфует от разговора с ней, и тебе приходится сглатывать желчь, которая нет от неприязни — а от чувства бесполезности всех сережиных попыток и его влюбленности, которая так очевидна, что уже часть будней, абсолютно серая и не бросающаяся в глаза, уже неважная совсем. — Вы закончили? — перебивает Дима. — Ребят, работать быстро и тихо. Сроки горят. — С какого хера нас вообще так сорвали? — встреваешь ты. — Ты предупреждал, что нам, может, время на подготовку нужно? — Это мне время на подготовку нужно, Арс, а не тебе, — улыбается Дима. Улыбается он напряженно, и все это чувствуют. — Это заказ от человека, который охренеть как помогает мне доставать информацию. Поэтому — да, когда он просит, мы работаем быстро и вне очереди, так сказать. Окей? Еще вопросы? Он смотрит на тебя вызывающе, и ты затыкаешь пасть. Ты думаешь о том, что Димка что-то подозревает, может, даже знает, что ты встретился с Ирой. Может, ты ему просто не нравишься и он думает, как бы тебя пристрелить и быстренько найти тебе замену. Может, это вообще твоя проблема. Может, в голосе Димы нет ни капли враждебности — ты ее просто придумываешь. Может, действительно из-за нехватки азарта, из-за стиля жизни, из-за привычки — ты проебал где-то веру в людей и банальную способность не искать подвох там, где его нет. У тебя каждый — в первую очередь — волк. Сережа вздыхает, поднимаясь со стула. Стул он отодвигает с противным скрежетом, и Окс смотрит на него и почему-то улыбается. — Как работать будем? — спрашивает Оксана, переводя взгляд на тебя с Антоном. Антон пожимает плечами. — Я про охранника. — Надо выкурить его из этой будки, — говорит Сережа. Он смотрит план здания, наклонившись над ноутбуком Димы. — У него же кнопка под столом? — Скорее всего да. Вообще, самым нормальным вариантом будет дождаться, пока он не отойдет, — говорит Позов. — Раз уж мы работаем абсолютно тихо. — Мы работаем, — поправляешь ты. Это было совсем не нужно, и Серый смотрит на тебя недовольно. Ты злишься на Димку из-за Иры и ведешь себя как мелкая шавка, кусающая за пятки, но ты помнишь, как Кузнецову чуть не изнасиловал какой-то пьяный пидорас, и не можешь ничего с собой сделать. Диме хватает мозгов не обращать на твой выпад внимания, ты отворачиваешься и понимаешь, что Антон смотрит на тебя как-то странно. Ты отворачиваешься и от Антона, тупо пяля на свои руки, сложенные на груди. — Если будем ждать, пока выйдет, можем полночи просидеть, — начинает Оксана. — Тем более обратно — как? Ты еле заметно усмехаешься, проглатывая очередную реплику в сторону Позова: он, красавчик, прекрасно все устроил, учитывая, что выдвигаться вам надо по хорошему примерно через час, а у вас — счастливое ничего как из инструментов, так и из плана. — Там камеры у входа и на этажах, — говорит Дима. — В кабинетах нет. Антон, сейчас IP дам, подключишься? — Конечно. — Отлично. Посмотрим, есть ли слепые. — Можем только подъезд к зданию посмотреть, остальное я подменю потом, чтоб легче было. Закольцую, синхронизирую — и вуаля. Его голос — самый спокойный и дохуя самоуверенный, и тебе въебывает по ушам так, будто вы только что практиковали дирти-толк во время секса, а Антон в этом охуительно преуспел. Вот такой он тебе нравится. Уверенный, готовый, азартный — даже ладони не потные, а слегка вскинутый подбородок отдает какой-то приятной решительностью, и тебе так классно на него смотреть… Ты вглядываешься: и, охуеть, он невъебически подходит Кругу в этот момент, такой самоуверенный, собранный, красивый, ты бы лег под него такого с радостью, ты бы, блять, наслаждался каждой секундой его взгляда, каждом вдохом, движением рук, этой расслабленной