Mr. Brightside

В твоем понимании точка невозврата — это какая-то полупсихологическая херня, после которой ты проебываешь все возможности отката назад. Типа всё, труба, приехали. Ты теперь не то что другой — ты теперь без возможности вернуться к прошлому состоянию вещей. Ты чувствуешь свою точку невозврата в четверг, около четырех дня, когда звонишь Вячеславу и судорожно повторяешь в трубку почему-то запомнившийся адрес — просишь прислать «Скорую» и ничего не спрашивать. Просишь как-то замять, говоришь, там человек, очень сильно избитый, зовут Андрей, говоришь много и невпопад — и, наверное, Вячеслав сращивает, в чем дело. Он обещает что-нибудь придумать и просит тебя успокоиться, а в следующую вашу встречу лишь бросает, что тот человек жив и показательно не смотрит на твои распухшие костяшки, все в сечках и синяках. Больше эту тему вы не заводите, и почти через четыре месяца ты практически обо всем забываешь. Пока Вячеслав не говорит, что у тебя останутся шрамы на костяшках и что этот Андрей очень долго отлеживался в больничке по твоей вине. Он говорит, что тот просто наркоман. Ничего страшного, даже если б ты его убил — и на этих словах внимательно вглядывается в твое лицо — и вряд ли находит там что-то, кроме отвращения. Он говорит, что не понимает твоей реакции, но вы оба знаете, что это ложь. Он просто дает тебе право отрицать собственную привязанность, но ты не можешь отрицать даже точку невозврата, так что просто молчишь, понимая, что все стремительно, к херам, заканчивается. Рушится, ты бы сказал. Как и твоя картина мира. Неделю назад ты все-таки принес ему видео. Рваный кусок одной заварушки, с кучей пыли, грязи, снятый из-за угла, с трясущейся на каждом шаге картинкой — видеозапись ты специально обрезал, чтобы не было видно лица Арсения. Под раздачу слегка попал профиль Макара — и то, даже для системы распознавания лиц задачка была пиздец сложная. Вячеслав поблагодарил, но особо не обрадовался. И сейчас его напряженный взгляд предвещает еще одну просьбу, выполнять которую ты точно не захочешь. — Скажи мне пожалуйста… — Он называет адрес — тот самый, который ты давно и незаметно выучил наизусть. — Место знакомое ведь? Или ты садился в машину, зарегистрированную на Сергея Борисовича Матвиенко, и не доезжал до их квартиры? Они с Арсением Поповым там снимают одну, даже временная регистрация есть. Документы чистенькие, любо-дорого посмотреть. Ты сглатываешь, прикрывая глаза. И зачем-то гнешь свое до конца: — Я не был у них дома. — Не знаешь, где они живут? — Нет. — А машина? — А на ней написано, что она Сережина? Он кивает, улыбнувшись. Наверное, у тебя получилось, потому что Вячеслав уступает. — Хорошо, — он показывает две фотографии. — Это же они? — Да. — Арсений и Сергей, члены Круга… Отлично. — По камерам нашли? — ты спрашиваешь. — Обещали же не следить. — Это безопасный способ слежки. Не слишком надежный, но безопасный. — И что будете делать? — Собираешься их предупредить? — Не говорите глупостей, — ты морщишься. — Так что? — Ничего, конечно. Двое из девяти, это ничто. Ну, с тобой трое. Ты киваешь, до боли закусив губу. Вячеслав говорит: — Я хочу, чтобы ты запоминал номера каждой машины, на которой вы работаете. — Он вскидывает руку. — Не перебивай. Ты запомнишь, это не так сложно. И мне нужно видео. Нормальное, а не то, что ты принес в прошлый раз. Ты сглатываешь, судорожно думая, что делать с номерами. Можно взломать базу ГИБДД, посмотреть угнанные. Можно соврать, что номера под заказ варганят — но тогда рассказ о каждом следующем деле придется строить так, чтобы ваш путь до места даже теоретически не попадал под камеры — а это настолько сложно, что уже практически нереально. — И видео такое, где будет видно и Арсения с Сергеем, и остальных, — продолжает Вячеслав. — Не ту смазанную хрень, что ты принес. — Да как я… — Сможешь. Ты полгода с