Mr. Brightside

Он бьет охуеть как умело. Ты вначале аж тупо раскрываешь рот от удивления, не успев ничего сделать, а Шаст въебывает ему по морде так четко, резко, правильно — таким до охуения поставленным ударом, что у тебя почти встает. Ты сукой готов скулить под его окровавленными ладонями. Мужика звали Андрей, он сухой, плечистый и с тупорылым взглядом. Он вообще не походит на человека, который ведет там какие-то опасные дела, а вот на того, кто вполне бы мог избить девушку — да. Ты сам не понял, как получилось подбить на это Антона — но вот, пару твоих обвинительных слов, пару презрительных эпитетов — и он закрывается, докурив свою сигарету, а в каждом его жесте, сопровождаемом унылым молчанием, начинает проскальзывать неясная тебе злость. Перед квартирой этого Андрея взвинченность Антона достигла пика, и ты посмотрел на него, прежде чем открыть дверь, и сказал: — Хочешь, может… А он сжал кулаки и кивнул, сразу поняв, что ты имеешь в виду. И он хотел. Ненависти там не было, ты ставил на то, что у Шаста просто взъебнули какие-то свои тараканы, разбираться с которыми тебе не то чтобы сильно въебалось — но вот она, родненькая, чистая животная ярость, ярко искрящаяся в движениях, как солнце на снегу зимой, красивая, опасная и неконтролируемая. Он ударяет ему по морде первым, и потом тебе остается только с интересом наблюдать за разворачивающейся картиной, потому что бьет Антон от души: всем корпусом, каждой клеточкой своего тела, всей своей силой, которой оказывается охренеть как много. Сначала ломает нос. Четко так, с первого удара. Ты слышишь хруст и слегка брезгливо морщишься. Перегородка. Ровненько посередине. А пацан хорош. Потом, пока придурок отступает на несколько шагов назад, опасно качаясь и заваливаясь — получает еще пару-тройку ударов в свое бесящее ебало — таких, по касательной, разминаясь. Еще один — под дых, но это зря. Он сейчас откашливаться полчаса будет, Антон может потерять запал. А ты не хочешь, чтобы он терял запал, потому что он до пизды горячий и злой. Ты хочешь, чтобы он тебя трахнул. Ан нет, ваш придурок оказывается крепким. Антон этот момент пропускает, но ты видишь: он уже отдышался, но все еще стоит, согнувшись. Вот напрягается все тело, еле заметно сжимаются кулаки и один короткий выдох, что сопли с кровью летят на пол. Он бьет резко, и Антон пропускает удар, в последний момент успев поставить блок — но блок хуевый, потому что удар он все-таки пропускает. Смягчает его максимально, но — чужой кулак летит в челюсть, и ты усмехаешься. Теперь это меньше похоже на пустое избиение. Наблюдать становится интересней. Антоха кидает свое рычащие «сука», и ты почти жмуриться готов от того, как пиздато это звучит. Такой он классный, когда дерется. Ты умиленно улыбаешься, пока твой фаворит делает три коротких удара в живот. Ты знаешь этот прикол еще лет с пятнадцати: после первого удара пресс всегда расслабляется, и если сразу последует второй — есть шанс пробить. Но бить надо быстро, предварительно заставив оппонента поднять руки, ожидая удара в голову — Антон справляется с этим, обманным выпадом заставляет его закрыться и пробивает корпус. Если бы ваш товарищ был посообразительней — закрыл бы левый бок локтем, мог бы даже сломать Антохе кость, как нехер таким ударом. Но он закрывает голову тем самым блоком, который ты ненавидишь: двумя руками, запястья почти над башкой, ни черта не видно, с такой защитой нужно сразу отступать. Антон неплох. У него длинные руки и ноги, и рост под два метра. Такой в драке — кучка неуклюжих движений, но Шаст ломает стереотипы, потому что двигается резко и слаженно, он со своим телом определенно в ладах, вон как ногами переступил опасно, ни на секунду не потеряв равновесия. Конечно, в хорошей драке этого все равно недостаточно. У него неплохо работают руки, он здорово уклоняется, но нижней части не хватает движения, меняй он стойку почаще, козыряй ударами левой и нормально двигайся, переставляя ножки чуть поактивней — цены бы ему не было. Но и так хорош. Очень хорош. Ты, правда, готов празднично улюлюкать группой поддержки, а потом вешаться ему на шею и стирать кровь с костяшек, так тебе доставляет всё происходящее. Мужик наконец полностью осознает, что его пиздят, и начинает защищаться активней. Антону прилетает в живот, по ребрам и какой-то быстрый удар по голени, который даже ты замечаешь с трудом. Этот удар, кстати, оказывается самым болезненным, потому что Шаст тупо приседает, чуть не упав, и проебывает еще один кулак в скулу. Ты с интересом выгибаешься: задел нос или нет? Крови не видно, так что, скорее всего, нет. Да и Антон равновесие не теряет, лишь покачивается слегка и сразу же отступает на безопасное расстояние. Он оказывается в метре от тебя, и ты смотришь на его напряженную спину, чуть мокрые от пота волосы на затылке и разбитые кулаки. Давай, дерись, хули ты стоишь. Конечно, ты не говоришь это вслух, но Антон чувствует. Нападает снова — тупо, предсказуемо, в открытую. Дав своему визави шанс подготовиться и увернуться. Андрей этот — тебе больше нравится тупой еблан — тоже быстрый и жесткий, он ебашит Антохе в живот таким четким и красивым ударом, что ты невольно засматриваешься, как перекатываются мышцы на его руке. Он не говорит, так что, наверное, понимает, что вы пришли мстить за девчонку. Или он настолько уебок, что желающих его отпиздить — хуева очередь, так что он привык. Ты не ебешь, но тебе и не сдалось. Пусть Антон кончает с ним быстрей, а то поиграть вздумал. Комната-то небольшая, а он двигается, как тигр в клетке, мягко обходя углы и не нападая. Смотрит, ждет, дает шанс ошибиться. Ты смотришь на Антона. За красивыми движениями, резкими выпадами, тяжелым дыханием и легким флером уверенности угадывается кое-что еще. Ты не знаешь, заметил ли бы это в драке, но как наблюдатель заметил точно: Антон бережет лицо. Его левая рука, на которую очень неплохо поставлен удар, практически все время в защите, он легко сносил удары в корпус, но каждый раз, когда попадали в мордашку, его выбивало на долю секунды, и приходилось отступать. Дерись вы с Шастом — ты бы однозначно использовал это в свою пользу, но сейчас ты стопроцентно на его стороне, так что только надеешься, что ваш общий противник его не пробьет. Пробивает. Когда сходятся снова, обмениваются ударами, половина летит мимо, движения слегка замедляются, оба устают, и Антон ловит слабый, неточный, обидный удар в челюсть, когда меняет стойку. Ему разбивают губу. Прям как Ире. Твой интерес к этому бою, уже было начавший угасать, снова возрастает в геометрической прогрессии. Ты смотришь, прищурившись: как отреагирует Антон? Потеряется? Этот еблан успеет пробить его защиту? Там осталось-то — пару ударов, левую руку Шаст опускает, щас хороший момент, чтобы атаковать. Ваш