позой, когда откидывается на спинку стула, и его колено, все еще касающееся твоего, не дрожит. Ты знаешь: это все потому, что сегодня вам не придется никого убивать. Если бы пришлось — он бы так себя не вел. Серый говорит: — Давайте обратно через второй этаж сиганем. — Благо, у Арса опыт есть, — смеется Оксана. — Антон и так длинный, ему не высоко будет, Серый — ловкий, справится, и меня потом подхватит. — Подхвачу, — говорит Матвиенко. Антон по-доброму усмехается, и ты легко пихаешь своим коленом его. Дима одобрительно хмыкает. — Кто-то, последний, должен прыгать без страховки, — говорит Позов. — Чтобы просто окно открытым осталось. — Блять, подожди, Серый, ты серьезно?! — вскрикивает Оксана. — Матвиенко, ты охуел? — Почему нет? Вы же поддержали! — Мы посмеялись, — возмущаешься ты. — Давайте просто вырубим охранника. — Да не получится просто, Арс, — качает головой Дима. Он смотрит на недовольных тебя и Оксану и на охуевающего Антона. — Главное условие заказа — чтобы всё прошло максимально тихо. Охранник вообще ничего заметить не должен. Сегодня «доброе» дело, Арсений, мы никого не убиваем и не калечим. Тише воды, ниже травы, все дела. — Хуйня, — безрадостно говоришь ты. — Да я те говорю, это нормальный способ, — начинает Матвиенко, положив ладонь тебе на плечо. — Все отлично будет. — А то ж я волновался, — невпопад огрызаешься. — Похуй, ладно. — А твоя нога? — спрашивает Антон. Это действительно может стать проблемой, но ты упорно отказываешься ее признавать. — Да там все нормально. Пиздюк волнуется, а тебя греет. — В офисе точно будет только два человека? — спрашивает Оксана. — Окс, я надеюсь, — тихо отвечает Позов. — Даже если будет больше — ну ничего страшного, посмеетесь над полуночниками. Там офис большущий, дохуя отделов и далеко не все друг друга знают. — И один охранник, — цокает Сережа. Позов пожимает плечами. Антон садится за его компьютер и начинает работать. Ты смотришь на него, вспоминая Стаса — тот тоже вот так сидел на димкином месте и щелкал клавиатурой, смотря в экран и немного щурясь, и его лицо еще надолго запомнилось тебе таким — подсвеченным голубоватым светом. Когда Стас ушел, тебе казалось, что он вас предал. Ты не мог представить, как что-то может быть важнее Круга и вашей работы, которая уже почти вся есть жизнь. Перед уходом Стас сказал, что хотел бы сохранить общение с тобой — и ты не придумал ничего лучше, кроме как послать его нахуй, а потом в горле что-то запершило и сжалось в груди, и тогда ты выбрал его ненавидеть, чтобы было не так больно. Антон объясняет Оксане, где поставить машину, Дима снова раздает вам инструкции, только уже намного подробней. Вы повторяете все по несколько раз, киваете ему и дожидаетесь одобрительного взгляда и возможности откланяться. Едете на машине Серого за новой тачкой для дела, потом на ней — к Антону, он быстро забегает домой за собственным ноутбуком и флешкой, а ты вспоминаешь про его приехавших родителей и усмехаешься сам себе. После Антона — едете к вам с Серым, и Шаст открывает свой рюкзак, говоря: — Только не смейся. Ты заглядываешь внутрь, видя лежащий сверху целлофановый пакет с вкусно пахнущей выпечкой. — Я с гостинцем, — он смеется сам, ты улыбаешься так, что скулы болят. Серый поворачивается и спрашивает: — Че там у вас? Антон достает пакет полностью, и Серега одобрительно мычит, расплываясь в улыбке. — Как пахнет! — говорит Оксана. — Антон, ну-ка делись! Вы останавливаетесь возле вашего дома и никто не выходит из машины, потому что все едят эти чертовы булки, еще теплые, с начинкой, вкус которой ты никак не можешь определить. Это все так непонятно, так