ними уже — не думаю, что тебе до сих пор не доверяют. Вон даже в машину свою пустили, — он разминает шею и снова смотрит тебе в глаза. — И трекер возьмешь. Ты ошарашено хлопаешь глазами — слишком много условий для одной встречи. — Да куда я его?.. — А нижнее белье ты уже не носишь? — Только по праздникам, — огрызаешься. — Это когда вы работаете с Арсением? И вот здесь ты себя не удерживаешь — что-то в твоем лице немного меняется, самую малость, но Вячеслав ловит это выражение и записывает на свой счет. Он теперь не догадывается, он теперь знает, потому что победоносная улыбка мелькает на чужих губах и тут же прячется в прищуре бесцветно-серых глаз. Тебе уже не надо ничего отвечать — твое положение становится шатким. То состояние, которое ты в своей голове назвал точкой невозврата, не дает даже напрячься чуть больше положенного — это кажется бессмысленным. Вячеслав вздыхает с какой-то задолбавшей притворностью, и ты одновременно с его вздохом показательно закатываешь глаза. Снимаем маски, мужик. Заебало. — Знаешь… — начинает, отклоняясь и безотрывно смотря в твои глаза. Он всегда смотрит в глаза при разговоре, отмечая, в какие моменты ты отводишь свой взгляд. — Антон. Твое сотрудничество встает под вопрос. Приехали. Ты громко вдыхаешь носом. Проносится почти истеричная мысль, что ты мог бы его убить. Только у тебя ни оружия, ни уверенности в том, что он плохо дерется. На самом деле, у тебя ничего не остается, кроме желания пустить все на самотек. Потому что ты не контролируешь ситуацию, ты беспомощен, как тогда, в лесу, оглядываясь по сторонам и не видя выхода. Остается только выбрать сторону и идти в том направлении. Ты улыбаешься, проебав напряженность, которую чувствовал каждый раз, когда Вячеслав разговаривал с тобой. Минут десять назад ты переступил точку невозврата — и страх тоже остался позади, заменяясь на веселое безразличие. — Убьете? — спрашиваешь, улыбаясь. — Осторожней, я же могу рассказать, что вы под них роете. Он удивляется подобной смене настроения, и даже не удерживает в узде свои эмоции, чуть приподняв брови и округлив лицо. Ты тоже умеешь удивлять, думается с каким-то злорадством. Ты бы отгрыз себе руку, лишь бы он съебался. Но ты знаешь, что он останется даже в таком случае — и поэтому не находишь ничего лучше, чем попробовать в наступление. — Вот они удивятся, когда я на связь перестану выходить, — продолжаешь, чувствуя какое-то клокочущее желание его обойти. Словно набравшийся сил щенок в первый раз пробует оскалиться. — Вы же поняли, насколько мы с Арсением близки. Он первый обо мне вспомнит, а там и до Димы дойдет. Вы можете даже повязать нас троих, меня и Серого с Арсом, раз знаете, где они живут, вот только остальные залягут на дно, и пизда вашему грандиозному плану поймать всех членов Круга. Получится так, что они снова вас обойдут. Вячеслав дает тебе закончить и говорит с неявным удивлением, выцепляя с твоего монолога только что-то свое: — Никто не собирается тебя убивать. И сажать тоже. Мы же договаривались. — А… Ты замолкаешь, чувствуя, как сбивается вся твоя спесь. Как будто ты проиграл, не доверяя. Сомневаясь. — Ты говорил, что Арсений убил женщину, еще давно, когда вы работали в доме одном, да? Ты слабо усмехаешься, опустив голову. Грохнул, блин. И не одну. — Арс не убил, я тогда его за руку дернул. Сережа убил. — И что, ты до сих пор… Ты перебиваешь, смотря на него — едко, зло, с ненавистью, направленной больше на себя: — Так я тоже. Андрея, наркомана этого вашего. — Он жив. — Только потому, что Арсений решил все прекратить. Вячеслав вздыхает. Он смотрит тебе в глаза, и тебе кажется, что вы на равных. Уходит холодная сдержанность, ты почему-то глупо думаешь о том, что почти годишься ему в сыновья, но эти мысли быстро проходят, заменяясь насущными. Ты рассматриваешь его: вечные черные вещи, оттянутый ворот рубашки и