Mr. Brightside

Оксана как-то сказала, что если бы можно было выбрать старшего брата — она бы выбрала тебя. Ты тогда не срастил, как реагировать, глупо улыбнулся и хотел было спиздануть какую-то шутку, но вообще не нашелся, что сказать. Наверное, ты бы не хотел такую сестру, как Оксана. Точнее, ты никогда об этом не думал. Глупо хотеть кого-то в родственники, когда тебе тридцать восемь. Сейчас Оксана ерзает по земле, перебирая коленями. Ты кладешь руку ей на спину и тянешь вниз. — Не высовывайся, — шипишь недовольно, и она фыркает. — Мне сейчас муравьи в трусы заползут, сколько можно здесь валяться? — Оксана вздыхает, сдувая волосы с носа, ты поудобней перехватываешь винтовку. — Предупреждаю — я буду визжать. — Сегодня не ты визжать должна. — Это если ты собираешься промахнуться. Ты закатываешь глаза. Когда-то тебе хватило мозгов выстрелить с трех метров и объебаться, не убив человечка, за смерть которого вам должны были очень хорошо заплатить. Ты тогда прострелил ему плечо и еще несколько секунд смотрел, как он пытается свалить подальше — ужасно громко визжа. Ты-то потом добил, и крик резаной свиньи прекратился, а когда взглянул на Оксану — она заржала, прикрыв рот ладонью, и еще долго не могла успокоиться. Посмеивалась и когда ты звонил Диме, говоря забрать труп. Она тогда пообещала, что никому не расскажет — и улыбнулась с таким неприкрытым лукавством, что у тебя не было ни единого шанса ей поверить. Через неделю в Круге тебя не стебал разве что ленивый. Серый стебал тоже, но исправно таскал во всякие стрелковые клубы и к Игорьку в тир, натаскивая. Ты и до этого стрелял хорошо, а после — стал охуительно. Сейчас вам нужно убрать мужичка, который преспокойно собирается отдохнуть в неприметной деревушке, надеясь, что его никто не найдет. Вы, конечно, нашли. У вас хороший нюх. Ради этого заказа пришлось ебашить в другой город на машине, и спустя почти сутки за рулем, с ебаной AR-15 в багажнике, ты чувствовал только желание поскорей со всем закончить и пойти поспать. Ты бы мог поехать один, но Дима категорически запретил: вякнул что-то про потерю концентрации от недосыпа и предложил компанию Оксаны, пока ты демонстративно закатывал глаза. Поспать получилось часа четыре от силы, и теперь веки неприятно слипались. Окс боднула тебя лбом в плечо. — Думай о муравьях в трусах! Не спать, Арс. Губы разъехались в улыбке. Оксана удовлетворенно кивнула. На дело она могла бы с тобой не идти, но Окс не захотела шататься по городу — и спустя три часа лежания на сырой земле ты был как никогда рад компании. Вы переговаривались шепотом, и ты слышал ее теплое влажное дыхание на своей щеке. Спина болела в пояснице, локти натерлись, руки чуть подрагивали в плечах. Цель не высовывалась. Машину вы оставили в трех километрах до, на стоянке у магазина. Тебе не хотелось думать, как придется переть назад. — Давай штурмом, — предлагает Оксана. — Мы вдвоем справимся. Ты усмехаешься и качаешь головой. Челка спадает тебе на глаза, Окс поправляет ее своими пальцами, и ее ногти слегка царапают твой лоб. Ты неосознанно ищешь на ее руке обручальное. Конечно, не находишь. Оксана, если и замечает твой взгляд, то ничего не говорит. Было бы офигенно стрельнуть его в доме. Выбитое стекло хер заметят, контакты с внешним миром он практически свел к нулю — и тело трогать не надо, и высовываться. Соседние дома далековато, дружбу с местными, ты надеешься, он завести не успел. В любом случае, тело нужно или оставить в доме, или затащить туда. — Там же подвал есть? — ты спрашиваешь, прищурившись. — Как думаешь, вход изнутри? — Вряд ли, это ж не старые дома… Через прицел посмотри. Действительно. И бинокля не надо. Ты водишь дулом туда-сюда, сошки взрыхляют землю, закапываясь чуть глубже. Все еще никого. — Может, он там сам сдох? Оксана хихикает. Большой раскидистый куст качается над ее головой. Рядом с тобой тоже кусты — но колючие, зараза. Малина, что ли. Так проходит еще полчаса. — Не замерзла? — Очень замерзла. — Смотри цель, я щас куртку сниму, накинешь… Ты готовишься отодвинуться, чтобы Окс легла на твое место, но она быстро качает головой и останавливает тебя, схватив за локоть. Дверь дома открывается. Сначала дергается ручка, и ты вскидываешься, замерев. Руки поддерживают винтовку, перед глазами у тебя лишь прицельная сетка, и легкая дрожь предвкушения приятно прокатывается по телу. Ваш клиент стоит, развернувшись в три четверти. — Шея, сердце? — Да стреляй уже! Сердце. Быстро и четко, отдает знакомой болью в плечо. От винтовки идет дымок, Окси машет рукой в только надетой перчатке перед своим лицом. Мужик заваливается обратно в дом. Дверь так и остается открытой. Выстрел лишь спугнул птиц вдалеке. Хорошо, что единичный. Вы не высовываетесь сразу же — но тянущееся как карамель время вдруг начинает бежать горным ручьем. Вы на всё обращаете внимание, превращаясь в олицетворение деятельного ожидания. Из дома никто не выходит. В соседних домах не начинается переполох — кажется, никто вообще не заметил этого выстрела. Ты не откручиваешь глушитель и не снимаешь сошки, не прячешь винтовку в чехол — звуки не прекращаются, и в них нет ни страха, ни угрозы. Опять начинают петь птицы. Тело вашей цели слегка подрагивает в ногах, чуть сжимаются в мелкой судороге пальцы. Ждете еще чуть-чуть. Оксана поднимается первая: немного проползает вперед, скатываясь по небольшой горке — и тогда уже осторожно, согнувшись, подбегает к дому. Ты, сложив винтовку, идешь следом. Вместе вы затаскиваете тело внутрь, и кровь пачкает светлый ковер. Ты фотографируешь его, присматриваясь. Полностью расслабленные мышцы и нелепо раскрытый рот, но к фотке не придерешься — узнаваемый, лицо вы не попортили. Ты говоришь, пряча телефон: — Ferrum amant. — Не выебывайся. В одном из планов был вариант спалить дом вместе с трупом, а пулю достать. Конечно, потом бы на экспертизе всплыло: стрелять, не задев ребер, тяжковато. Да и пожар, как вы решили, привлечет кучу ненужного внимания. Поэтому работали грязно — тело в дом, так, чтобы с окон видно не было, и ты предложил под кровать; Окс усмехнулась, подняв брови, но помогла. Хорошо бы с кровью на полу что-нибудь сделать, но тут уж не попишешь. Ты отключаешь всю технику с розеток: заряжавшийся телефон, радио, холодильник, электрочайник. Оксана затягивает окна тонким тюлем, ненадежно болтающемся на карнизе. Ты снова смотришь на пятно крови на светлом ковре — вот ведь грязищу развели, заметное еще такое. Ты переворачиваешь ковер обратной стороной. Захлопнув дверь, снова продираетесь через колючие кусты, небольшой лесок вдоль песчаной дороги, неудобную лужу с подмерзшей грязью и поваленное дерево. Мелкая