обычно, отголосок простой человеческой жизни, которую Антон приносит в ваш мир, и вы поддаетесь. Тянитесь мотыльками к домашнему свету, забыв о своей далекой сущности бездомного, отстраненного борца, победителя без привязанностей, лишенного человеческих радостей дурака, вечно несущегося за чем-то, что никак не может ухватить. Вы смеетесь, шутите, расслабленные и довольные, ты ловишь себя на том, что хуеешь с этих людей, с каждого по-отдельности, ты бы многое ради них сделал, вот как тебя от них тащит. Вы с Серегой с трудом выходите из машины. А уже дома, когда наберете отмычек и по одному пистолету на каждого (Серый еще берет электрошокер и веревку с широким ремнем), поддавшись какому-то непонятному чувству, находите старый большой термос и заполняете его кипятком. Серый скидывает в рюкзак шоколадные батончики и какие-то конфеты, о существовании которых ты помнил с трудом. Уже в лифте смотрите друг другу в глаза и улыбаетесь. Сережа говорит: — Чувствуешь, как охуенно? Ты молча киваешь. — Я так хочу, — пожимает плечами Серый, — чтоб всегда. — Я знаю, — тихо говоришь ты. Тебе хочется сказать: «Так уходи, дурак, думаешь, я тебя сдам? Да тебя никто не сдаст, господи, проваливай, я черта с два потрачу ту последнюю пулю на тебя, Серый, блять…», — но ты не говоришь, все еще не в состоянии переступить какую-то внутреннюю черту, где вам нужно поддерживать напускную враждебность и недоверие даже с лучшим другом. Для тебя Круг — пристанище, для Сережи — тюрьма. И его желание уйти — единственное, которое ты понимаешь, а его уход стал бы для тебя самым болезненным, но никогда — предательством. — Серег. — Что? Он смотрит чуть насмешливо, зная, что ты хочешь ему сказать. «Уходи ты отсюда, правда. Проваливай. Пожалуйста». Ты только улыбаешься ему в ответ, и улыбка у тебя — надломленная, извиняющаяся, а Серому похуй, он качает головой и выходит из лифта, а потом, в отместку, не придерживает дверь подъезда, чуть не въебав тебе по носу. — Скотина, — бросаешь уже на выходе, и Антон встречает вас с улыбкой, а Оксана тут же дает по газам. Вы доезжаете до офиса быстро, паркуетесь возле дерева сбоку, вне зоны досягаемости камер, не заезжая на офисную парковку. — Сидит, — говорит Серый, показывая на охранника. Ты щуришься, но видишь его с трудом. Лишь угадываешь за прозрачными стеклами недобудку и кого-то, периодически шевелящегося там. Оксана глушит двигатель, и вы остаетесь в полной темноте. Серый достает термос с чаем, говоря «мы тут надолго», и ты чувствуешь тепло, разносящееся по салону машины. Оно не от кипятка, конечно, оно — от вас. Ты думаешь, что из вашего квартета вообще пиздатая такая команда получилась, и то, как вы по-дружески перекидываетесь оскорблениями, и как Антон вписывается, как он смеется с Оксаной, как стебет Серого, как складывается пополам, чуть не расплескав свой чай от твоей шутки — за блядскими разговорами вы даже забываете следить за охранником, ты ловишь себя на мысли, что большую часть времени даже не задумываешься о том, сколько значит для тебя Круг. А потом охранник поднимается, и вы замолкаете, словив одну волну напряжения. Если он в туалет — то это почти в конце коридора, и у вас есть достаточно времени. Ты откладываешь пустой термос на сидение, заваленное шуршащими упаковками от конфет, и вы вместе, не переговариваясь, выходите из машины. Ты держишь в руках набор отмычек, потому что первая дверь — на ключе, и ты чертовски рад, потому что обычно используют чип. Ты бы и с чипом справился, но щелкающий звук победы тебе приятней. Ты сразу падаешь на колени, мельком взглянув на замок, ищешь нужную отмычку, крутишь-вертишь, сделав