шрам на шее. Он больше не кажется тебе опасным — ты принимаешь его серьезность и свыкаешься с ней. Да, он может тебя убить, но он просто этого не сделает. Значит, нет и поводов для беспричинного страха. Вот и все. — Я не знаю, что с тобой делать, — говорит медленно, словно не до конца уверенный, что хочет поделиться этим с тобой. — Начальство дает добро на твою дальнейшую работу, мол, результат налицо, и мы впервые подобрались хоть насколько-то близко к Кругу. — А вы? — спрашиваешь осторожно. — А я вижу, как ты к ним относишься. Ты усмехаешься, потерянно и раздраженно. Разговор напоминает хождение по лезвию, а ты не знаешь, в какую сторону ступить, чтобы почувствовать почву под ногами. — Ты не сдашь всех, — наконец говорит Вячеслав, и ты снова отводишь взгляд. — Скорее всего, ты даже не всё нам рассказываешь. Ты не опровергаешь, снова встречаясь глазами с Вячеславом. И вдруг понимается, что вы в одной лодке, только каждому нужно грести в свою сторону. — Я спрошу так: хоть кто-то из Круга знает, что ты нам помогаешь? — Издеваетесь? — Антон. — Думаете, я бы здесь сидел, если бы они знали? Он кивает, что-то обдумывая. Переступив точку невозврата, ты чувствуешь странное удовлетворение от почти полностью отступивших страхов. Словно удалось выбраться из леса. Ты отворачиваешься, смотря в окно. Стемнеет где-то часа через полтора, а пока можно смотреть на редкие облака, проплывающие мимо. Тебе хочется остаться одному. Вячеслав говорит, наклонив голову и смотря на тебя. Он тоже чувствует твои изменения. — Что ты предлагаешь делать? И ты отвечаешь так, будто ответ давно зрел у тебя в голове: — Двигаться дальше. Я продолжу встречаться с вами и давать информацию. Если сумеете правильно ей воспользоваться и подберётесь к Кругу — сможете их взять. — Где гарантии, что ты не решишь рассказать им всё? — Да не смогу я, — говоришь с улыбкой. — Не смогу, понимаете? Он кивает, впервые, кажется, первым опустив глаза. Ты продолжаешь, вбивая себе в грудь еще один гвоздь. Грудина кровоточит и болит, не давая вздохнуть. Лезвие гильотины раскачивается у тебя над головой. — Не говорите мне, когда решите их брать. — Хорошо, Антон. — Потому что я попытаюсь кого-то спасти. — Я знаю. Лезвие со свистом рассекает воздух и опускается на твоей шее. Точка невозврата оказывается подведенной чертой. Теперь — настолько однозначной, что даже жалко. Вячеслав уходит, а ты привычно провожаешь его до коридора — словно после посиделки с давним другом. — Когда следующий заказ? — спрашивает, уже держась за ручку двери. — Послезавтра. Я, Серый, Арсений и Ира. — Что будете делать? — Стандарт: ломаем двери помещения, недостроенное здание какое-то, я не понял, отстреливаемся от охраны, скачиваем документы с компа и вскрываем один сейф. Потом — с этими же документами в какой-то притон, не знаю, скорее всего, Серый с Арсом поедут, а я уже к тому моменту буду свободен. — Ясно. Не боишься? — Не до этого, — ты блекло улыбаешься — и Вячеслав — тоже. Сегодняшний разговор вас сближает. Не сильно, конечно, и ты все еще предпочел бы, чтобы по выходу из твоей квартиры его сбила машина, но что есть, то есть. — Удачи там, Антон. Ты усмехаешься, смотря на него почти неверяще. Неужели расчувствовался? А потом губишь в себе порыв ответить, что тебе-то удача не нужна, но вместо этого скомкано благодаришь. Вячеслав аккуратно прикрывает за собой дверь. И вот ты прижимаешься к стене, думая о том, что твой рюкзак весь покроется блядской побелкой, а Сережа вырывает у тебя из рук пистолет и стреляет в кого-то. Ты судорожно вздыхаешь, чувствуя почти паническую беззащитность. — В другой коридор, туда, — говорит Серый. Ты киваешь, а он кладет ладонь тебе на плечо, сжимая и сгибая тебя чуть ли не пополам, одергивая каждый раз, когда ты пытаешься поднять голову. Арсений где-то проебался, оставив на тебя Сережу. Ты сжимаешь