Андрей момент счастливо проебывает и сразу же платит за это. Антон прямо-таки звереет, сжимает зубы, сжимает кулаки, сам превращается в напряженную пружину, которая уже почти себя не контролирует. Вылучает момент, когда тот отвлечется — и бьет. Ты знаешь такие удары. Ты видел их у Серого. Они означают, что у соперника практически нет шансов. Он отлетает, башка смешно качается в сторону, а ноги теряют равновесие. Он бы и сам упал, но Антоха помогает еще несколькими ударами в корпус, жестким толчком и, напоследок, еще одним ударом по голове. Ногой. Ты чувствуешь его. Знаешь, как дрожат пальцы, как сбивается дыхание, как перед глазами красная пелена, как в голове — пустота, и ебашащий по венам адреналин. Ты знаешь, как приятно ноет тело. Как чешутся избитые кулаки. Как кровь кипит в жилах и пьянит ее запах, знаменуясь победой. Ты знаешь, что он чувствует, смотря на этого придурка, валяющегося на полу по его вине. Ты знаешь. Вам бы сейчас потрахаться, но ты правда боишься, что он настолько заряжен, что может тебя убить. Капля крови долго и мучительно собирается у него на костяшке. А потом наконец падает на пол. Ты мог бы слизать. Антон выдыхает. Андрей откашливается, пытаясь подняться. Тот удар ногой по голове от Антона был все-таки хуевый. А то ты пропустил как-то, решив, что Шаст отправил вашего ублюдка в аут. Нихера, лажанул. Он, избитый, выглядит максимально жалко, но ты видишь, что у него еще вполне хватит сил, чтобы отдышаться и продолжить драку. Не выиграть и даже не отбиться нормально — а продолжить, выдать пару-тройку ударов, а потом отступить снова и уже окончательно. Но на это нет времени и твоего желания. Ты подходишь к Антону — так, чтобы почти касаться разряженного воздуха вокруг него. — Добивай. Если он не может окончательно спустить себя с поводка, тогда это сделаешь ты. Антон заторможенно кивает, а потом сжимает кулаки. О да, ты знаешь, что сейчас будет. Давай, мальчик. Ну же. Подходит — быстро, резко — и падает на него так же, садится сверху и замахивается почти сразу же. Бьет — со всей дури. Со всей злости ты бы сказал. Бьет наотмашь, сильно, по скуле, цепляется второй рукой в ворот чужой футболки и сразу после удара прикладывает головой об пол. Давай, ну же. Это не твой максимум. Бьет еще раз. Правой рукой, опять сильно, в бровь. Хорошо, что без колец, иначе совсем пиздец был бы. Хотя и так пиздец — рвет мясо почти сразу же, кожа надрывается от удара, сечка выходит широкой и длинной, кровь хлещет. В таком положении кровь с брови стекает к виску, но пацан так колошматит его башку об пол, что вполне может попасть и в глаз. Ты вообще не уверен, контролирует ли себя Антон. Бьет еще раз. В то же место. И еще — по щеке, левой рукой, наконец отпустив воротник. В кровавое месиво из носа. Ты снова слышишь хруст посреди сбитого хрипящего дыхания, и там ломается всё, что не сломалось до этого. И снова в нос — ну куда уже в третий раз-то? Потом — в висок, но как-то скосив. Мужик не сопротивляется. И еще один кулак по губам. Четкий, быстрый, уверенный — не просто чтобы ударить, а именно чтоб выбить зуб. Блять, ну дурак, он же щас этими зубами подавиться может как нехуй, пацан вообще не думает, что вы будете делать с трупом. И еще раз, туда же, чтобы добить. Потом — в скулу, в щеку. Антон бьет только по лицу, будто чтобы превратить его ебало в такое месиво, где пропадают человеческие черты. Еще раз. И еще. Брызги летят в сторону. Удар. Человек под ним стонет от боли, хрипит и истекает кровью, а он бьет еще раз. И еще. У самого — кулаки в мясо, там живого места не осталось, как и на лице уебка. Ты готов поклясться, что он выбил ему зуба два-три так точно. И еще раз удар — сейчас в глаз. Тот уже заплыл, налился кровью с лопнувшими капиллярами, но Антон бьет снова, и голова послушно наклоняется в сторону. Интересно, этот Андрей еще в сознании? Антоха хватает его за воротник растянутой футболки и снова прикладывает головой об пол. Жестит он, конечно, сильно. Ты внимательно смотришь на него, ловя взглядом каждое движение, каждый замах, траекторию руки, вдох, сжатые зубы, напряженную челюсть, бешеные глаза. Охуеть. Это тот пацан, который боялся выстрелить. Охуеть. Если бы ты знал, что в нем скрывается такая сила — пиздел бы чутка поменьше и не давал бы ему в руки ствол так сразу. Он же к хуям отбитый просто. Конченный. Ты улыбаешься. Ты почти смеешься в голос: ебаный айтишник пиздится так, что у тебя поджимаются яйца и перехватывает дыхание от разлетающегося запаха крови. А потом ты понимаешь: он выпускает какую-то часть себя. Ту самую, которой никак нет выхода, о которой не может рассказать — проецирует свои эмоции на левого человека и дает им выход. Это защитная реакция мозга, не справляющегося со всей хуйней. Это ощущение безнаказанности и такого забавного, неважного для тебя, но важного для Антона «заслужил» — ваша жертва однозначно виновна, но ее не нужно убивать, и вот получается безопасное возмездие приговора, который Антон добросовестно приводит в исполнение. Ты смотришь на напряженную спину Антона и тебя самого так пробирает всплеснувшими эмоциями, что впору бы отступить. А сам думаешь: сколько ж у Шаста накопилось-то. Это не он весь. Это лишь какая-то его часть, которая забьется подальше, когда Антона отпустит. Даже жалко, но интересно было взглянуть. Ты отрываешь завороженный взгляд от Шаста и переводишься его на лицо этого Андрея. Пиздец, конечно. Там живого места нет. Просто кровавое месиво вместо лица и осколки зубов во рту, когда судорожно открывает залитую кровью пасть, чтобы вздохнуть. — Хорош, Антон, — зовешь тихо, подходя к нему. Касаешься плеча. Переживаешь разряд тока, прошедший по пальцам. — Остановись, ладно? — твердо, спокойно. — Слезь с него. Он заторможенно кивает, как-то вмиг сжавшись и посмотрев на свою работу. Тебе кажется, что его сейчас вырвет. Он встает, становится за твое плечо и громко выдыхает. И делает еще пару шагов назад. Ты быстро переворачиваешь мужика набок. С открытого рта сразу стекает комок крови, слюны и зубов. Он хочет откашляться, но не может напрячься больше необходимого. Дышит тяжело так, через раз. Глаза заплывшие до пизды, челюсть вроде как сломана, бровь рассечена считай полностью — кровит охуеть как, но с брови всегда течет дохуя, а вот вместо носа — бесформенное нечто, скрытое под кровью. Сознание не теряет, крепкий. Хотя балансирует где-то на грани и точно не врубает, что сейчас происходит. — Жить будет, — говоришь, отходя от этого уебка. Антон кивает, привалившись к стене. На самом деле, ты не ебешь, будет ли он жить. Ты еще не видел, чтобы людей избивали настолько сильно. Бить человека слишком запарно, если честно. Пытки вы с Кругом почти не практиковали, так, было пару раз, но там всё заканчивалось планомерным ломанием костей. Ты быстро