один глубокий вдох. Антон поправляет шлейку рюкзака на своем плече. Сережа — затягивает резинку на своей дурацкой прическе. Оксана переставляет правую ногу, коротко шаркнув кроссовком. Лондонский мост падает. Падает, падает, падает. Милая леди, отмычка подходит. Остался один поворот, и можно попробовать гвозди, или дерево, или глину. Но лучше все-таки человек с трубкой. Милая леди. Щелк. Да. Человек с трубкой, чтобы курил ее всю ночь. — Открыто. — Красава, — Серый улыбается, Шаст кладет руку тебе между лопаток. Вы забегаете, и Антон резко останавливается, указывая на камеру у лестницы. — Она не транслировалась никуда. — Там Лаш стоит, — поясняет Серый. — Муляж. Оксана останавливается на полпути, ярко улыбнувшись. — Экономят. Вы вместе вбегаете на лестницу, пока Антон ловит глупую привычку держать свою ладонь у тебя на спине. Он еле касается пальцами, и ты бы сказал, что это интимно и приятно, если бы не думал периодически о том, что он толкает тебя в спину, чтобы ты быстрей передвигал своими клешнями. Вы доходите до пятого этажа, и Антон устает. Ты готов ржать в голос, потому что его лоб блестит от пота, даже челка мокрая, лежит на его лбу слипшимися прядями. — Это всего лишь пятый этаж, Антош. — Фух блять. Он хочет огрызнуться, но не может набрать воздуха. Тебе смешно. — Окс? — Я пошла, — говорит она, и ты на секунду застываешь, любуясь. Оксанка спокойная, сосредоточенная, зачесывает прядь волос за ухо и держит в руках маленькую поясную сумку. Она действительнно похожа на человека, который забыл забрать у какой-то Натальи Владимировны флешку, и вот ей всего-то надо пройти через работающего там постоянно мужика, потереться около и сделать слепок из лежащих на столе ключей. Это несложно, Оксана хорошо врет и охуительно ворует, но Сережа говорит: — Я с тобой пойду. Она соглашается, потому что делать всё надо быстро. Вы с Антоном идете на пятый этаж, Антон перед уходом ребят бросает им какое-то совсем детское и ненужное «Удачи», и вы все смотрите на него долю секунды, не зная, как реагировать. Вы профессионалы, вам удача ни к чему. Антон дергает дверь кабинета и вздыхает. — Заперто. — Как же повезло, что с тобой профессионал. Он смеется своим широким ртом, и тебе хочется его поцеловать. Ты подходишь к нему вплотную, а Антон — дурак — чуть не отшатывается, настолько он оказывается не готов к любому проявлению внимания на работе — настолько сосредоточен, балда, на таком простом деле. Ты коротко касаешься его губ большим пальцем, и он расслабляется. Ты целуешь его так же коротко, просто прикоснувшись губами, и под конец сцеловываешь уже довольную улыбку. Не удерживаешься — ерошишь волосы на его затылке напоследок. — Лондонский мост держится. Он хмурится. — Что? — Ничего. Ты падаешь на колени, доставая отмычки. Вот эта… нет, эта. Эта подойдет. Спасибо милой леди. Раз. Два. Три. Еще раз. Щелк. Дверь открывается. Антон заходит внутрь, включает компьютер, и ты тактично присаживаешься на стул, не мешая. Он щелкает что-то там себе на клавиатуре, и в перчатках его пальцы смотрятся пиздато. — Здесь надолго, если что. — Мы не спешим, — ты пожимаешь плечами. И долго — это не шутка. Вы перестаете разговаривать, а ты тихонько начинаешь волноваться. Волнуешься ты про себя, чтобы не отвлекать Антона. Ты смотришь на него. Смешной он, конечно, в темноте подсвеченный монитором так, что каждая морщинка видна, губы его пухлые, особенно нижняя, даже эта привычка тупая и возбуждающая — елозит языком по губам, он так перед отсосом делает, сначала губы облизывает, потом вздыхает, в последний раз проходится язычком по нижней, прикрывает глаза и берет в рот. Ты