кулаки, чувствуя, как они болят, хотя раны давно зажили. Серый только что сошелся в рукопашную с парнем из охраны, и тот очень удачно выбил пистолет из рук Матвиенко — Глок отлетел в другой конец комнаты и по взгляду Серого был безвозвратно проебан, так что теперь ты протягиваешь высунутый из подсумка магазин, вкладывая в чужую ладонь. Помещение оказалось замороженным в стройке зданием на отшибе. Где-то оно даже было приведено в божеский вид, с запирающимися дверьми, не болтающимися на петлях, побеленными стенами и убогими продавленными диванами по углам комнат. Ты бы сказал, что здесь вполне могли бы жить очень аккуратные бомжи. Но здесь лишь освоились люди какого-то очень богатого хера, прикрывающего свой настоящий бизнес тем, что сдает в аренду теннисные корты и отстегивает приличную сумму правительству, чтобы у того не возникло вопросов. Так вот, ваш заказчик — еще один богатый влиятельный хер, которому перешли дорогу, забрав несколько точек для сбыта и совсем уж внаглую перетащив к себе часть клиентуры. Он злой, жестокий и не брезгующий крысиными методами. Договариваться даже не пробовал — сразу пошел в наступление, наняв вас, и, видит бог, Дима даже пытался его переубедить. Тот Диму не послушал, оглушенный собственным эго, и вот сейчас вы здесь. Ваш заказчик свято уверен, что в сейфе должны быть документы, доказывающие причастность этого хера ко многим неприятным делам, и если правильно подойти с этими бумажками к правительству — упрятать его за решетку будет намного выгодней, нежели и дальше закрывать глаза на его мелкие копошения. — Из Юго-Восточной и Центральной Азии транзитом едет героин, — нараспев проговаривал Арсений перед делом. — А здесь комплектуется, откладывается, часть уходит в регионы, а там уже распределяется между районами и местными пушерами. Часть остается на схроне, пока не поедет дальше. Какое-то количество этих схронов у нашего уважаемого заказа, деньжата он с этого ого-го гребёт, а налоги-то не платит, — Арс мелко подрагивал всем телом, смеясь. — Погонные такого не прощают. Там не на честном слове и запугиваниях все держится — бумажки тоже нужны не для того, чтобы ими подтираться. Так что заказик наш пойдет за решетку или откупится оставшимися коттеджами, а заказчик вернет себе право схрона, так сказать… Дима за вас немного волновался — говорил, что лезть так высоко опасно, потому что схроны — это ебаная цепочка наркотрафика и далеко не последнее звено в ней. Одно дело — взъебывать мелких торгашей, районных решал, имеющих с одного схрона меньше двадцатой части, и совсем другое — переться на точку. Однако, шли, отрабатывая заплаченные деньги. Результат вы не гарантировали, но прийти ни с чем — как бы потерять статус. Все-таки — фирма́, говорил Арсений, а ты лишь усмехался ему в плечо. Арсений появляется в дверях, на секунду направляя тебе в лицо дуло пистолета — а потом в глазах мелькает осознание — и он улыбается, проходя мимо. — Куда ты, блять, — Серый дергает тебя за руку, пока ты чуть не срываешься за Арсом. — Он и один справится, — усмехается Сережа. Вы втроем, а охраны однозначно больше. А еще, учитывая твое состояние, — вдвоем вообще, потому что ты все еще не собираешься стрелять — не собираешься, черт возьми. Твоя точка невозврата пройдена, ты смиряешься со своим местом в Круге, но убивать ты не собираешься. Это внутри, это нерациональная, необъяснимая часть копошится в мозгу, откликаясь злым отвращением где-то в желудке. Ты не будешь убивать людей. Это решение осознавалось долго и мучительно, под аккомпанемент ночного дыхания и тишину города за окном, пока часами пялил в потолок, пытаясь придумать себе хоть какие-то ориентиры. Ориентир был один — придуманный факт неспособности убить. Принялось с приятным облегчением под утро. Сережа стреляет, высунувшись в проход, и звуки выстрелов звучат действительно отрезвляюще. Охраны