выучил: сломанные пальцы большая часть людей терпит, ребра, нос, запястья — как щелбан прописать. Выкрученные суставы, подвешивание — уже поинтересней. Однажды Сережа взял молоток и начал бить заказанного вам человека по ногам — тот оказался приятно сговорчивым. Самая жесть — колени. Обычно люди кричат так, что хруста не слышно. Ты потираешь руки, которые сегодня так и не замарал. На самом деле, тебе похуй, даже сдохни он прямо сейчас. Дима вас потом за такое, конечно, обматерит, но все-таки отмажет. Тебя больше волнует Антон — теперешний Антон, потрясенно рассматривающий избитого им человека. Тот заваливается набок и продолжает лежать. На выдохе у него со рта вылетают мелкие капли слюны с кровью. — Ты говорил, что раньше ходил на единоборства какие-то, — напоминаешь ему, отвлекая внимание на себя. — Вас там что, блять, убивать учили? С усмешкой, будто чтобы показать несерьезность его поступка. Он переводит глаза на тебя — поплывшие, расширенные от страха и осознания. Добро пожаловать на кормежку внутренних монстров, пацан. — Пойдем. Он кивает, а тебе приходится буквально выводить его под локоть. Ты поглаживаешь его спину, мягко толкая к выходу из квартиры. Антон сейчас — деревянный, заторможенный, он не идет ни в какое сравнение с тем Антоном, который по-тигриному перемещался по комнате, предугадывая движения и готовясь нанести очередной удар. Этот Антон не может справиться даже с собственными дрожащими пальцами. Кулаки он, конечно, повредил знатно. После такого остаются огромные шрамы и нарастает костная мозоль, делая костяшки больше и массивней. Он вытирает кровь с рассеченной губы краем куртки. Вряд ли осознанно. У него на скуле наливается красным синяк, губа разбита, а больше вроде и не пострадал. Разве что еще пару-тройку синяков на теле, но это уже мелочи. Тебе интересно: что побуждает спокойного, немного трусливого, добродушного человека поступать вот так? Ты ни на секунду не поверишь, что это из-за Иры, потому что злость за поступок приходит сразу, а он изначально не выглядел слишком озлобленным на ее бывшего клиента. Потрясенным — да, но потрясение не выливается в такое. Ты хочешь спросить его об этом, но не решаешься сейчас. Единственный вопрос, грызущий твое любопытство больше всего иного: сдохнет тот мужик или нет? Просто если да, то Антоха превзошел вас всех по жестокости первого убийства: у половины оно было случайным, у другой — быстрым и не настолько целенаправленно жестоким. Ты всматриваешься в его лицо, ловя взглядом подрагивающие губы. Дойдет до истерики? Вряд ли, потому что дрожь в пальцах потихоньку унимается. Твоя рука все еще на его спине — ты бы убрал ее нахуй, но не находится сил. — К тебе домой ближе, — говоришь, когда вы наконец выходите на улицу. Антона плохо держат ноги, он сразу ищет, к чему прислониться, и выбирает угол дома, пока ты спокойно вызываешь такси. Приходится держать его за локоть, не столько поддерживая, сколько отрезвляюще сжимая пальцы каждый раз, когда чувствуешь, как его тело медленно начинает оседать. С его кулаков на асфальт капает кровь. Ты наступаешь на нее ботинком и зачем-то размазываешь по асфальту, с трудом различая темные капли в сумерках. Антон ударяется затылком о стену дома. — Убиться хочешь? Он усмехается и бьется еще раз. — А говорил, что с головой все в порядке. Его губы кривятся в страдальческой усмешке. — Отбитый, — хочется сказать на отъебись, с издевкой, а выходит почти ласково. И эта нежность катается неприятным комом под кадыком, и ты заходишься в мучительном желании ее сплюнуть. Антон смотрит на тебя через прикрытые глаза, поддернутые дымкой. Ты спрашиваешь: — У тебя дома есть че? Он изгибает бровь. Его молчание начинает напрягать, но ты списываешь все на шок и последующую заторможенность. — Дунуть, выпить, закинуться — хоть что-нибудь? Он неясно пожимает плечами, и ты лишь закатываешь глаза. Подъезжает такси. Ты заботливо накидываешь на голову Антона капюшон куртки, потому что нехуй ему светить своим разукрашенным лицом перед незнакомыми. Тот даже не сопротивляется, опуская голову будто под тяжестью этого самого капюшона и пряча руки в карманы. Адрес Антона ты помнишь, как-то проебав тот момент, когда номер дома с непримечательным названием улицы забился в памяти. В машине Антон прислоняется к тебе плечом и смотрит на свои ноги всю дорогу. Ты тоже молчишь, коротко отписываясь Серому, что сегодня вечером тебя можно не ждать. Матвиенко, так и не выйдя со своего запоя, отвечает, что будет пить без тебя. Ты прикрываешь глаза. Новость о замужестве Оксаны сказалась на нем слишком хуево, и ты вдруг ловишь себя на мысли, что раньше никогда не осознавал масштаб и глубину этого блядского чувства у Сережи. Ты не ожидал, что его заденет настолько. Думал, мол, пробухает пару дней, дойдет до стадии злости, свалит в спортзал избивать несопротивляющуюся грушу, а потом будет искать какую-нибудь дамочку каждый вечер — и так, пока не отпустит окончательно. Сережа же выбирает запой с монотонным самокопанием и перебиранием упущенных возможностей. И в его пьяных тирадах, закатываемых обычно после второй бутылки, нет ни слова о жалости к себе или ненависти к Оксане. Ни слова. Он признает, что любит. Признает, что хуево. Говорит, что проебался. Говорит, что эта любовь его заебала. Что ему от нее тошно. Что он эти чувства не вывозит (и тут всегда пьяно усмехается, мечтательно смотря в потолок) — говорит, что обменял бы на безразличие эту квартиру — или даже вот, дружбу с тобой, Арс, обменял бы. И пьяно смеется, а ты услужливо подливаешь в протянутый стакан. Дурной он. Влюбленный, несчастный твой друг. Когда Серега совсем впадает в депрессивное молчаливое уныние, ты напоминаешь, что у тебя в Глоке последняя пуля предназначается именно ему, и если попросит — ты сократишь его мучения одним выстрелом. Серега в такие моменты отмирает, улыбается, говорит: «Давай, трепло, действуй», и смотрит с вызовом, пока кто-то из вас не нарушает затянувшуюся паузу смехом и совсем необидным «мудак» или «ублюдок» или просто «иди ты нахуй, долбоеб». Вы посылаете не друг друга, а всю хуевую жизнь. Так и говорите, смотря в ее бездонные ночные глаза: иди ты нахуй. Антон пересаживается поудобней, а ты смотришь, как кровь с его высунутой из кармана руки пачкает его же джинсы, но ничего не говоришь. Хорошо бы обработать это все дело, а потом уже закинуться чем-нибудь, переваривая сегодняшний день. Доезжаете в молчании и так же молча поднимаетесь на нужный этаж. Некстати вспоминается, как вы сегодня потрахались. Кажется, что это было пиздец как давно. Антон открывает дверь и быстро заходит внутрь. Ты — следом, наскоро скинув обувь и куртку, самостоятельно повесив ее в шкаф. — Раны обработаешь или помочь? Он смотрит на тебя так, будто вообще не ебет, что ты здесь