тонкая ветка цепляется Оксане на волосы. Ты снимаешь ее, она благодарно кивает и, кажется, хочет что-то сказать, но отворачивается, поджав губы. Обратный путь Оксана проходит в твоей куртке. Три километра до машины со звонком Диме и приятной болью в пояснице. Дима говорит, что вы молодцы. Он советует доехать до ближайшего города и снять квартиру или номер в отеле — и вы с Окс, даже не обсуждая друг с другом, отказываетесь. Вести машину сутки для двоих не так уж и сложно. Ты чувствуешь, что она хочет домой. Ты даже не пытаешься не думать, к кому. Оксана садится за руль первой, как-то долго регулирует сидение под себя, то двигаясь вперед, то отъезжая. Ты пытаешься оттереть кровь с рукава кофты — капля, совсем небольшая, с блеклыми разводами у запястья, вымывается очень плохо. Ты льешь воду на пятно и морщишься от ощущения мокрой ткани — холодного и мерзкого, липнущего к коже ощущения. Оксана забирает у тебя бутылку воды и делает несколько глотков. Потом, посмотрев вдаль, говорит: — Я не определилась: хочу продать душу за возможность выспаться или за теплый душ. — Выбирай оба варианта. — Душа-то одна. — Зато какая! Оксана смеется, сморщив нос. — Такая, что и ее недостаточно будет. Ты качаешь головой, с досадой смотря на испорченный рукав — ни черта не отмылось. — Потому что нефиг было светлое надевать, — говорит Окс. — Так я же под куртку. Оксана бросает небрежный взгляд на твой рукав и пожимает плечами. — Перекисью попробуй потом. Машину подбрасывает на неровных дорогах, и это единственное, что не дает тебе заснуть. Тело расслабляется, и адреналин, как в первые секунды после выстрела, заменяется на ленивое отдыхающее безразличие, такое мягкое и приятное, что впору сосредоточиться на чем-то простом, отключившись. Музыка, включенная Оксаной, долбит по ушам. Разговаривать настроения нет, но не заснуть нужно — и ты смотришь на мелькающие перед глазами леса и проезжающие машины, придумываешь какие-то игры на внимание и бросаешь их через пару минут. Ближе к вечеру, выйдя из туалета на очередной заправке и взяв свой стаканчик с кофе, Оксана спрашивает, как бы вскользь и не смотря на тебя: — Злишься? Из-за Сережи. Ты не хотел заводить этот разговор. Если честно, ты бы очень хотел его избежать, но вся ваша поездка будто и была для того, чтобы привести вас на захудалую заправку, где Оксана задаст свой вопрос. А ты постараешься ответить честно. — Наверное. Да, — ты киваешь, прикусив губу. — Понимаю, что ты ни при чем, но он там… — ты взмахиваешь рукой, не подобрав подходящее слово, и кофе в твоем стаканчике опасно плёскается прямо у края. — Я просто… Я думаю, что ты могла бы сказать раньше, вот и всё. — А я разве давала ему хоть какую-то надежду? — А разве он мог не надеяться? Оксана съеживается, неуютно поводя плечами. Волосы у нее на затылке слегка топорщатся, и ты смотришь на них, пока она смотрит куда-то на проносящиеся мимо машины. Оксана вздыхает и переводит взгляд на твое лицо. Тон у нее немного обиженный, по-детски обличающий, когда она говорит: — Ты злишься, потому что я никому не сказала. Тебе в том числе. Ты осекаешься, открыв было рот для пустых возражений. Ты никогда об этом не думал, но, может, Окс права. Может, и правда ты чувствуешь эту уязвленность, зная, что Круг не существует в изоляции. У них там, за пределами, где никто не говорит о работе или учится лгать, говоря о ней, другая жизнь, в которую они возвращаются, прийдя домой. Там их ждут незнакомые тебе люди, целуют при встрече и носят кольца на безымянном в знак признанного родства, не кровного, но — любовного. Мужья, жены, дети — так важны для них, такие пустые для тебя. У тебя кроме Круга никого нет. Тебе сложно представить, но Оксана, сделав маленький глоток и заправив волосы за ухо, говорит: — Ну сам подумай, ты бы сказал? Если бы не Антон, если бы у тебя кто-то на стороне был — ты бы тоже молчал, Арс. Их же не хочется подставлять, мало ли что. Мало ли что — вот и вся ваша жизнь. Мало ли что — это осознание угрозы, которая незаметно висит над каждым, кто хоть немного приближен к Кругу. Оксана смотрит на тебя, улыбнувшись. Ветер треплет ее волосы, и одна прядь ложится прямо поперек губ — красиво так, завораживающе. Ты сглатываешь и, скрепя сердце, понимаешь ее. Ты бы тоже не сказал. Ты бы тоже. Когда солнце совсем садится и дорога слабо освещается фонарями, а чернеющий по бокам лес выглядит так, будто вы едете по тоннелю — ты бросаешь на Окс быстрый взгляд в зеркало — она собирается укладываться спать, и твоя куртка служит ей вместо подушки. Когда ты начинаешь говорить, кажется, что твой голос паскудно осип от молчания: — Но сказала ведь. Она встречается с тобой глазами, но дорога плавно начинает уходить в поворот, и ты отводишь взгляд. — Я просто не придумала, что соврать. Оксана не смеется, и тебе хочется думать, что именно так она говорит тебе: «Я пытаюсь вам доверять». И это так странно — будто мотылька в руке держишь, боясь сжать его в кулак. Наверное, ты бы так не смог. Но ты слышишь, как она укладывается, как шуршит одежда сзади, как проносятся машины по встречке — и сердце ебашится об грудину в каком-то заходящемся чувстве. Оказывается, существует и то доверие, о котором ты никогда не думал. Которое не относится к вашим жизням — оно бытовое, оно простое и очень человеческое. Оно о родственниках, о доме, о семье — доверие, которого не касается угроза смерти, и его тоже нужно заслужить, завоевать, доказать, что здесь твое плечо так же надежно, как и в бою. Днем, когда вы уже приезжаете домой, ты останавливаешься на парковке, где стоит машина Оксаны, и она обнимает тебя — но перед этим каким-то абсолютно обычным, открытым жестом, надевает на палец обручальное кольцо. И машет тебе правой рукой на прощание, и кольцо бликует в свете солнца и немного слепит глаза — а может, так только кажется. Что-то смутно теплое варится в груди, когда ты смотришь ей в след. Кольца Антона не бликуют — их дохуя и украшены они абсолютно по-идиотски. Они звенькают вместе с браслетами, когда он касается пальцами чего-то стеклянного или железного, и если не прислушиваться — никогда не обратишь внимание. Он улыбается своей широкой улыбкой, а вы между прочим завтра едете убирать двух людей — и он вдруг об этом не думает или думает не с такой обреченностью, как раньше. Он в Круге долгих пять месяцев, и тебе кажется, что за это время твоя жизнь стала если не лучше, то как-то по-особенному новей. Ваши то ли отношения, то ли регулярное траханье слишком прочно укоренилось в жизни, став ее частью — и вот ты пишешь Антону каждый вечер, не задумываясь, потому что тебе с ним пиздато, а он от тебя тащится, и взаимность оказывается