улыбаешься. Ты бы хоть дрочить здесь стал, настолько ты чувствуешь себя расслабленно и так тебе скучно на самом деле. Но работающий Антон вряд ли это оценит. Впрочем, он выглядит настолько сосредоточенным, что ты не уверен, что он обратит на это внимание. Возможно, ему будет похуй, хоть танцуй ты здесь сальсу, дрочи или умирай. Серега с Оксаной заходят как раз в тот момент, когда ты заканчиваешь рассматривать внутренности кабинета. Они выглядят довольно, Матвиенко галантно пропускает Окс вперед, и тебе смешно. Джентельмен, епта. — Как у вас? — спрашиваешь, предварительно посмотрев на Антона и убедившись, что разговором вы его особо не отвлечете. — Гуд, — Оксана садится на стул рядом с тобой, закидывая ногу на ногу. — Он был такой заторможенный… Кажется, вообще подумал, что я ему приснилась. Окс смеется. Ты улыбаешься. Половина дела есть. — Антох, скоро? — спрашивает Сережа. — Ну так, — он откидывается на спинку широкого кожаного кресла, смотря в потолок. — Кейлоггер уже загрузился, щас… Антон замолкает, так и не продолжив, и вы молчите еще какое-то время. Серега мнется у выхода, ты интересуешься, хочет ли он сесть, в душе́ понимая, что не собираешься уступать ему место, а тот отнекивается, опираясь спиной о стену. Оксана перебирает в пальцах прядь собственных волос. Они у нее мягкие на ощупь, ты знаешь. Пауза затягивается надолго, а потом Окс, смотря на Антона, спрашивает: — О чем думаешь? Ты почему-то уверен, что он скажет что-то вроде «ни о чем», или «да так», или пошутит, но Антон лениво приоткрывает один глаз, потом второй. И говорит: — О том, что из вас хорошая команда. Ты не можешь сдержать улыбку. Смотришь на остальных — они улыбаются тоже, как-то ласково, благодарно. Это так. Оксанка единственная находит, что ему ответить, потому что вы с Матвиенко растекаетесь урчащими лужицами по кабинету. Это — всем очевидная правда, но когда ее признают вслух, облекают в слова — будто бы придают жизнь. Тебе нравится, что Антон это замечает. Окс говорит: — Ты тоже скоро к нам присоединишься. Она его признаёт. Первая — вслух. Ты не согласен, ты до сих пор не считаешь, что Антону с вами по пути, но у Оксаны тоже чуйка на таких людей, она редко ошибается, и тебе действительно интересно, кто из вас прав. Антона от ее слов будто бы мутит: лицо его делается таким страдающим, таким уязвимо расстроенным, и взгляд в никуда, будто придавленный собственным существованием — тебя мгновенно простреливает желанием отвернуться. Неа. Не ваш. Оксана не согласна, Оксана закидывает волосы на правое плечо, и одна из прядей ударяет тебя по шее. — Можно выбрать действие, а можно — бездействие, — говорит Окс, и ее голос заговорщицки тихий, Антон тут же ведется, слегка наклоняясь вперед. — Работа в Круге, да и подобная работа вообще — уже выбор действия. После остается сухое деяние, как акт, не больше. Если ты задаешь вопросы — ты ставишь под сомнение то, что уже существует. Оксана говорит об убийствах, не называя вещи своими именами. Это была бы неплохая тактика — прямолинейность Шаста напугает до усрачки, а так, может, и отложится что. Но ты не считаешь, что Окси выбрала правильный путь: объяснять ему с точки зрения искаженной логики, что нажать на спусковой крючок плевое дело, если уже согласился участвовать в этом, — бесполезно, потому что Оксана, как и вы все, апеллирует к таким же очерствевшим бойцам, чьи будни пропитаны смертью, до которой никому нет дела. С Антоном надо по-другому. Антону страшно, по-человечески, обычно, абсолютно неинтересно страшно, ему похуй на логику, у него нет однозначного выбора или он его не понимает, каждый шаг для него — выбор по-новому, и