делаешь. Но потом отмирает, задерживается бессмысленным взглядом на твоих губах, медленно поднимается к глазам и молчит еще какое-то время. Он выглядит растерянным. Ты касаешься его плеча снова, мягко поглаживая ткань простой кофты, сминая ее и проводя большим пальцем по шву. Антон вздрагивает, и его взгляд становится чуть осознанней. — На подоконнике на кухне… аптечка. Он говорит это тихо, невнятно, отстраняется от тебя и идет в ванную. Ты молча ебашишь на кухню, слушая шум включенной воды, мельком оглядев подоконник: аптечкой оказывается плотный синий пакет, в котором вперемешку лежат бинты, куча полуиспользованных блистеров с таблетками, перекись, спирт, лейкопластырь и большой моток ваты. Ты тащишь все к нему, так и не получив ответ на то, нужна ли Антону твоя помощь. Ты находишь его стоящим у раковины. Он смывает кровь с рук, смотря, как она нежно-розовой водой стекает в воронку слива. Морщится еле заметно и вряд ли осознанно. — Блядство. Говорит уже жестче, злее. Ты улыбаешься, понимая: вернулся, растерянность прошла, заменившись насущными проблемами. — Садись, ща обработаем. Он кивает, садится на бортик ванной и сразу же лезет своими окровавленными лапищами в пакет. На самом деле, ты бы такие раны вообще не обрабатывал, потому что ты похуист и предпочел бы забить на это и откреститься легкомысленным «само заживет» — но сейчас дело даже не в том, чтобы продезинфицировать царапины, а в том, чтоб вернуть Антона в чувство, переключая внимание на простые вещи и отвлекая от всего остального. Если бы на твоем месте был Серега, он бы предложил эти раны зашить. Антон смотрит на тебя, протягивая какую-то мазь. — Это сюда, — тычет пальцем себе в скулу и тихо шикает от боли, придурок. Ты осторожно намазываешь прохладный гель, еле касаясь пальцами, и Антон выдыхает, опуская глаза. Его ресницы подрагивают. Ты мучаешься желанием заговорить, но не знаешь, о чем. Потому что любой твой разговор сведется к клокочущему внутри желанию узнать, почему Антон сорвался. Что такого происходит в его жизни, раз ему нужен был выход. Из-за Круга? Вряд ли, тебе в последнее время начало казаться, что он приживается. Потихоньку привыкает к жизни в таком ритме, с неожиданными заказами, систематическим нарушением закона и убийствами. Ты отрываешь небольшой кусок ваты, смотря на разорванную губу. Мучаешься выбором: спирт или перекись, все-таки выбирая последнее. Засохшая корка крови отдирается с трудом, тонкий ворс ваты прилипает к ранке, кровь еле слышно шипит и слегка пузырится. Антон не дергается, хотя ты и фиксируешь пальцами его подбородок — на всякий случай. Он неосознанно облизывает губы, пытаясь стереть болюче-щекочущее ощущение — и забавно морщит нос. Вы встречаетесь глазами неожиданно, а потом так и застываете, смотря друг на друга. Ты бы счел этот взгляд интимным, если бы это был не Антон, а витающая в воздухе атмосфера не казалась почти что гнетущей. — Ты бы остановился? Вопрос вылетает сам собой, и тянущее любопытство замирает под серьезным взглядом его зеленых глаз. Ты стоишь, согнувшись, перед его лицом, и спина начинает затекать. Антон поджимает губы и даже не морщится. — Не знаю. Ты киваешь. Это больше значило нет, чем да. Антон смотрит на тебя, пока ты не отрываешь взгляда от его рассеченной губы, осторожно касаясь раны куском ваты. В этом уже нет особого смысла, но ты продолжаешь упорно стирать еле выступающую кровь, отвлекаясь. Антон кладет руку тебе на плечо — совсем как ты несколько минут назад. — Это так… странно, — говорит немного потрясенным голосом, и ты замираешь. Вот оно как. — Вот оно как… Ты не уверен, что отдаешь отчет своим словам. Его ладонь на плече жжется иллюзорным огнем опасности. Смотришь ему в глаза. Спрашиваешь почти беззвучно: — Как оно? — Будто я могу всё. Ты улыбаешься. Твоя улыбка полунервная, быстрая, угловатая — у тебя подрагивают пальцы и сбивается дыхание, потому что Антон описывает то чувство, которое тебе знакомо как ничто другое. — Будто я могу всё, — повторяет Антон, пока ты касаешься большим пальцем его нижней губы. Дыхание теплом ложится на кожу. — Будто я могу назначить другого виновным в своих бедах и наказать его, будто… Все сосредоточилось на злости там, в той квартире, и это так странно… А я даже не понимаю, на что злился, Арс. Ой, нет-нет-нет. Не сворачивай туда, думаешь ты, остановись и сосредоточься на удовольствии, ебаны в рот. Он сейчас скатится в непонимание, за которым последует вина, и пиздец той красивой уверенности, которая сквозила в нем во время драки. — Ты был охуенен, Шаст. Я просто… Вау. Он пожимает плечами, смотря тебе в глаза. — Мне казалось, что я вообще никогда не остановлюсь. — Так много было всего? Его зрачки расширенные. Его дыхание глубокое и кровь на губе снова выступает крупной каплей. Ты стираешь ее пальцем, больше размазывая. — Так было легко. Ты поджимаешь собственные губы. Он интересней, чем ты думал. Представить только, это тот пацан, который трясся перед каждым делом и кривился в отвращении от тяжести оружия в руках. Ты перемещаешь ладонь на его затылок, мягко перебирая чужие светлые волосы. — Ты меня не боишься? — спрашивает тихо, будто сам боясь услышать ответ. Еще чего, сучок. Размечтался. — Я тебя хочу. Вы улыбаетесь друг другу, и улыбки больше походят на оскал. Он кажется интересней, у тебя что-то загнанно трепещет в горле от его охуенности, и ты в один момент чувствуешь, как он почти становится тебе равным. Ты его рассматриваешь, и Антон будто начинает выглядеть по-другому. Опасней. Серьезней. Желанней. У тебя внутри все скручивается от прошибающих чувств — они бешеными птицами пытаются пробить твою грудину насквозь. Вот он каким может быть. И такой он нравится тебе намного больше. Будто вдруг приобретает ценность. Приобретает независимость и отстраненность, становится одновременно и дальше, и ближе — а в итоге неразгаданней, и твое желание выиграть смешивается с азартом и тем немного пугающим чувством, когда ты понимаешь, что хочешь видеть его такого рядом с собой. Чтобы общей у вас была не только влюбленность, но и система ценностей. Ты берешь себя в руки чуть раньше него. — Хватит лыбиться, а то эта хуйня у тебя хер когда заживет. Он усмехается, обхватывает пальцами твое лицо и притягивает ближе, утыкаясь губами. Ты чувствуешь его улыбку и кровь. В отместку даже кусаешь поврежденную губу, и он шипит, матерится и дергает головой. Ибо нехуй. — Блядь такая… Говорит шепотом, а ты его хочешь. На самом деле, у тебя в башке какое-то несформированное желание с ним подраться, и это тот случай, когда ты начинаешь опасаться своих желаний пиздец как сильно. Отчасти потому, что не хочешь, чтобы Антон тебя позорно отпиздил. А хочется — чтобы понять, когда он остановится. Ты тянешь его за волосы, заставляя встать, и твоя согнутая спина