такой приятной, что тебе хочется урчать. Если бы он еще по людям стрелял — было бы намного проще. Единственное, к чему удалось приучить Антона, — это держать пистолет в руках, когда вы работаете. Антон однажды положил его в рюкзак, и когда ты ласково поинтересовался, что он, блять, делает, Шаст ответил, что он же все равно им не пользуется, а так хоть руки свободны. Ты тогда чуть не пристрелил его сам. Подтянул за грудки и наорал на него так, что затихающая перестрелка уже совсем перестала оглушать. Он таскается с пистолетом в руках, с Макаровым, и даже не снимает его с предохранителя. Один раз ты даешь ему Глок, объяснив, что с ним нужно просто сильнее нажать на спусковой кручок, предохранитель здесь автоматический — и Антон все дело держит этот пистолет так, будто тот в любой момент может взорваться у него в руках. Так вот, Антон улыбается тебе и раскидывает руки в стороны, чтобы обнять. Ты смыкаешь свои за его спиной. Чужие волосы щекочут ухо. Ты не знаешь, хочется тебе ебаться или просто лежать, запершись в квартире, пока он будет курить свои вонючие сигареты, а ты — петь про Лондонский мост. С ним как-то многое вкатывает. Он приближает тебя к той жизни, от которой ты когда-то отказался в угоду своему желанию поставить на кон всё. — Я по тебе скучал. Он вот так может — на ухо, улыбнувшись, говорит те вещи, которые ты еще не научился говорить вслух. Шаст смотрит на тебя — ты не любитель описывать взгляды, но «обожание» доставляет твоему самолюбию пиздецки. Завтра вы поедете работать, и в тот момент, когда ты выстрелишь, его взгляд изменится. Антон этого не замечает — и, потрясенный, каждый раз не контролирует эмоции совсем — а ты видишь, как его перекашивает. У него напрягается линия скул, он поджимает губы, и всё его лицо лишь застывает в каком-то презрительно-отрешенном выражении, и это единственное, что вообще не меняется с начала его работы в Круге. В такие моменты бегают лишь глаза: по стенам и полу, под ноги и на тебя, зеленые, быстрые, с ободком линзы на белках. Он научился отводить взгляд даже до того, как ты выстрелишь. Это не очень хорошо, вообще-то, на человечка желательно смотреть до полной его ликвидации, но что есть. Вы у него дома, с только привезенной ресторанной едой — не свидание, посиделки с громким ржачем и игрой в приставку. Бумажные контейнеры с пластиковой прозрачной крышкой валяются на полу. Антон валяется тоже — лежит, закинув на тебя ногу, джойстик в его руке весь жирный от еды — ели же вроде вилками, ну ебаный в рот. Антон улыбается — ты тянешься к нему и пытаешься поцеловать, он уворачивается, падает спиной на пол, продолжает щелкать кнопками, и у тебя нет ни единого шанса выиграть эту тупую игру даже нечестным путем. Ты тянешь его за ногу, Шаст брыкается, чуть не заезжая тебе по лицу — и смеется, орет свое громкое: — Да на экран смотри, Арс! На экране ты уже проиграл по всем фронтам — там ловить нечего даже если Антон сейчас собирается выбросить свой джойстик нахуй. Ты остаешься у него на ночь, чтобы завтра выехать вместе на работу. У Антона нет возможности загнаться — ты не даешь ему на это времени, и он ведется, как и все прошлые пять месяцев — Антону с тобой нравится, ему ненапряжно, и это дает тебе нихуевую возможность хоть немного контролировать его состояние. Безопасный азарт, как в этой игрушке сраной, разжигает в нем веселую взвинченную бодрость, здоровое, немного агрессивное соперничество. Ты стараешься, чтобы таких моментов у вас было как можно больше — чтобы тот невыносимый для него факт, что вы стреляете людей, отошел как можно дальше, перенесся в обыденность. — Еще раунд? — спрашиваешь, пока Антон приподнимается на локте, поправляя челку. — Или боишься проиграть? — Ой блять! Он улыбается. Добивает: — Проиграть нахуй! Что ж такое должно случиться, чтобы я проиграл? — Давай включай, пиздит еще… Ты легонько бьешь его по ляшке — домашние штаны мягкие на ощупь и приятные. Антон запускает раунд заново, пока ты пытаешься не думать о том, как болит спина — сидеть на полу хуйня полная. Шаст облизывает губы — дебильнейшая привычка, ты ее терпеть не можешь: мелькает острый язычок от одного уголка губы ко второму. Сейчас ты сольешь ему еще один раунд, чтобы Антон наконец утвердился в своей уверенности. Да-да, он лучший, красавчик, победитель — пусть радуется, пусть меньше думает о завтрашнем деле. Ты хочешь подольше видеть такую его азартность — она тебе нравится до чего-то скользкого под кожей, до ощущения пробитого бедра, до ножевого где-то по торсу — такое яркое, взрывоопасное чувство, что впору бы захлебнуться им, упиваясь. Он смотрит на тебя своим опасным раззадоренным взглядом — черти в глазах его пляшут на твоих костях. Блядство — как же… Блядство. Ты тянешь его за запястье, к себе. — Дай я тебя поцелую, а. Он улыбается — и ты утыкаешься губами в его зубы, целуешь выше, в растянутую в улыбке верхнюю, Антон заваливает тебя на пол, смеется, разнеженный и довольный — ему нравится то, какое впечатление он на тебя производит. Шарит руками по бедрам, хватает тебя за задницу — трется носом о твой, чмокает в самый кончик — и в каждом его движении, в каждом вздохе читается самодовольное и кричащее: «Я выиграл! Выиграл!» — и ты киваешь, будто он говорит это вслух. Лондонский мост держится благодаря его тихим смешкам. Антон вздрагивает, пригибается к земле — и ты тащишь его за локоть подальше от взрыва. Вас не ждали, но вооружение у них для таких случаев все равно под рукой — и ебаная граната взрывается за углом здания. Ты, вообще-то, рассчитывал максимум на стволы, а тут вон как. — Ну, блять, приехали. — Что нам делать? — спрашивает Антон. У него над бровью широкая полоска грязи, и ты поначалу хочешь стереть ее большим пальцем, но в последний момент решаешь, что сейчас не до этого. — Бля, Арс, что делать? — Стрелять, солнце. Он поджимает губы, но не отнекивается и даже не отводит взгляд. Дима как-то не особо распинался о том, насколько дело серьезное — и уже по пути сюда, в небольшой двухэтажный дом с высоким забором, до тебя вдруг дошло, что в понимании Антона вы едете чуть ли не резать глотки колясочникам — то есть, выполнять пиздецки легкую работу. Он не думал о сопротивлении, и теперь, когда от взрыва перестает закладывать уши, он боится. Не панически, конечно, но очень неприятно. У него бронежилет, подсумок с тремя магазинами и Глок в руке. У тебя — полное спокойствие, палец на спусковой скобе и целый ворох досадных мыслей о том, что нужно было брать с собой Серегу. После взрыва все затихает, а это всегда означает два совершенно полярных варианта: либо закончилось, чем пугать, либо ждут, пока высунитесь, чтобы добить тяжеленьким. Вы