ощущение, будто бы еще можно отступиться. И если ему так понятней — нужно пройти этот путь вместе с ним. Ты уже это делаешь: поощряешь выбросы адреналина, разделяешь кайф от удачной работы, почти всегда находишься рядом, и образ ходячей поддержки в твоем лице заменяет убийцу, которого он видел в тебе раньше. До полного безразличия к первому убийству доковылять не получится, но сгладить углы — запросто. Нужно немного расшатать его картину мира, выйти за рамки дозволенного, заглушить стыд желанием, страх — удовольствием, перевернуть будни вверх тормашками, разрешив убийство. Антон смотрит на экран компьютера, и его лицо светится, его напряженные губы сжаты, он редко и как-то механически моргает, и ты качаешь головой. Оксана смотрит на тебя, коротко толкнув острым локтем, и ты грустно улыбаешься ей. Будь вы наедине, ты бы сказал что-то типа: «В нем слишком много человечного, Окси. Смотри как надо», но ты не говоришь, а она еле слышно фыркает, отвернувшись, и ты знаешь, что она тебя поняла. — Для команды можно проводить дохуищу учений или вот этих наивных падений спиной, — ты усмехаешься, Антон смотрит на тебя, и линия бровей у него расслаблена, — но лучший тим билдинг — это не столько пережитый стресс, сколько одно гребанное спасение. Серьезно, ты поймешь, что такое команда, когда кто-то тебя прикроет, и ты не сдохнешь благодаря ему. — Видел, у Арса на бедре шрам? — интересуется Серый, и Антон кивает, и ты одобряюще улыбаешься. Матвиенко втягивается, поняв, к чему ты ведешь. — Влез, когда в меня стреляли. Рукой отодвинул к стене, собой закрыл. Я тогда чуть сам не убил его, — Сережа усмехается. — Он даже не думал, придурок. — Как и ты, когда через всю комнату кинулся его доставать, — напоминает Оксана. Антон слушает вас, замерев. — Там с двух боков стреляли, Арса тогда загнали в угол, плюс — пустой был. Сережа сразу побежал. В него не попали просто потому, что охуели от такой наглости. Ты нетерпеливо ерзаешь на своем месте. Давайте, ребята, накидывайте. — Раз у нас сегодня день былых спасений, — начинает Матвиенко, смотря на Оксану. — Тогда вот она, Антох, когда в городе работали, переехала мужика одного. Как в боевиках блядских, он на меня ствол наставляет, я уже в штаны обосрался считай, а она как газанет, как собьет его — и сама в столб. Еле из машины достали. Оксана кивает, мол, правильно всё, и закатывает рукав своей толстовки, показывая огромный шрам на полруки. Ты помнишь тот день: вы боялись, что зажмет ноги, потому что капот был всмятку, но с этим обошлось. У Оксаны был длинный широкий синяк от ремня на груди, сломанный от подушки безопасности нос и широкая рана вдоль лучевой кости. Вы так и не срастили, обо что она резанулась, но это было не так важно: Серега бледнел лицом, пытаясь понять, нужно ли делать искусственное дыхание и как накладывать жгут, и задета ли вена, и нужно ли жгут вообще или давящую повязку — или, блять, — он кричал на тебя, ты искал свободную машину, чтобы ехать к Журавлю, и звонил Диме, чтобы он убрал труп, и вы подняли такую суматоху за считанные секунды, что до сих пор немного стыдно. Вы втроем переглядываетесь, почти смущенно улыбаясь. — Такого много было, — тихо говоришь ты, подытоживая. — Если каждого из Круга вспоминать начнем — так хер там, до открытия офиса просидим. Оксана снова убирает волосы на бок, и снова бьет тебя прядкой по плечу. Она говорит: — После этого… между вами что-то меняется, — Окси пожимает плечами и смотрит прямо на Антона. — Поймешь. И ты после ее слов тоже вдруг что-то понимаешь — например, то, что никогда раньше о ваших спасениях не думал. Тело действовало само, когда нужно