тебя благодарит. Он сразу идет в наступление, кусаясь, размазывая собственную кровь по твоей щеке, и это так, черт возьми, круто. Ты позволяешь прижимать тебя к стене, разводить коленом ноги и трахать языком твой рот, пока в отместку грубо ведешь по его избитому ебалу пальцами. Он пытается отстраниться, но ты не даешь, перекладывая ладонь на затылок и прижимая к себе. Охуеть можно, еще сегодня днем ты с ним нежничал, потому что он казался тебе таким хрупким, и ты честно не хотел делать ему больно, а он, блять, стонет тебе в рот, когда ты тащишь его за волосы и сжимаешь руку на плече. Ведешь по ребрам — и он морщится, дергается, но из твоих рук не вырывается, позволяя себя трогать. Ты помнишь, тот Андрей тоже смачно навалял Антохе, так что ребра у него однозначно в синяках, может, даже сломаны, но вряд ли. Это все не имеет значения — в отличие от его укусов, оставленных на твоей шее. Антон прихватывает кожу зубами, и ты бы дернулся назад, уходя от не самой приятной ласки, но сзади у тебя — стена. Ты отпихиваешь его, грубо положив ладонь на щеку, уходя в сторону и вырываясь из его рук. Антон закатывает глаза, но останавливается, выдержав неуместную дистанцию. — Что, дорогая, сегодня не в настроении? — ублюдок хищно улыбается и облизывает губы. Ты хочешь его и он тебя бесит — в равной степени. И когда только успел заиметь себе такой тон? Словно сорванный с поводка, Антон меняется, идя на поводу собственных желаний — дикий, страстный, ебанутый — ты проникаешься животным ужасом, смотря на его разукрашенное ебало и эту улыбку. Ты выдыхаешь. — Тох, я хочу, чтобы ты перестал мазать меня своей блядской кровью, а потом, желательно, мы бы скурили пару косячков или напились, потому что сегодня тяжелый день, и меньше всего я хочу думать о том, как бы сделать кому-то приятно. Даже тебе, дорогой. Он пожимает плечами, сменяя улыбку на привычно-добрую. Ты расслабляешься, чувствуя, как его тоже попустило за время твоей тирады. — Ладно, — он уходит к себе в комнату, забив на расхуяченные костяшки, роется там в рюкзаке — их у Антона минимум три, все разных размеров, моделей, но абсолютно все строго черного цвета. — Скручивать сам будешь. Он бросает тебе пакет с травой, и ты ловишь, стоя на другом краю комнаты. У него на кровати лежит полупустой блок сигарет: ты достаешь одну пачку, цепляешь пальцами целлофан и, открыв, вытягиваешь фольгу. Антон наблюдает за тобой, чуть наклонив голову набок — как псинка смотрит, заинтересованно, почти что преданно — и ты усмехаешься сам себе, пока Антон абсолютно спокойно игнорирует высыпанные на кровать сигареты. Двадцать штук — и, взяв фольгу, ты нихуя не кладешь их обратно в пачку, оставляя валяться на кровати. Забиваешь косяк, утрамбовывая пальцем, и Антон заботливо подносит зажигалку к твоим губам. Он не дает тебе ее в руки, а держит у себя, подкуривая. — Будешь? — спрашиваешь перед тем, как затянуться. Он улыбается и качает головой. От дури не уносит сразу, но первый вдох — это предвкушение, и оно всегда неторопливо-сладкое, чуть тянущее, туманное, дымное и оседающее где-то в легких. Антон с интересом смотрит на тебя, а потом берет сигарету прямо с кровати — из тех двадцати рассыпанных, укатывающихся куда-то тебе под ногу — и закуривает. Вы затягиваетесь одновременно, смотря друг другу в глаза даже тогда, когда перестаете видеть чужое лицо из-за дыма. Ты мягко улыбаешься, чувствуя, как начинает накрывать. Кроет тоже мягко — то ли трава действительно хорошая, то ли это ты себе напридумывал, самовнушился и слегка потерял себя от усталости. Антон тянется вперед, запуская руку в твои волосы. Мягко поглаживает пряди, перебирая их пальцами, а ты смотришь на тлеющую сигарету, которую он сжимает губами. Его прикосновения ощущаются где-то на периферии, неявно, будто касаются не тебя. Башка отключается. Хо-ро-шо. Ты затягиваешься еще раз и отдаешь Антону косяк, не зная, обо что его затушить. Он справляется быстро, вдавив его в расхуяченную тобой пачку сигарет. Ты ненарочно выдыхаешь густой белый дым в его сторону, прикрывая глаза. Он еле заметно улыбается со своими блядскими морщинками у глаз и размахивает рукой перед собственным лицом. Медленно, как плывущий перед твоими глазами дым его сигареты, начинают течь мысли. Они какие-то ебанутые, нечеткие, ты просто думаешь о чем-то — и сразу думаешь о другом, не цепляясь за обрывки несформировавшихся предложений, чтобы произнести их вслух. — Что, мульты ловишь? — спокойно спрашивает Антон, и ты коротко качаешь головой, даже не до конца понимая, что он сказал. — Не должен вроде, она хорошо идет, мягко. Ты не ебешь, кто мягко идет, и представляешь какую-то обнаженную женщину с распущенными волосами, осторожно шагающую по песку — она тоже идет мягко, не оставляя следов, и тебе хочется пойти за ней, просто потому, что ты можешь. Ты тоже можешь мягко идти. — Ой, вот не надо куда-то собираться, что бы там тебе не привиделось — оно все ненастоящее, Арс, сиди на жопе ровно и наслаждайся бренностью бытия… Антон усмехается, видя твои глаза. Кладет руки на плечи, удерживая на месте, и его ладони ощущаются как-то нереально, будто и тело, которого он касается — не твое, чужое. Ты словно видишь это все со стороны, и то, как он поднимается, осторожно отходя от тебя, как оглядывается ровно два раза, дойдя до стола и выудив из-за монитора пепельницу. Берет ее вместе с телефоном и снова садится к тебе. Ты смотришь, как матрас под ним прогибается, как разбросанные сигареты скатываются к его ногам, пока Антон просто убирает их, легко откидывая ладонью на другой край кровати. А одну все-таки цепляет себе за ухо. — Хочешь лечь? Он указывает себе на колени, и ты, даже несмотря на то, что это прозвучало как вопрос, относишься к нему как к инструкции, что делать, если ты обкуренный. Ложишься медленно, смотря, чтобы не придавить собственным весом сигареты, все еще норовящие укатиться куда-то тебе за спину. Антон обхватывает твое лицо руками, мягко ведет по щекам пальцами, касается лба, и все прикосновения его горячих рук ощущаются как что-то, происходящее не с тобой. — Ты бы себя видел сейчас, это охуеть можно, Арс, — шепчет, наклоняясь ближе, коротко целует в губы и отстраняется снова. Ты смотришь на него сквозь ресницы, и его лицо расплывается у тебя перед глазами. — Уверен, ты бы сам себе отсосал, если б мог, потому что ты просто нереальный какой-то… Он усмехается, и ты — тоже, хотя честно не понимаешь, о чем он говорит. Пусть пиздит себе что-то под ухом — все неважно, все отходит на второй план. На первом же не остается ничего. Он продолжает гладить твое лицо, шею, не спускаясь ниже, ты видишь, как перед глазами мелькают его окровавленные руки — его сбитые костяшки, и цепляешься за них, как за единственное реальное и сильное, пробивающееся сквозь