с той стороны дома, где окно только на втором этаже — и если решат снять вас сверху — будет, конечно, неудобно, но вполне осуществимо. Значит, нужно двигаться — ты идешь первым, Антон за тобой, его Глок бесполезным грузом оттягивает ему руки — и азарт смертельной схватки тонко-тонко пробирается к горлу, чуть першит там. Губы растягиваются в улыбке — ты раньше никогда этого не замечал, пока не сказал Серый, а теперь вот — отслеживаешь. Дыхание чуть сбивается — вдох получается рваный и судорожный от манящего возбуждения, мышцы напряжены, как перед броском, а глаза будто бы не моргают — нет времени, можно что-то упустить. Тело превращается в единый механизм, каждое движение в ладах со следующим, кристальная чистота в мыслях и ты сам — сплошная концентрация. И так хорошо от этого всего становится — с ума сойти можно. А когда ты стреляешь — первый, на секунду раньше, стреляешь так, что ловишь взглядом направленное тебе в грудь дуло пистолета — ощущения не взрываются восторгом, лишь тело напрягается еще больше, предвкушение борьбы не заканчивается с отдачей в плечо — концентрация становится только сильней. Зайти в дом — пройтись по углам, пока Антон ждет снаружи. Коридор чист — дать Шасту знак идти следом и найти второго парня прямо в соседней комнате. Лицо полностью соответствует заказу — как на фотографии, ей богу, и ты снисходительно ловишь взглядом отброшенный в сторону пистолет и поднятые руки. Потом цепляешься за пустую коробку от патронов и за такой же пустой магазин — хуевое вооружение, как Дима и предполагал. Единственный козырь использовали вначале, и он вас не отпугнул. Подбородок у парня дрожит. Глаза так наивно, испуганно и широко открыты — почти что детскостью на лице. Поднятые руки ходят ходуном, и единственное, о чем ты думаешь, — это как сделать так, чтобы Антон не смотрел. Одно дело стрелять в того, кто направляет на тебя пушку, и совсем другое — в того, кто беззащитно поднимает руки. Но заказ есть заказ. Извиняйте. Ты стреляешь прямо в грудь, а когда оборачиваешься на Антона — тот стоит, смотря в стену за спиной убитого парня. Спокойный выдох: плечи искусственно расслабляются, но лицо нет — уже знакомая, осточертевшая тебе восковая маска презрения, которую ты всё никак не можешь с него содрать. В такие моменты ты на него злишься — он портит твое удовольствие своим недовольным ебалом, и весь кайф от ощущения громко бьющегося сердца за реберной клеткой как-то сходит на нет. На первом этаже компьютера не находится, а на втором, как раз когда походка Антона перестает быть деревянной, вы видите не только компьютер, но и девушку. Молодая, худенькая, в простой белой майке, со светлыми пышными волосами — это ты успеваешь заметить до того, как она вскидывает пистолет. Холодное дуло смотрит ровно на Антона, и ты стреляешь прежде, чем даже успеваешь за него испугаться. Два раза, в сердце и в шею, но чуть скосив, так что попадает куда-то в ключицу. Белая майка сразу красится в алый, пистолет выпадает из рук, отлетает к стене и, отскочив от нее, останавливается почти в середине комнаты. Антон только сейчас начинает дышать. Лицо у него белое-белое, взгляд мутный и глупо приоткрытый рот. — Блять… Хрипит тихо, и тебе в ответ остается только кивнуть. Тело девушки подрагивает в попытке вздохнуть, вырывающиеся с горла хрипы с кровавой пеной у рта разрывают сложившуюся тишину. Ты подходишь ближе, рассматривая ее с интересом: неужели только в легкое попал? Блять, точно, скосил на нервах. — Вон компьютер, — говоришь, кивая в сторону крайней комнаты. Антон идет работать — немного резко срывается с места, но буквально через пару шагов его походка снова абсолютно обычная. Поразительно, как ему это удается. Ты улыбаешься довольно. Девушка хрипит, только намного тише. Глаза закатываются, наливаются кровью, с носа течет. Длинные ногти бессильно царапают деревянный пол. Вторая пуля, которая в ключицу, вообще нихера не задела — нужно опять к Игорьку поездить, потренироваться. Глаза у нее накрашенные — черная тушь, темные тени — на бледном лице, наверное, смотрелось симпатично. Сейчас смотрится никак — яркий акцент смещается на рот. Ох, блять, ну когда она уже умрет! И стрелять не хочется, чтоб Шаста не отвлекать, и слушать эту предсмертную агонию желания никакого нет. Ты становишься на одно колено перед ней — лужа крови на полу наконец растекается настолько, что пачкает волосы. Осторожно обхватываешь ее за затылок — приподнимая голову. С такого положения сворачивать шеи пиздец неудобно, но выбирать не приходится. На самом деле, свернуть шею не так-то просто. Обычно у людей достаточно натренированные мышцы, многим хватает заниматься хоть каким-нибудь спортом на абсолютно любительском уровне — и их шеями до летального исхода уже не похрустишь. Но здесь тебе везет — мышцы и так практически расслаблены, дождаться момента после очередного судорожного сокращения и правильно крутануть. Ты пачкаешься, позвонки хрустят, тело девушки наконец обмякает. Испачканные в крови волосы прилипают к твоей одежде и рукам. Остаются неприятные следы на запястье, ровно на месте стыка перчатки с рукавом кофты, и тонкая полоска виднеющейся кожи пестрит розоватыми разводами. Ты отписываешь Диме, что все готово. Он едет забирать трупы. На самом деле, существует несколько фирм, которые могут приехать, вычистить кровь, утилизировать тела и не задать ни одного вопроса — но доверять им не то чтобы сильно хочется. У Поза есть проверенные люди, с которыми вы никогда не пересекаетесь. Ты пару раз видел подъезжающий к месту фургон, но быстро отворачивался, чтобы твое лицо не засекли. Сидящие в фургоне люди очень профессионально делали вид, будто тебя вообще нет. — Скоро у тебя там? — спрашиваешь, становясь у Антона за спиной. Он сосредоточен, с блуждающей полуулыбкой на губах и полным безразличием к твоему вопросу. Ты стоишь еще пару секунд — и Антон смешно от тебя отмахивается, быстрым нетерпеливым жестом — и сразу возвращает руку к клавиатуре. — Ладно, ебись на здоровье. Ты уходишь вниз и оттаскиваешь первый труп мужика подальше от входной двери. Не то чтобы с улицы было заметно, но на всякий случай. Осматриваешь дом еще раз — аккуратненькие, убранные комнаты охуительно красиво смотрятся при дневном свете. Дохерища окон — твоя влажная мечта. В вашей с Серым квартирке тебе не хватает, и ты чуть не посрался с ним во время ремонта, решая, какого цвета будут стены и не дай бог темные. Ты усмехаешься, поправляя бронежилет. Снова поднимаешься на второй этаж. — Я все почти, — говорит Антон, только услышав твои шаги. — Здесь так шифровали интересно, и потом… Я себе скопировал. Ты улыбаешься, смотря на его