было вытащить члена Круга — просто бросалось под обстрел, пока мыслей в голове не оставалось никаких. Они не возникали и потом — умереть за кого-то тебе казалось таким же простым и понятным, как и умереть, выполняя свою работу. А теперь Оксана говорит это, и ты вдруг думаешь, что между вами действительно что-то менялось каждый раз, когда вы спасали друг другу жизни. Ты не замечал. Сейчас слова Окс звучат правильно и не слащаво, не тупо, она не боится об этом говорить, потому что она уверена, и ты этой уверенностью восхищен. Она в вас не сомневается — у тебя что-то противно дрожит под горлом, когда ты об этом думаешь. Антон поджимает губы, и ты не можешь прочитать эмоции на его лице. Он выдавливает из себя улыбку. Пусть подумает об этом на досуге. Пусть видит, что вы такие же люди, готовые рисковать ради другого, и это тоже человечно, и это может оправдать убийство — Антон наконец говорит, так тихо, что ты его голос еле слышишь: — Готово. Уходим? — Через второй, через окно, по твоему прекрасному плану, да, Серег? — страдальчески интересуешься ты. Матвиенко улыбается. Вы тихо идете по лестнице, расслабленные все, кроме Шаста. Он плетется у твоего плеча, чуть сзади, и ты его напряжение чувствуешь затылком. Впрочем, это не настолько важно, и что-то ликующее внутри тебя застилает даже заинтересованность в Антоне. Ну в конце-то концов, мало ли из-за чего загнался, ты ему нихуя не нянька, чтобы решать чужие проблемы. Вы идете на второй этаж, проходите к самому дальнему кабинету, где ты успешно вскрываешь дверь, и все спускаются на тросах: сначала Серый, потом Оксана, потом ссущий Антон. Ты проверяешь его ремни и крепления, облапывая бедра и шлепая по заднице. Он нервно усмехается, пока ты коротко целуешь его в губы. — Дождись меня внизу. Он кивает, ты страхуешь, стараясь спустить его как можно мягче. Сам спрыгиваешь не особо удачно, потому что ногу буквально сразу простреливает болью, а еще неприятно ноют пятки. Впрочем, все проходит секунд через тридцать, и вот вы уже садитесь в машину и едете спокойно, слегка опустошенные после внезапной работы и довольные. Отчитавшись заказчику, Дима передает всем оплату, а вы развозите Антона с Оксаной по домам. Шаст сжимает твою ладонь на прощание, и ты считаешь это все ужасно сентиментальным и глупым, твоя непривыкшая к такому сущность противится этим движениям, но рука у Антона теплая и взгляд добрый какой-то, мягкий. Он на тебе залипает — в глаза смотрит несколько долгих секунд, будто разучившись говорить — ты его ненавидишь в такие моменты. Ты думаешь о том, что, наверное, смог бы его пристрелить, если бы реально, действительно было бы очень нужно. Если бы стоял какой-то пиздец жесткий вопрос — ты бы выстрелил, хули. Ты бы прямо в глаза его стрелял, в эти блядские зеленые глаза. Ты бы не вынес его взгляда, убивая его. Антон уходит, несильно хлопнув дверью, а Серый говорит: — И как Антоха еще не загорелся. — М? — Ты в нем дыру сейчас прожжешь. Ты отворачиваешься. Серый усмехается, опуская взгляд. Вы долгое время едете в молчании, даже музыку не включаете, и тяжелая пелена загруженности виснет в салоне машины. Серый спрашивает, когда вы подъезжаете к дому: — Непривычно? Ты понимаешь, о чем он. — Пиздец как, — отвечаешь медленно, подбирая слова. — Я не думал, что так может быть. — Может, — грустно усмехается Серега. — Радуйся, что хотя бы у вас обоих. Ты сглатываешь, хмуря брови. Хочется сказать Матвиенычу что-то ободряющее, но ты посылаешь себя нахуй раньше, чем это сделает Серый. — Мне кажется, у нас по-разному с ним всё, — говоришь тихо. — Не, Арс. Просто он принимает, а ты не хочешь. — Я… не вижу в