в здании — человек пять или шесть, а вы пока сняли только одного. Арсений бегает по коридорам, ища сейф, и ты еще не слышал, чтобы он хоть раз выстрелил, в то время как Матвиенко уже успел проебать ствол и потратить с десяток пуль с твоего. Твоя работа была максимально простой: камеры у входа, проверка или снятие сигнализации и все остальные методы, которые благополучно не позволят им вызвать подкрепление и сообщить об опасности. Из оставшихся средств связи у них — только рации, действующие в радиусе семи — десяти километров, а этого все еще мало, чтобы связаться с кем-то из города. Телефоны брать было запрещено. Пока ты разбирался с единственным компьютером, Серый успел застрелить одного охранника. А сейчас, кажется, снимает второго. Ты понимаешь это по проскочившей довольной усмешке — и сам предательски выдыхаешь от облегчения. Это все внушает нихуевую толику уверенности, но ты по-прежнему считаешь, что оставлять Арсения — человека, который единственный из вас сможет взломать сейф — одного, все еще очень тупо и непродуманно. И лучше бы вам не разделяться — но тебя мало кто слушает на самом деле. Сережа высовывается, стреляет, а потом ты проебываешь момент, когда он оказывается в другой комнате, и ты теряешь его из виду. Чувствуешь себя — как брошенный у кассы ребенок. Ты даже идешь за ним следом — точнее, пытаешься, а потом тебе в ебало чуть не прилетает пару пуль — и ты на чистом страхе, встрепенувшись и охуев, отступаешь назад. — Ебланище! — орет Сережа, и ты, чудом удерживаясь на трясущихся ногах, прислоняешься к стене. Только что все могло бы закончиться. И у тебя нихуя не пролетело перед глазами, но сейчас ты думаешь об Арсе, который на пару секунд показался в дверном проеме с минут пять назад, улыбнулся тебе и ушел. Пронесло, черт возьми. Эта сучка-жизнь тебя щадит. Ты шумно выдыхаешь, слушая, как стреляет Серый. Он перебегает к столу почти в угол комнаты, делает один выстрел, а потом возвращается к тебе. — Минус два, — говорит, улыбаясь. — Хороший улов, — неуверенно шутишь, все еще не отходя от стенки. — У тебя сегодня рыбный день. — А у тебя мог бы быть последний, — почти без раздражения бросает Матвиенко. — Ты ж смотри, куда прешь, дурашка. Последний раз «дурашкой» тебя называл парень, с которым вы жестко трахались на твоей прошлой квартире. Он был старше тебя, любил, когда во время отсоса брали в рот яйца, и хрипло смеялся, когда ты бился обо что-нибудь дома. Впрочем, «дурашка» от Матвиенко звучит так, будто он только что назвал тебя «тупорылым долбоебом» — он бы вполне мог выстрелить тебе в печень после этого прозвища, потому что ты просто его бесишь. — Арс до сих пор по коридорам бегает? — спрашиваешь, пытаясь отвлечься, пока Сережа прислоняется к стене и громко вздыхает. — Вся охрана на нашей стороне, с его свободно, — говорит Матвиенко, и ты получаешь ответ именно на тот вопрос, который не задал. Ты благодарно улыбаешься Серому, а ему глубоко похуй, но он говорит: — Поверь, с тем, как ты суешься под пули, тебе стоит волноваться за свою шкурку больше, чем за его. Серый треплет тебя по волосам, и его рука ощущается как-то по-хорошему непривычно, тяжеловато и совсем без нежности. У Арсения похожие прикосновения: он нежничает только во время секса и просто какого-то отдаленно ласкового, сближающего вас разговора, а в обычной жизни он примерно так же ебашит тебе со всей дури по плечам, отбивает быструю дробь ладонями по спине и дает подзатыльник — тоже, блять, сильно. Серега улыбается, опуская глаза. Говорит: — Надо в следующий коридор перейти. Ты киваешь. На самом деле, планировка у здания отвратительная, плюс какие-то стены вообще снесли, поменяв всё не в лучшую сторону. Сейчас вам нужно пройти в комнату впереди, а потом она разделится еще на две, у одной будет колонна посередине, закрывающая обзор на часть помещения, вторая — просто