медленным маревом ползущий вечер. Ты берешь его руку и вертишь перед собой, разглядывая. Его пальцы синие, опухшие, с расползающимися гематомами и ранами — и ты касаешься одной из них языком, чувствуя, как он вздрагивает. Рука сжимается, но ты крепко держишь того за запястье, сосредоточенно облизывая каждую расселину, чувствуя вкус крови на языке. — Заканчивай, Арсений, это больно, — он говорит это шепотом, сбитым дыханием, и ты пропускаешь все мимо ушей, пока вторая его рука не ложится на твою, расцепляя пальцы — и потом снова, на лицо, спускаясь безымянным от уха до линии челюсти. — Кайфуешь, да? И треплет по волосам. Ты пытаешься вдохнуть его запах, хотя бы понять, какой он, потому что не можешь вспомнить, но вместо этого нос улавливает сладковатый запах травы и сигаретный — и еще вкус крови на языке. — Шасти. — М? Ты накрываешь его ладонь своей, чувствуя острую необходимость объяснить это прозвище, а он просто смотрит тебе в глаза — как кажется — ожидающе. — Это потому что у тебя фамилия Шастун… — начинаешь, облизывая губы и цепляясь взглядом за его несколько растрепанных, выбившихся из челки волосков. — Паша пробивал, мы знаем. Ебанутая какая-то фамилия, если честно… — ты усмехаешься. — А Шастом тебя и так все, должно быть, зовут, я думал. — Шасти еще никто не звал, — тихо говорит он, и ты не можешь понять, злится Антон или нет. Даже переводишь взгляд на его губы — и они улыбаются, чуть разъехавшись в стороны. — Это как-то странно, — начинаешь снова, — будто все теперь будут знать, что мы трахаемся. Хах. — Это плохо? — Нет, Шасти. — Хорошо. — Ты мне нравишься. — Я знаю. — Когда? — интересуешься лениво. — По тебе видно. — Сильно. — Видно или нравлюсь? Ты смеешься с того, как плавно течет ваш глупый разговор. Антон закуривает, подвигая пепельницу ближе к твоему боку. Его ладонь все еще лежит на твой щеке. Ты не отвечаешь. И так должно быть понятно. Когда у него звонит телефон, ты даже не вздрагиваешь, заторможенно ощущая, как он убирает руку с твоего лица. Но с кровати не встает, затягивается глубоко и закрывает глаза. Ты тоже закрываешь, повторив за ним. — Здравствуйте, Вячеслав. Ему что-то говорят в трубке, но ты не обращаешь внимание. — Нет, сейчас точно нет. Опять молчание. Тебя уносит потоком одной большой бесконечной расслабленности подальше от сосредоточенно-напряженного голоса Антона. — Нет… не до этого, — снова молчание. — Я знаю. Ты вздыхаешь, берешь руку Антона за запястье и тянешь к себе. Он слегка вырывается, только для того, чтобы зажать сигарету между губ, и расслабляется сразу после. Ты кладешь его ладонь себе на лоб — теплую, слегка вспотевшую — и он сразу начинает гладить твои волосы, путая пальцы в челке. — Давайте в четверг. Я позвоню, если что-то изменится. Отключается, легким движением отбрасывая мобильный куда-то себе за спину. Антон затягивается снова, быстро убирает сигарету в пепельницу и обхватывает твое лицо уже двумя руками, опять проводя большими пальцами по щекам. Его ласка кажется тебе глупой попыткой удержать, но ты и так не собираешься никуда уходить, и мысли снова улетают, растворяясь в лениво несущем их потоке. — Спросишь, кто звонил? — спрашивает Антон, заглядывая в твои глаза. Тебя его взгляд задалбывает ненужным вниманием, и ты опускаешь веки, пытаясь сосредоточиться на пальцах, поглаживающих скулы. — Мне поебать, если честно. — Я бы тебе ответил. — Шасти, правда. Он вздыхает, наклоняясь ближе — ты его чувствуешь даже с закрытыми глазами — и осторожно касается губ. Сначала — легким дыханием где-то сбоку, позже — острым запахом сигарет и легкой горечью, которая не факт, что не выдумана, мягко проходится языком по нижней. Тебе лениво даже отвечать на поцелуй, все внешнее перестает иметь значение, и Антон — тоже. Он целует тебя еще какое-то время, но потом отстраняется, так и не получив отдачи. Однако руки не убирает. Зачем-то тяжело вздыхает. Ты открываешь глаза, чтобы посмотреть на него — его ебало такое загруженное и грустное, что тебе становится почти его жаль — насколько вообще можно испытывать жалость в подобном состоянии. Ты успокаиваешь его так же, как и себя. Начинаешь тихонько, шепотом — так тихо, что слова лишь вырываются с движением губ, не превращаясь во что-то осознанное: — London bridge is falling dawn, falling dawn, falling down… London bridge is falling dawn, my fair lady. Он молчит, смотрит на тебя, продолжая касаться твоего лица пальцами. Слушает. Ты мычишь эту песню дальше, от начала и до конца. Слова помнишь не все — какие-то мурлычешь себе под нос, чтобы не словили на ошибке. Какие-то четко, с улыбкой проговариваешь, понимая, что голос стал громче, и песня обрела форму веселого спокойствия. Дерево, кирпич, гвозди, серебро — а мост все рушится. Ты не поешь — проговариваешь слова в своем, нечетком ночном ритме, и пальцы Антона застывают у тебя в волосах. Мост снова рушится, и так больно сообщать об этом милой леди. Но ты подкидываешь ей варианты, не останавливаясь. Пусть рушится — попробуем снова, дорогая. Это как вскрыть замок: сначала ничего не подходит. Остается только продолжать — потому что у песни есть конец, у всего есть конец, и у твоих неудач — тоже. Главное не останавливаться — посадить человека и не дать ему заснуть. Ты шаришь рукой по кровати, цепляя пальцами одну из валяющихся там сигарет. Вертишь ее, рассматривая, чуть сжимая — и прислоняешь к губам Антона. — Give him a pipe to smoke all night… Он обхватывает сигарету губами, чуть усмехнувшись. Подкуривает себе, затягивается, а ты улыбаешься довольно. Кладет вторую ладонь тебе на лоб. — Буду охранять тебя всю ночь, — говорит тихо, улыбаясь. — My fair lady.

***

Ты уходишь от Антона где-то в середине следующего дня, когда совместно проведенное утро встречает отходняком в комплекте с легкой апатичностью и зудящим раздражением где-то в лобной доле. До твоего ухода Антон, весь расстроенный и медленный по утрам, долго рассматривает большой синяк на скуле, почти переходящий в тот, поменьше, у края губы — и саму разбитую губу, и расхуяренные в мясо костяшки — смотрит пристально, и ты, не отрывая от него взгляда, чувствуешь каждую секунду осознания, накатывающего большой волной. Блять. Блять. Ну какого хуя. — Я же его убить мог… Ты проглатываешь слова о том, что, может, и убил. Он выглядит потерянным — ты видишь, как глубоко зарываются его слова о всесильности, его ощущение собственной безнаказанной власти — все хоронится утренней трезвостью напополам с осознанием; снова прячет голову в песок. — Человека… убить… Он смотрит на тебя, в глаза прямо, и его взгляд такой невыносимо пронзительный — тебя прибивает к полу откровенностью его ужаса. — Это страшно, Арс. Ты качаешь головой. А когда говоришь — в твоем голосе твердость не уверенности в правде, но желания убедить. — Это