этом смысла. — Не знаешь, что будет завтра? — Типа того. — Ну так не упускай сегодня. Ты качаешь головой, поправляя челку. В тебе мечутся два чувства невъебавшегося разговора и какой-то болезненной, грызущей изнутри потребности проговорить это всё с Серегой, потому что он понимает даже то, что ты не называешь вслух. Ты говоришь, не найдя силы посмотреть на Матвиенко: — Я вот иногда думаю: а если его пристрелят у меня на глазах. Серый пожимает плечами, будто это совсем не страшно. — Ты справишься, — говорит наконец. — И я тоже справлюсь, если ее… Хуево, правда? — Не так хуево, как отправиться следом. Вы усмехаетесь, все еще не смотря друг на друга. Ты чувствуешь себя хорошо. Даже от этого осознания, что ты справишься, действительно справишься с потерей, просто потому что ты такой. Это все элементарно, это закон выживания в той среде, где вы выросли и прижились, и стали теми хищниками, которым всё по зубам. Твоя готовность умереть за любого члена Круга никогда не шла вразрез с готовностью любого потерять. Никто из вас Антону этого не сказал, но почему-то вы всегда старались говорить об этом друг другу, и порой, напомнив себе о смерти (своей, чужой ли), идти на перестрелку было в разы легче. Вы молчите еще какое-то время, сидя в машине. Вроде бы надо идти домой, но никто не выходит. Ты чувствуешь, что Серому нужно сказать тебе что-то еще — он поджимает губы, трет бороду и смотрит на руль, сжав пальцы лишь немногим больше положенного. Ты даешь ему время, а он погружается в свои мысли, и тебе там его не достать. Хочется ляпнуть что-то вроде «Ну че, уебок, пошли в дом?», но ты всеми фибрами души чувствуешь неподходящесть такого момента. — У Оксаны муж есть, — говорит Серый. Он говорит это так резко, что ты сначала вздрагиваешь, чуть не подскочив на сидении, и только потом обдумываешь смысл сказанного. И — пиздец. В твоем словарном запасе не находится слов поддержки или успокоения, или шутки, да хоть чего-нибудь — ты тупо замираешь, смотря на Серегу, и, блять, он говорит это спокойно, с улыбкой — а ты видишь, как дрожат его губы. У тебя чувство такое, будто что-то внутри катится ледяной удушающей лавиной, какое-то ощущение приближающегося разрушения, словно дрогнул мир под ногами — не твой, друга, и это даже как будто больней: смешивается с собственной беспомощностью в этом деле и режет досадой. Ты смотришь на Серегу — и до тебя впервые, наверное, доходит, насколько сильно он любит Оксану. До сих пор. Даже несмотря на всех девчонок, которых он трахал, и то спокойное, почти смирившееся осознание, что ничего не выйдет. — Она сегодня сказала, когда мы к вам спускались, — говорит Серый. — Леша зовут. Она тоже знает, как Матвиенко к ней относится. Окс не глупая, только жестокая немного — и тебе больно за Сережу до пизды, ты не представляешь, какого ему, ты лишь чувствуешь невольное слабое дрожание в его голосе. Ты сглатываешь. Ты говоришь: — Хочешь, нажремся? — Очень. Это не выход, но вариант. Прямых выходов ты, если честно, не видишь. Ты смотришь в окно, и на душе так противно становится, мерзко, так безвольно ебашится об грудину твое сердце, заходясь в приступе ободранного сочувствия, которое нахуй никому не сдалось. Даже во рту горько. Хуево. И скребется, затягиваясь в силки не нужная Серому жалость — он бы тебя с ней послал куда подальше — поэтому тупо плетешься с ним рядом, боясь смотреть в его стеклянные, не находящие успокоения глаза — глупые, отстраненные, непонимающие. Серый ничего не говорит, и пьете вы тоже в молчании. Ты украдкой вглядываешься в его лицо, ловя хмурые брови. А губы у него по-прежнему дрожат. Как и твое черствое сердце.