тупик. Серый говорит, что если вы загоните туда кого-то — он будет отбиваться до последнего. — Как зверь, — скалится Матвиенко. — На таран пойдет, потому что сзади стена, и ему нечего терять. На самом деле, ощущение смерти как ничто другое толкает к действиям. Ты пожимаешь плечами, переходя в комнату. Держишься около стены и пытаешься не думать о разговоре, сосредоточившись на опасности. — Ну, не у всех, — продолжает Сережа. — Ты бы стоял глазами хлопал. Ты легонько толкаешь его под ребра и смотришь на подрагивающие от смеха плечи. Скотина. — Комната налево, с правой стороны, — уже шепотом говорит Матвиенко, и ты всматриваешься туда, щурясь. Сережа направляет пистолет вперед. Вытягивает руки. Чуть сгибает в локтях, держит расслабленно и легко, медленно опуская палец на спусковой крючок. Ты вспоминаешь, как Арсений учил тебя этому, и будто чувствуешь тяжесть настоящего оружия в руках. Словно его держишь ты, а не Серый. Мотаешь головой, прогоняя наваждение. Спрашиваешь: — Где? — Не на проход смотри, — цыкает Сережа. Он говорит шепотом, но тебе все равно кажется, что громко. — Слушай. И вон пыль строительная периодически летает, когда он шевелится. Это здание до сих пор продолжают отделывать, и та комната действительно вся в строительной стружке, с пыльным полом и неровным следом от подошвы, который бывает, когда бежишь и чуть ли не поскальзываешься, оставляя след из широкой полосы на земле. Ты киваешь, а Сережа говорит: — Стенка-то из фанеры. Пробьем как нехуй. Хочешь попробовать? Ты не веришь, а он протягивает тебе пистолет — так легко, будто предлагает взять чипсы из пачки. Ты отстраняешься, смотря на него расширенными глазами, а он делает вид, что все в порядке. — Попробуй, хули. — Сейчас не время, чтобы играться, Сереж, — говоришь тихим и севшим голосом, сбивая не так давно выровнявшееся дыхание. — Это последний, — снова начинает Матвиенко. — Давай, ну чего ты стоишь? Он вечно ждать не будет. На самом деле, ты не ебешь, почему он не отстреливается. Потому что оставшаяся охрана знала, где вы. Скорее всего, мужик либо пустой, либо понимает, что он в полной заднице. А еще — может, он уже вообще съебался, пока вы тут пиздите ни о чем. — Держи. Курок взведен. Матвиенко мудацки протягивает тебе пистолет, и ты шарахаешься от него, сжимая пальцами лямку от рюкзака. — Что, кулаками махаться тебе привычней? Конечно, он знал. Было бы глупо предполагать, что Арсений не расскажет. — Ты его даже не увидишь, Антох, — скотина не отступает, все еще держа пистолет на протянутой ладони. — Давай же. Он подходит совсем близко и, блять, он такой мелкий. Еле достает тебе до плеча — даже в глаза не смотрит, потому что шея затечет. Матвиенко спокойно отцепляет твои дрожащие пальцы, вкладывая в них пистолет. Тебе стремно и ты ненавидишь его одновременно. Хочется стереть эту блядскую улыбочку с этого кривого ебала. Как ебаный Арсений его терпит, ты не представляешь. Но пальцы неосознанно, больше рефлекторно, сжимают пистолет, и Сережа делает одну вещь, за которую ты планируешь ненавидеть его примерно всю оставшуюся жизнь. Он толкает тебя — прямо в пролет, так, чтобы ты оказался на виду, чтобы не осталось шансов, чтобы пришлось только защищаться, нападать — как зверю, загнанному в тупик. И ты не хочешь — Господи, как ты этого не хочешь — но своя шкура блестит чистотой и отсутствием на ней лишних дыр, и ты бы предпочел, чтобы так и осталось. А еще рефлексы работают отменно, но совсем не работает голова, и ты в чистой панике стреляешь один раз в стену, даже не прицеливаясь, но пробивая ее насквозь. Вздрагиваешь всем телом, ловя крупную дрожь, но не опуская пистолет. Руки напряжены до предела, неправильно вытянуты, а палец все еще на спусковом крючке, и ты ошарашено всматриваешься в проход, не понимая, почему ничего не происходит. Оглушенный, ты еле замечаешь подскочившего к тебе