затылок. Пацан, тебя чуть не пристрелили, а ты повернулся к монитору и уже будто бы все забыл. Вот же ж. Ты продолжаешь с интересом рассматривать Антона — ухо, ровный нос, волосы, закручивающиеся на кончиках — и не столько видишь это в нем, сколько чувствуешь — ему нравится. Ему охуеть как нравится сидеть здесь и че-то шаманить в компьютере, щелкать по клавиатуре, уткнувшись глазками в монитор — понимать там что-то, решать задачи, подбирать, смотреть на комп и знать, что с ним делать. Знать внутренности, не пугаться здоровенных полотен кода, понимать, как откликнется машина на его очередное действие — это почти как вскрыть сейф, наверное. И ты знаешь, что он чувствует, когда щурится в монитор. Может быть, только это его и держит. — Все, есть, идем, — Антон поднимается, большое компьютерное кресло громко дребезжит колесиками по полу. Он немного мешкает, видя труп девушки. Чуть замедляются движения, становится стесненней шаг, будто у него неудобная обувь. Антон поворачивается к тебе — и ты снова видишь эту досаду на его лице, и больше всего тебе сейчас хочется послать его нахуй. — Даже не похоронят по-нормальному… Ты фыркаешь, проходя мимо: — Думаешь, ей это важно? Ты улыбаешься. Антон поджимает губы и опускает глаза в пол. Уходя, ты прикрываешь за собой входную дверь — тебе всё кажется, что с улицы видно как минимум разводы крови у порога, а может, и весь труп. Это не имеет значения, от основного поселка дом далековато, забор высокий и глухой, никто не сбежался на взрыв гранаты, так что вряд ли сбегутся сейчас. — Скажу Диме, чтобы доплатил за переработку, — говоришь ты, когда вы уже перелазите через забор. — Почему? — Человека три было, а не два. — А у нас в контракте не указан форс-мажор? — спрашивает, щурясь на солнце. Ты смотришь на него, пока Антон улыбается. — Были бы контракты. — С росписью о прохождении инструктажа по технике безопасности, конечно. — Ага, после срыва чеки с гранаты не держи ее в руке дольше одной секунды. — Не направляй пистолет на напарника своего. — Не лезь под пули дурной головой. — После одного выстрела к цели не подходи, после двух — да. — Пистолет всегда при себе. — Можно забыть надеть штаны, но забыть запаску — никогда. Антон посмеивается; ты облегченно выдыхаешь. Когда вот так вот — это хорошо. Отошел уже: вон как шутит свободно, и вряд ли у него перед глазами стоят трупы тех людей — кому вообще какое до них дело. Может быть, это защитная реакция. Может быть, оно и искусственное — когда все настолько плохо, что ты начинаешь отзываться об этом так, будто оно вообще не имеет значения. Но главное — правила-то помнит. И про две пули, про запаску, про то, как пистолет держать надо — этому учишься неосознанно, даже если все твое существо против. Нельзя находиться в таком окружении и не запомнить простейших вещей; лишь наблюдая, ты все равно становишься частью. Даже если на кону будет твоя месячная выручка, ты уверен: спроси ты Антона, как разделывать труп — он по суставчикам все разложит, теория у него будет отскакивать от зубов, все будет так же, как и с боевой тактикой, как и с разными способами убийства, как с уходом от городских камер, патрулей полиции, как и еще с кучей вещей, которые Антон выучил, работая с Кругом. Он может отворачиваться сколько угодно, но не знать, что вы там делаете, он не может. Антон снова замолкает. Идет, чуть согнувшись, губы облизывает и лезет пальцами в волосы, пытаясь зачесать челку обратно. Она ему скоро мешать будет пиздецки — придется состригать. Ты сам, когда сделал короче, недели три еще кайфовал. Вьюнки на голове Антона состригать будет жалко — тебе нравится зарываться в них, нравится, когда прядь обматывает палец, как колечко. Антон садится за руль, ты включаешь музыку, выкручивая громкость до того уровня, когда слышать друг друга приходится с трудом. Антон качает головой в такт, будто забыл уже о случившемся, и в таком молчании проходит несколько часов. Шаст за рулем совсем отвлекается, смотрит на дорогу, давит на педаль газа так сильно, что машина опасно разгоняется, и ты внутренне подбираешься, готовясь к удару. Антон твоей настороженности не замечает, а ты так и не решаешься ему об этом сказать. Фары встречной машины слепят глаза. Музыку Антон делает тише, будто чтобы вам было о чем поговорить — но молчит упрямо, смотря на дорогу. Город медленно раскидывается перед вами. Спальные районы готовятся ко сну, тихая жизнь улиц растворяется в ночной размеренности — и словно бы нет этого чувства свободы нигде, кроме вашей машины. Ты сотни раз въезжал в город этой дорогой — и видел ту же картину. Казалось, что все остальное, кроме твоей жизни, — сплошной ад. Ты говоришь: — Не представляю, как люди могут… жить так. Спокойно. А сам думаешь: окна грязные. Помыть надо. Антон выключает музыку совсем, и в тишине его громкий вздох кажется оглушающим. Ты на него не смотришь, но каждое его действие представляешь будто наяву, и движения его спокойные и размеренные, под стать этому району. Он здесь на своем месте, он в этом мире ориентируется получше тебя, его заторможенность людей, работающих с понедельника по пятницу, не пугает. — Ты когда в последний раз в отпуск ходил? — спрашивает Антон, и ты наконец смотришь на него. — Ну, в смысле, чтоб уехать куда-нибудь отдохнуть. — Есть предложения? — ты качаешь головой: — Я не об этом, Шаст. — Подожди. Когда ты не работаешь, тебе же ничего не угрожает по сути. Ты чувствуешь себя спокойно. Вот и они так же — только постоянно. — Я бы на стены лез. Антон грустно улыбается. Челка снова падает ему на глаза, ты зачесываешь ее пальцами, откидываешь подальше, и кучеряшки смешно топорщатся, делая его голову какой-то совсем огромной. Когда ты трахал его в последний раз — они так забавно тряслись, что рука сама собой потянулась вжаться пальцами в чужие волосы, и этот пошлый жест вдруг пропитался той нежностью, которая совсем не укладывалась у тебя в голове. Ты возвращаешься, встряхивая башкой. — А тебя… — Антон замолкает, подбирая слова. — Тебя не выбивает чувство, будто ты ничего не контролируешь? Ох ты ж, неужели он серьезно? Ты пытаешься скрыть усмешку. Вот оно и всплывает, и ты не знаешь, куда приведет разговор и в какую сторону грести. Тебе хочется сказать ему правду — ту самую, где он все еще неопытный пацан, тупой щенок, который хватает кусок мяса и только в процессе понимает, что не в состоянии его проглотить. Ту самую правду, где он существует лишь с кем-то в связке, где он еще не дорос, чтобы идти одному. Тебе хочется сказать ему, что это не плохо. Что вы, может быть, все такие в Круге. Он смотрит на тебя, остановившись на светофоре. Ты бы проехал на красный — ночь, улицы пустые, хули