нормально. Это приятно, и ты это знаешь. Удовольствие от собственной силы ни с чем не спутаешь, — ты понимающе улыбаешься. — И ты применяешь ее правильно — это не бесполезная резня, а справедливое возмездие, это решение, а не тупик из страха и неуверенности. Ира сейчас залечивает синяки точно так же, как и он. Он хмурится, мнется и кусает губу — хватает ее зубами один раз и тут же отпускает, скривившись. Из ранки выступает кровь. Его щека блестит из-за мази от синяков. Шестеренки в его голове крутятся, ужас деяния отступает. Шестеренки в его голове крутятся не в ту сторону. — Я мог. Убить. Человека, — раздельно произносит он, продолжая смотреть тебе в лицо. — Это, блять, ничто не оправдывает. Ты не знаешь, как пробиться. Ты видишь его глаза и отступаешь — на время. Но, отступая, не можешь удержаться: — Тогда в следующий раз, зная, на что способен, тормози себя сам. Ты уходишь от Антона где-то в середине следующего дня, уныло трясясь в такси до дома, а там тебя встречает заросшая помятая морда Сережи. Тебе на все немного поебать: и поэтому лишь улыбаешься ему, легко касаясь плеча, и уходишь в комнату, до вечера тупо пропялив в потолок. Накатывает волнами апатия, и Антона в твоем мире становится слишком много, слишком непонятно его присутствие — из-за его неопытности ты не видишь у него тормозов, и поэтому не разрешаешь себе нестись за ним сломя голову. Антона становится дохуя — у тебя в башке даже временами звучит его смех, и если раньше он просто тебе нравился: как крутой пацан, знающий свою работу, как приятное тело, которое можно трахнуть — то теперь ты видишь его силу. Она мягко потягивается после сна, обрастая уверенностью. Он не знает своих способностей, не знает своих граней и пугается, когда видит одну из них. В итоге получается отрицание, а должно быть принятие. Отрицание выходит паническое, нервное, истеричное — он уходит в слепой отказ, и ты бесишься, потому что, сделав такой огромный шаг в воспитании чужого хладнокровия, получаешь лишь стремительный откат. Слишком быстро. Случись этот приступ «было так легко» еще через пару месяцев, несколько десятков людей, которых ты застрелишь на его глазах, и одного-двух трупов, которых разделаешь и закопаешь, когда он будет рядом — Антон бы и отреагировал по-другому. Ладно, плевать. Круг все равно его меняет — как минимум паника и злость заменяются молчаливым осуждением. Он уже меньше трясется перед делом. Его волнение контролируется им самим. Отвращение к убийству, моральные дилеммы и гуманистические начала не помешали ему под тебя лечь. Он меняется. Он показывает, на что способен. А ты, влюбленный в силу, тянешься к нему еще ближе. Он тебе вкатывает. По самую глотку само его существование и вчерашняя окровавленная улыбка — тебе вкатывает урчащим удовольствием под кадыком. Серега заходит в комнату, обернув простое черное полотенце вокруг бедер. Ты осматриваешь его со своего дивана. Он потирает наконец-то приведенную в порядок бороду и говорит: — Кончать надо. — Ты имеешь в виду секс или самоубийство? Он закатывает глаза. — С этими пиздостраданиями, Арс. — С возвращением, — серьезно говоришь ты. — Я рад. — Лучше сгоняй со мной в клуб, порадуешься там. — Рассказать последние новости? — игнорируешь его предложения, зная, что вот-вот — и начнет злиться. — Как вы потрахались с Антоном? Не то чтобы мне интересно, Арс. Ты выгибаешь одну бровь. — Это просто единственная хорошая новость, — поднимаешься с дивана, проходя мимо Серого и легко ударяя того ладонью по животу. — Или вот еще одна: ты похудел. — Что, у тебя привстал? — Не настолько, Серег, — а голос такой — будто действительно сожалеешь. — Ты Антона видел? Вот такие в моем вкусе. — Ага, чтоб схватить можно было только за хуй, я понял, — Серый, одевшись, идет за тобой на кухню и, когда ты включаешь чайник, подставляет свою чашку. У вас как-то незаметно многое так: на двоих. — Так что там по новостям последним? — Скажем так: Диме на глаза мне лучше не попадаться. — Ебаны ты в рот, Арсений… Из-за Иры? Ты разворачиваешься к нему, смотря в упор. Ты выше, но Серый никогда не казался меньше со своим ростом, никогда он не выглядел на твоем фоне как-то ущербно или несерьезно — и сейчас тоже, смотрит спокойно тебе в глаза и готовится слушать, что за очередную хуевую причину ты скажешь в свое жалкое оправдание. — Ее один мудак избил. На работе. И прежде чем ты что-то скажешь, просто представь, что этого можно было бы избежать, если б кто-то из нас был с ней. Серый поджимает губы. Он к избитым девушкам относится поспокойней, чем ты, считая, что если дамочка выбрала такую работу — то риски отхватить по ебалу у нее почти сравнимы с вашими. Ты продолжаешь, все еще смотря на него: — Ну вот Антон ломанул его комп, мы взяли адрес того чувака и слегка отмудохали его. — Ты просто какой-то фантастический долбоеб, — обреченно говорит Сережа. — Охуеть можно. Просто из-за того, что он догадался, что наша любимая Ирочка хочет его наебать? — Слушай… — Не, Арс, это ни в какие рамки, — Серый отступает от тебя, качая головой. — Ты что, примерно раз в год собираешься убивать человека, которого нам заказали, из-за того, что тебе девчонку жалко? — Его никто не убил, во-первых. — Вторых не будет, не надо мне тут аргументы приводить, блять. А чего ж ты меня не завалил, когда я ту бабу грохнул, м? Пацанчик твой и то больше переживал, у тебя как-то хуево расставлены приоритеты в отношении женщин, дорогой. Ира просто с фингалом походит, а у тебя на руках кровь скольких дам, напомни? — Она — своя. Это — то, чем ты оправдываешь безразличие к абсолютно любому, кто не входит в близкий круг твоего общения. Если относиться ко всем одинаково — получится инфантильная этика Шастуна, и так ты никогда не нажмешь на спусковой кручок. Сережа качает головой, но ничего не говорит. Он сам тебя этому научил. Ты прекрасно понимаешь: ты убивал женщин, которые имели для кого-то такое же значение, как для тебя Ира. Стрелял не задумываясь — просто чтобы спастись или устранить проблему. Единственное, что ты понял после первого же убийства женщины — не надо стрелять в голову, особенно в затылок — тогда волосы сбивались, висели тяжелой паклей, вымазанные мозгами и кровью — выглядело настолько некрасиво, что пиздец, будто из дешевого фильма про зомби. Еще выучил — женщин нужно стрелять быстро и сразу, потому что если промахнешься — они вскрикивают громко, звонко и неприятно — эти взвизгивания режут по ушам, переходят в истеричные всхлипы, глаза наполняются слезами, тушь течет на щеки, рот некрасиво изгибается, подрагивает подбородок, рвущиеся нитки слюны между губами, кровь, резкий запах мочи, страх и почти у всех — красивый аккуратный маникюр, который ты случайно замечал каждый раз перед тем, как выстрелить в шею или сердце. Ты выучил когда-то давно: есть только те, кто с тобой плечом к плечу, другие не имеют значения. В твоем эгоистичном представлении мира ценность остальных людей равнялась нулю, ты до этого не дошел, не понял, не осознал — выучил, как аксиому. То, что не требовало объяснения, стало принципом. И впервые, смотря в глаза Серого, вкус давних побед начинает горчить. Ты смотришь на него, понимая, почему под своей кожей, где-то между диафрагмой и желудком, Матвиенко невъебаться как хочет свалить из Круга и жить нормально. Потому что ты идешь вперед, напролом, с приставленной пушкой к виску очередной жерты, а Сережа останавливается и смотрит на то, что вы делаете. И это ему поперек глотки уже, вместе с твоей непроходимой тупостью и вот этими вот никому не сдавшимися благородными порывами. — Ты совершаешь насилие и за него же наказываешь других. Хули ты хочешь? Знаешь, что тебе не надо отвечать на этот вопрос. Однажды девчонка, работавшая на одного наркоторговца, которого ты застрелил с полчаса назад, кинулась на тебя с каким-то страшным утробным рычанием-криком, такая отчаянная и неожиданно сильная — она расцарапала тебе шею, пока ты пытался ее скинуть. Она билась ногами, туфли на шпильках поблескивали застежками на ремешках и норовили пробить тебе бедро, ее длинные выбеленные волосы лезли в лицо, она громко рыдала, буквально пытаясь тебя растерзать, пока ты лишь удивлялся: рыдания не делали ее тело слабым, наоборот, с каждым задушенным всхлипом она била тебя сильней, ногти врезались в шею с такой кошмарной силой — ты чувствовал кровь на затылке и — неожиданно — дохнуло горьковатыми духами, пальцы сжались на ее волосах, она наконец вскрикнула так, как обычно кричат все женщины — и ты бил ее головой о шершавую стену так долго, что проломленный череп вмялся внутрь, лица было не разобрать, тело обмякло, а ты всё бил ее о стену, пока чувство тревоги не унялось совсем. Только потом, когда ты оттирал кровь с кусочками мозгов и намотанными на пальцы, прилипшими к ним белёсыми волосами, ты вспомнил про Глок за ремнем джинс. Можно было просто ее пристрелить — ты бы, наверное, смог достать пистолет. Сережа вздыхает, потуже завязав кичку на своей голове. Его злость проходит, и ты чувствуешь себя нашкодившим ребенком, которого родитель благодушно решил не наказывать. — Диме не говори, — начинает Матвиенко. Ты потираешь бороду пальцами, и Серый смотрит на них и хмурится. Спрашивает: — Ты его бил вообще? Кулаки даже не красные. И ты благодарен всем богам за возможность сменить тему. — Антон бил, прикинь, — отвечаешь, чувствуя, как какое-то проебавшееся ощущение спокойствия и безопасности возвращается в ваш дом. Сережа смотрит на тебя почти заинтересованно, и ты продолжаешь: — Он охренительно дерется, может, даже тебе конкуренцию составит, — Серый презрительно фыркает. Ты молчишь, прокручивая в башке вчерашние события, и все перед глазами застилает красным. — Пиздец он его избил. Это просто ужас какой-то был, Серег, и это я говорю. — Вымещал злость? — Сказал, что ему казалось, будто никогда не остановится. — И когда остановился? — Я его останавливал, Серый. Он не сам. Матвиенко кивает, поджимая губы. — Значит, и выстрелить должен, — больше сам себе говорит Сережа. — От него будет толк. — Думаешь, войдет во вкус? Серый безразлично пожимает плечами. — Слушай, Арси, мне поебать, правда. Главное, чтобы мог и себя, и нас защитить, — он вздыхает, безразлично посмотрев в твое лицо. — А то, насколько ему нравится убивать, в итоге не имеет большого значения. Ты делаешь несколько шагов назад, садясь на стол. Серый быстро заливает кипятком кружки и протягивает тебе одну — запах кофе приятно щекочет нос. — Что, Антон оказался не тем, кого ты себе хотел? — спрашивает, слегка улыбаясь. Ты сглатываешь, и кипяток обжигает язык так сильно, что на несколько мучительных секунд перекрывает дыхание. И чувство такое, будто легкие сжаты. Словно ты тонешь. Паническое ощущение невозможности вдохнуть. — Такого я хочу даже больше, — говоришь наконец, прикрывая глаза. — Но такой он от тебя независим, да? Его уверенность дает ему право или уйти, или выбирать. Ты не рассказываешь Серому про утреннее отвращение Антона к собственному поступку. Не рассказываешь, как мелькающий в глазах ужас вчерашнего обернулся поганой уверенной непреклонностью. Для Антона «своих» не было — были люди. — Все, что ты любишь больше всего, никогда не будет тебе принадлежать, — псевдофилософски изрекает Сережа, и ты усмехаешься его пафосному виду. — Я его не люблю, — говоришь, делая еще один глоток. По крайней мере в этом ты уверен. Для тебя чувство, похожее на любовь, — это когда ты кидаешься под пули, ни секунды не раздумывая, лишь бы спасти человека. Но в таком случае ты любишь Сережу, а это не то. Мысли о любви какие-то непривычные, в корне не вяжущиеся с твоей жизнью — тебе бы думать о том, как кому-нибудь присунуть и спасти свою задницу от пуль. Все, что выше подобных потребностей — сосредотачивается на клокочущем, рычащем в груди желании быть лучшим, победить непонятно кого, уделать эту жизнь и всех ебаных пессимистов, твердящих, что жизнь — говно. Жизнь не говно, просто кто-то не может с ней справиться. А ты вот — справляешься, играючи, лавируя между сложностями и утирая кровь с избитых губ. Антон бил человека, и ему казалось, что он бог. Ты вскрываешь замок, и тебе не кажется. Бога придумывают люди, а ты придумываешь себя. Делаешь бога из собственных умений. Кладешь на его алтарь победы. Серый громко сербает чай, и ты морщишься, смотря на него. Его бог — это желание уйти. И со своим богом он не собирается встречаться. Ты вздыхаешь, разглядывая его. — Серег, — зовешь тихо, но он сразу откликается. — М? — Давай потрахаемся. Он смеется. Ты думаешь, что полез бы из-за него под пули — бросался бы столько раз, сколько было бы нужно. Бросался бы до того момента, пока не сдох. — Дурак, — говорит Сережа. Он садится рядом с тобой и упирается лбом в твое плечо. Ты никогда не хотел себе брата, но у тебя появился Матвиенко, и вот ты чувствуешь его подрагивающее тело у себя под боком — и хорошо. Тепло и лениво, а твое предложение потрахаться абсолютно шутливое, расслабленное настолько, насколько это вообще может быть. Ты коротко целуешь Серого в голову, ловя спокойствие за хвост. Он пиздит что-то про гейские нежности, выкручиваясь из твоего полуобъятия, но продолжая сидеть рядом. Ты думаешь только о том, что Сереге действительно лучше. После недельного запоя, тяжелых страданий и осознания безответной любви к Оксане — разъедающего, въевшегося в кожу осознания, что он проебал — ему лучше, черт возьми. Лондонский мост тоже падал, пока перебиралась куча вариантов, как его удержать. Но в итоге-то нашли верный. И Серый, наверное, тоже находит, опираясь о твое плечо и отставляя пустую чашку подальше.