нет-то? Но Антон останавливается, и ты думаешь о стволах у вас на заднем сидении и о том, что он все делает правильно. — Прям таки ничего не контролирую? — ты все-таки усмехаешься. — Значит, ты та́к себя в Круге ощущаешь? — Да. Наверное, да. Я не знаю, Арс. — Быть главным слишком запарно. Нет ничего плохого в том, чтобы разделить ответственность с кем-то еще. Особенно с тем, кто с тобой вроде как в одной лодке. Антон качает головой, волосы снова спадают ему на лоб — и на этот раз ты их не поправляешь. — Да бля, нет! — он говорит это так резко, что ты дергаешься. — Дима находит клиентов, Дима присылает нам задание, дает вводные — и вот мы уже ебашим с пушками делать так, как указано. — А потом получаем за это деньги. Это работа, Шаст, хули ты хочешь? — И никто не отказывается. Ты резко втягиваешь носом воздух, развернувшись к Антону всем корпусом. Ты понимаешь, что он имеет в виду. — Дела чистые хочешь, да? — спрашиваешь устало и раздраженно. — Чтоб без трупов. Твой моральный кодекс позволяет тебе забраться к кому-то в квартиру, взъебнуть нужную инфу и свалить в закат с полным кошельком, а когда людей стреляют — это уже не по тебе. Он поджимает губы, напрягшись. Ты злишься на него и одновременно гоняешь в башке у себя варианты, как его переубедить. Вот оно, блять, где — чувство, будто ты ничего не контролируешь. С ним, с этим придурком, нахуй. В работе-то у тебя все заебись, в отношених — вечно какая-то хуйня. — Надо было робин гудов искать, раз так за свои принципы ссышься. Нахуй тебе Круг-то? Что ты, блять, думаешь, мы тебя тут за красивые глаза держим? Нам хакер нормальный нужен, и если задание такое, что необходимо сначала стрельнуть, а потом в компах порыться — уж извиняй, оно на тебе тоже. Шаст, знаешь, как Дима группы собирает? На одного человека больше, если ты идешь. Потому что, блять, знает, что ты такой святой и стрелять не будешь, — но еще и дела тебе чистые, чтоб на кровушку лишний раз не смотрел — это уже слишком, нахуй. Ты повышаешь голос, не сдержавшись, и Шаст закрывается, отвернувшись к дороге. — Все, ладно. Забей. И сильнее сжимает пальцы на руле. Ты отворачиваешься тоже. Мириться с ним нет сил — хотя и грызет что-то мерзкое внутри. Собственная несдержанность раздражает, словно мокрая вещь на теле. Дальше едете в молчании. Музыку никто не включает, колеса шуршат по дороге, вот вы наезжаете на люк, и он резким глубоким звуком откликается под машиной. До офиса осталось всего ничего, а ты трешь собственные пальцы друг о друга, думая, что такого сказать, чтобы и не извиниться напрямую, но как-то… замять, что ли. Ничего, кроме какой-то смутной мысли, еще необдуманной, но похожей на правду, в голову не лезет, и ты говоришь свое честное и очень нелепое: — Знаешь, как страшно было, когда тебя чуть не пристрелили у меня на глазах? Пиздец просто. Он смотрит тебе в глаза, очень-очень слабо улыбаясь, и ты ошибаешься, ляпнув: — Мог бы и поблагодарить вообще-то. — Арс, ты человека убил, — улыбка, и так слабая, пропадает совсем. — Как за такое можно благодарить? Ты ему жизнь спас. Это́ самое главное, а не труп той дамочки на полу. Ты снова отворачиваешься, бросая: — Мне иногда кажется, что ты привыкаешь. А потом… — В том-то и дело, — перебивает Антон. Ты снова смотришь на него; Шаст, став возле офиса, смотрит куда-то себе на ноги. — В том-то и дело, Арсений. Мне тоже так кажется — и от этого блевать хочется, если честно. Я не знаю, как это дальше в жизнь протолкнуть, — он замолкает на пару секунд и, сглотнув, смотрит на тебя. — Я не хочу это обсуждать. Давай не будем это обсуждать, ладно? Пойдем Диме сдаваться. Он выходит из машины так быстро, что у тебя не остается никаких шансов его остановить — мелькают сведенные к переносице брови — и в следующую секунду затылок — а потом хлопок двери, и ты в машине совершенно один. Дождь на улице льет мелкой моросью, будто воздух разрезают тонкие серые линии, как помехи на экране старого телевизора. Антон, нахохлившись, хлопает себя по карманам, ища сигареты, и ты смотришь на него, съежившись. Минуту назад сухой асфальт темнеет у тебя на глазах — Шаст идет к двери офиса, так и не закурив, ты плетешься за ним следом, и вдруг — передается тебе эта запутанность Антона, и ты проникаешься ей как-то очень четко, прочувствовав его положение, и сникаешь тоже, втягивая голову в плечи. За трех человек вместо двух Дима вам, конечно, не доплачивает. Ты полушутливо заикаешься об этом вначале, но его сонный взгляд отвечает тебе лучше всяких слов — и ты замолкаешь, забирая деньги. Вы желаете друг другу спокойной ночи, и это что-то такое простое, незатейливое, человечное — ты никак не можешь разобрать, нравится оно тебе или нет. За руль садишься уже ты. — Тебя домой? Антон, встряхнув намокшими волосами, кивает, вытирая мокрые руки о штаны. — А ты ко мне? — спрашивает он. — Или домой? — А ты хочешь, чтобы я к тебе? — Ой, бля, давай без этого. Я всегда хочу. Тебе не нравится такой его ответ. Всегда — слишком постоянная величина, с оттенком пиздливой нереальности. — Серому машина не нужна завтра? — переводит тему Антон. — Вы не работаете? — Неа. Днем ему загоню. Дождь барабанит по стеклу, дворники бегают перед глазами, Антон снова вздыхает — и прокатывается этот вздох по салону, знакомо откликаясь внутри — так, будто он дышит тебе в шею. Горящий в коридоре свет отбрасывает широкую полосу прямо в центр комнаты. Кровать сбоку белеет простыней и подсвечивается голубоватым от окна. Шторы не запахнуты, а ночь сегодня какая-то слишком светлая, сбросившая хмарь после дождя — и ты смотришь в окно, не заходя в комнату, и Антон тоже смотрит, сидя к тебе спиной. Он курит прямо там — и тяжелый дым заполняет квартиру, скрывая ее острые углы. Ты смотришь на ясное небо за стеклом, думаешь открыть окно, потом — думаешь, что будет холодно, и дальше не думаешь ни о чем. Взгляд застывает на чужих лопатках. Шаст без майки, и позвонки на голой согнутой спине выступают как-то совсем трогательно. Антон садится ровней, затягиваясь, стряхивает пепел в пепельницу около правого бедра. Ты вдруг замечаешь его широкие плечи — будто никогда раньше внимания не обращал, а теперь они, укутанные сигаретной дымкой, бьют своей огромностью прямо в глаза. И в этот момент он уже не пацан, как ты называешь его в своих мыслях, — он взрослый человек, которому очень не повезло с вами связаться. И какая-то его внутренняя сила, смешанная с общей запутанностью, сгибающаяся под растерянностью, меркнущая от ощущения неправильности — эта гаснущая непонятная сила концентрируется в его широких плечах. — О чем думаешь? Он спрашивает это, не оборачиваясь, и струйка дыма сразу вырывается изо рта, тут же смешавшись с остальными клубами и повиснув в воздухе над его головой. Ты не отвечаешь, а он хлопает по матрасу рядом с собой и говорит: — Иди сюда. Молчите еще несколько минут. Сигарету Антон докуривает, тушит ее в пепельнице и разгоняет дым у себя перед носом. Ты касаешься своим коленом Антона, сидя в его домашних шортах, больших тапках, с мокрой головой и его полотенцем на плечах — весь какой-то отданный чужому дому. Глубокая, почти черная синева плывет за окном — спокойная, статная и огромная — и кажется, будто прошедшие минуты никак не приближают рассвет. В молчании остается только медленно оседающий дым, удушливый запах сигарет и ясная, холодная ночь за окном. Ты не знаешь, о чем с ним говорить. Антон смотрит в окно, ты — на его моргающие глаза, на тонкие ресницы и родинку на носу, на сам нос — ровный, как срез под углом. И что с ним делать с таким, как свыкнуться, закрыть глаза, махнуть рукой, смириться — ты не знаешь. Больше пяти месяцев он идет с вами убивать людей и остается в той же точке. — Привыкаешь, значит? Антон вздрагивает. Смотрит на тебя, поворачивает голову — и когда вы уже встречаетесь глазами — лица вдруг оказываются так близко, что и сфокусироваться сложно, и смотреть друг на друга отпадает нужда. — Злишься, что я все еще бесполезен? — Ты нам помогаешь. Ты нам очень помогаешь. Конечно же, ты пиздишь. Антон бы вам очень помогал, стреляй он без промедлений, а так — ну, нормально. На безрыбье, как говорится. Ты знаешь, что Дима, Паша и Макар не слишком довольны им в Круге — скорее всего, остальные тоже, но при тебе стараются об этом не пиздеть. Ты бы не обиделся — и Шаста защищать не стал бы уж точно: ты с ними в одной лодке, а не с Антоном. Он улыбается совсем неискренне. Блядство. Как же, сука, сложно. — Я понимаю, что тебе сложно. Пытаюсь понять. Он сглатывает. — Уже легче, Арс. И это, ну… когда от человека отойти нужно, а потом включиться в мою работу, это помогает, а снова посмотрю на них — и так мерзко становится, что забыл. А потом ты смеешься — и я опять здесь, среди живых, с вами, но человек-то там убитый лежит, теплый еще, судороги не прошли, конвульсии эти — я раньше никогда не думал, что они такие долгие могут быть, а кто-то просто падает, обмякает сразу же — и я мельком на него смотрю, всё думаю, когда зашевелится… Он замолкает, облизывает губы — и ты слегка отстраняешься, чтобы наконец сфокусироваться на его лице и смотреть на эти напряженные скулы, на секундно сжатую челюсть. — Вот они умерли уже, а я же живой. Я себя на их месте постоянно представляю. Как бы точно так же лежал, дергаясь, с брюхом пробитым. — Бля, не говори так. Никогда так не говори. Антон кивает, замолчав. Ты замечаешь: у Антона глаза — глупые-глупые, смотрят на тебя, распахнутые, доверчивые, и что-то в тебе его удерживает, что-то именно в тебе заставляет его привыкнуть — по-своему, очень неудачно, но заставляет почувствовать отступающий страх чужой смерти. Ты говоришь, прокашлявшись: — Вина, самобичевание, действие, вина. Это ты так по кругу ходишь. — Думаешь, стоит прервать на действии? Вот так вот он тебя ловит. Сразу же. Понимает, что ему нужно и что ты от него хочешь. И ему, наверное, тоже невъебалось отворачиваться каждый раз, но ты так и не нашел в нем самое главное — желание быть таким, как вы. Ты вздыхаешь, коротко поцеловав Антона в голое плечо. Вот вас блять занесло в разговоре-то. Тебе сложно — потому что Антон чувствует вину за действия, которых он даже не совершал. В конце-концов по людям стреляете вы, вспарываете брюхи тоже вы, а Шаст смотрит на это и винит себя. Ты вообще не ебешь, как из получающегося уравнения сделать так, чтобы после знака равенства Антон без колебаний нажал на спусковой крючок и убил бы кого-нибудь сразу же, потому что ручки у Антона не тряслись. Ты падаешь спиной на кровать, утягивая Шаста за собой — он очень плавно опускается следом, укладывается головой тебе на грудь. Волосы его сразу лезут в рот, щекотят линию челюсти и шею; ночь за окном сменяется на белый потолок — тоже синеющий в мороке темноты. — Убийство — это действие как факт, а вот все, что следует после — уже споры с собственной головой. Когда ты хватаешься за нож, чтобы вскрыть кому-то горло, — это акт, когда тебя мучают кошмары наяву — это нравственность, когда ты думаешь, что никто не заслуживает смерти, — это мораль. Когда ты решаешь для себя, виновен ты или нет, — это этика. Волосы его под пальцами мягкие, будто пух. — Практически все люди способны на убийство при определенных обстоятельствах, зависит лишь от градуса накаленности. Способность пойти на убийство или даже убийство само по себе предполагает виновность, которая связана с осуждением: общественным или само-, — ты прерываешься, сдувая прядь волос, лезущую в рот. Антон в твоих руках замирает весь, не двигается. — Дело не в виновности как таковой, а в твоем отношении к действию. Ты можешь признавать аморальность поступка в контексте общественного мнения, но главный вопрос остается за чертой — чувствуешь ли ты вину собственную. И за ним уже следует возможность оправдания. — Оправданность — враг вины, — говорит Антон. Его дыхание рваным теплом бьется в твою грудь. — Ты на Круг работаешь, Шасти, блять. Это твое спасение, можно сказать. Он притирается щекой к твоей груди и целует два раза подряд. Ты гладишь его плечо и смотришь в потолок, чувствуя, как усталость накатывает свинцовой волной. Думаешь о том, что не надо было тебе ложиться на разложенную постель мокрой головой — и отвлекаешься на эту мысль пиздецки долго, пока не решаешь продолжить: — В твоем случае чувство вины деструктивно, самопрощение даст тебе намного больше, чем грызня собственного хвоста. — Намудрил, Арс. Ты улыбаешься. Потолок не меняется, как и ритм сердца Антона. Ты чувствуешь его ладонью, лежащей у него на ребрах — и закрываешь глаза, сглатывая усталость. Если честно, тебя так всё заебало. Тебе кажется, будто бьешься головой о стену долгих пять месяцев — и ты путаешься, не сращивая, появляются на этой стене трещины или это только твои фантазии. Ты столько времени тратишь на то, чтобы приучить его ко всему происходящему — и сам заебываешься охуительно сильно. Шаст скатывается с тебя, говорит, нависнув сверху: — Давай нормально спать ложиться, а. И сам поднимается, убирает пепельницу и лезет под одеяло. Ловишь себя на забавном противоречии: ты так много пиздел сегодняшним вечером — а сам даже не можешь представить, как кому-то может быть сложно убить человека. Ты, на самом деле, никогда Антона не поймешь. Это плохо. Это отдает душком ненадежности. Но ты можешь понять его в другом. Ты говоришь об этом следующим утром — когда Антон выбирается из кровати пиздецки поздно, когда ты уже свежий и бодрый, после пробежки, прохладного душа и чашки кофе — вторую распиваешь таки с ним за компанию во время завтрака. — Они постоянно совершенствуют свои модели. Ставят дополнительную защиту не только на замок, на ригеля еще хуярят… Раньше многие высверливали просто, знал? Ригельную систему трехстороннюю сейчас везде практически делают, а то ж несерьезно. Ты фыркаешь, отправляя остывший кусок яичницы в рот. Антон смотрит на тебя с застывшей полуулыбкой, сербает свой ужасно сладкий чай и кивает так, будто понимает всё. — Наполнитель стенок тоже меняют, кстати. Раньше бетон везде был, ну, армированный, сейчас все чаще встречаю кевлар… А в ключевых любят ложные пазы на сувальдах делать. Кодовые сверлить просто можно было — как по методичке работаешь, смотришь: модель такая-то, точки сверления там-то, тогда три маленьких отверстия — и все, открыто! Даже скучно было, если честно. Потом начали не по стандарту мудрить, тогда я перешел на камеры, удобно, кстати: смотришь и слабые места, и внутренности. Один раз, помню, сую камеру — а сейфак-то пустой! Вообще прям. Иногда отделения делают, иногда отсеки внутренние — а там ничего нет, голые стены. — А если наебали? Знаешь, как фокус с зеркалом. Ты задумываешься, и Антон начинает ржать. — Да не-е-ет… Хуйня, никто так не делает. — Ой, что-то уверенности в голосе поубавилось, Арсэн Сергеич! Ты качаешь головой, смотря, как Антон ехидно посмеивается себе в тарелку. Не, все равно хуйня. В зеркало ты бы уперся по-любому. Быть не может. Ты дожидаешься, пока Антон перестанет коварно улыбаться и снова примется за еду, и продолжаешь: — А потом блокираторы стали ставить. Сверлишь в одном слабом месте — и хуяк, замок фиксируется еще дополнительно. Некоторые даже несколько таких делают, один сверлишь — второй срабатывает, интересная штука, но я с ними еще не работал… Сейфы домашние так особо не защищены, не прижилось как-то. Зато выебываются в другом. У нас же как всё: есть градация, вот все себе пятый уровень в дом загнать стремятся, чтоб как в золотом хранилище, нахуй, — ты усмехаешься, покачав головой. — Понторезы, блять. И потом такие глаза удивленные, когда говоришь, что это в банки пятерку ставят, домашние от одного до трех, и хватит с вас, че вы там держать-то будете. Антон кивает, продолжая как-то полуосознанно улыбаться. Он не вытерся после душа, и сейчас по коже на его руках ползут трогательные мурашки, ставя волоски дыбом. Ты оглядываешься, проверяя, закрыто ли окно на кухне. — Я это всё к чему — это гонка, где хуй кто победит. Они придумывают, как повысить взломостойкость, а мы придумываем, как взломать. Это как игра в шахматы. Ход противника, потом мой, — ты сглатываешь, весь как-то подбираясь. — Это вызов каждый раз, понимаешь? Сейф никогда не молчит — он откликнется по-любому, нужно только уметь слушать. Не взломать нельзя, лишь бы хватило времени и твоих умений. Фантазия у разработчиков ого-го, и это так охуенно на самом деле… — дыхание предательски перехватывает. — Это… это борьба, преодоление, понимаешь? А твой шанс на победу никогда не равен нулю. Когда ты смотришь на сейф — он уже открыт, Шаст, там, внутри, все сделано для того, чтобы открыться, только и ждет своей очереди, чтобы щелкнуть в нужный момент, подсказывая, и когда замок взломан — всё, Антон, всё, ты бог, ты охуенен, боже, это такой восторг, что и сдохнуть не жалко после финального щелчка. Это… это потрясающе, Антон, с этим ничто не сравнится, — ты неосознанно перебираешь пальцами. — Это вот будто — ты для этого сделан. Антон смотрит на тебя как-то странно. Ты чувствуешь себя так, словно кто-то именно сейчас решает, выстрелить в тебя или нет. Взгляд Антона серьезный — не отрываясь от тебя, он сжимает белеющими от напряжения пальцами вилку. Ты смотришь на него в ответ — ну не мог же ты в этом ошибиться. Это же практически единственное, что у вас общего, блять. Шаст сдувает волосы со лба, и мокрые после душа — они лишь слегка дергаются. Взгляд его становится мягче, губы расслабляются, приоткрывается рот, линия бровей теряет излом. — Я тебя понимаю, — очень тихо говорит Антон. Слава богу. Ты уже думал, что ошибся в нем. Если сделать убийства обстоятельством, а в центр поставить его вот эту любовь к работе — может, что-то и выгорит. Не торопя, не подгоняя — пусть делает свое дело, пока чужие смерти будут происходить вокруг так часто, что станут обыденностью. Сначала он просто смотрит — а потом стреляет сам. Наверное, так можно. Может быть, получится. Как же ты заебался. Как же тебе временами с ним сложно. Но это тоже — преодоление, только с личным интересом, это тоже — проверка твоих умений — сможешь вскрыть чужие принципы так же, как и замок? Иногда ты думаешь, что нет. Антон говорит, прокашлявшись: — Ебать у тебя глаза горят. Ты улыбаешься в свою тарелку — а днем учишь его смешной приколюхе. Быстрым красивым движением достать пистолет с кобуры — провернуть на пальце, снять с предохранителя — понтовые жесты мамкиного бандита, смотрится эффектно, а толку мало. Антон включается, наблюдает с интересом — а потом с каким-то детским азартом пробует повторить, и незаряженный пистолет выпадает у него из рук и грохается на пол. Шаст подбирает его как ни в чем не бывало и пробует снова. И такой он классный в этот момент, что слюна собирается у тебя во рту, и ее так много, что можно легко нацедить стопку. У него все-таки получается — и улыбка сияет поярче начищенного Макарова в чужих руках. Ты смотришь на него и думаешь, что вот это — твоя привычная жизнь, и Антон чуть-чуть становится к ней ближе, мелким шажочком подбирается к Кругу, и тебе отрадно просто пиздецки. Так хорошо на выдохе, когда расслабляются плечи. Азарт ни с чем не спутаешь. Вот эту канитель чужих улыбок, восхищенных взглядов и быстрых рук с зажатым в них пистолетом не променяешь ни на один спокойный вечер. И как ни крути — вот она, твоя жизнь, за которую ты подохнуть готов, но не изменить ее — вот эта однодневная жизнь, где все пропитано риском потери, к которому привыкаешь охуительно быстро, где удары сердца чувствуются только когда частят под горлом, где ты сам осознаешь свое существование только когда понимаешь, что оно вот-вот может прекратиться. Весело, задорно, с перестрелочкой, когда думаешь только о том, что если тебя и убьют — ты этого не заметишь. Шаст выдергивает с набедренной кобуры пистолет, прокручивает его на пальце, снимает с предохранителя и направляет в стену — одним слитным движением, стильным и резким. И стойка хорошая, и руки чуть согнуты в локтях, и смешинки у глаз, а улыбка-то — вообще. — Смотри, получилось!