Матвиенко. Ублюдок по-прежнему улыбается и хлопает тебя по плечу. — Умничка! Вот, а ты говорил! Красавчик! Он приобнимает тебя за плечи, забирает из рук пистолет и перезаряжает его — а потом делает шаг назад и все-таки смотрит тебе в глаза. — Там не было никого, расслабься, — говорит Матвиенко, усмехаясь. — Он ушел еще вначале, как я пиздеть стал. — Так ты… Ты не ебешь, что хочешь ему сказать, а сердце глухо бьется где-то внутри и дышится через раз. — Ты думаешь, я бы толкнул тебя в проход, будь он там? Ты охуел, солнце? И уходит, будто ничего не случилось. Тебе хочется расплакаться. Вот прямо здесь, сесть на пол и разреветься пятилетним пацаном, размазывая сопли по лицу. Хорошо так разреветься, в голос, навзрыд. Чтобы отпустил сжимающий легкие страх. Ан нет, что-то внутри тебя, взращенное с возрастом, смеется, поднимается, хорохорится, отряхиваясь от пыли — и скалится кривой улыбкой, смотря в глаза. Жажда. Вот это вот разъедающее инстинкт самосохранения чувство, сжирающее мораль, подрезающее столпы твоих принципов — ты принимаешь это черную, мутную часть себя, и кормишь ее, а она взамен делится успокоением. Ты идешь вслед за Сережей. Твой внутренний голос повторяет тебе, что ничего не случилось. Ты никого не убил. Матвиенко двигается вдоль стен, сосредоточенно-напряженный, готовый к броску. Шаг — пролет — выставленный ствол — вздох — и плечо на другом косяке. Он такой охуенный, слаженный, он настолько в ладах со своим телом, со своим дыханием и мыслями в башке — ты завидуешь Сереге еще и поэтому: он не паникует, не мешкает, не думает — он знает, что делать. Он не мечется от своих страхов к желаниям — он делает то, что нужно, и никаких противоречий нет у него в башке. Он выбирает сторону и врастает своими уверенными ногами в ее землю. А ты лишь пытаешься совладать с дыханием. Три на пять — а потом послать нахуй это упражнение. — Где он? — спрашиваешь, не до конца решив для себя, имеешь ты в виду Арса или оставшегося охранника. — Да я откуда знаю, съебался куда-то. Голос Сережи почти раздраженный, но он шумно выдыхает и как бы берет себя в руки, пока ты не можешь. — А Арс где? Может, к нему? — Скоро пойдем к твоему ненаглядному, боже, — Серый резко входит в еще одну комнату, бегло осматривает ее и выдыхает. — Щас здесь все зачистим и пойдем. — Ну и где он, блять? — Завали лицо, Антош. Ты фыркаешь, но рот закрываешь. Серый выходит в коридор, ты на несколько секунд застываешь, оглядывая комнату и пытаясь что-то найти. Здесь практически ничего — лишь стремный железный стол, как в морге, пару стульев, диван и белые стены. Ты нагоняешь Серого в коридоре, разом проебав всю осмотрительность. Вспоминаешь о ней, только напоровшись на злой взгляд Матвиенко. Сережа громко вздыхает, заходя в последнюю перед выходом комнату. Там — никого, и он недовольно цыкает, снова выходя в коридор. А потом выкрикивает: — Арс! Один где-то здесь, мы потеряли! Ответом ему служит молчание, и Серый недовольно передергивает плечами, направившись туда, откуда вы пришли. — Пойдем твоего ебыря искать. — И твоего друга, — не удерживаешься, не позволяя стебаться над твоей привязанностью. И если раньше ты краснел смущенной отличницей, то теперь лишь сглатываешь урчащий ком удовольствия от того, что вы с Серым примерно в равных условиях. — Сам бы его пристрелил, так бесит порой, — говорит Сережа, и ты улыбаешься — широко и довольно. — Вот научусь сейфаки ломать — придушу. Ты качаешь головой, и Матвиенко только дружелюбно растягивает губы в улыбке, продолжая ровным, уверенным шагом идти вперед, пока ты послушно следуешь за ним — как псинка на поводке, ей богу. А потом вы слышите несколько выстрелов подряд. Ты дергаешься, а Серый подрывается, передергивает затвор и взводит курок. Он идет, прижимаясь к стенам, и ты точно так же следуешь за ним, пока перестрелка продолжается. Вы идете заученными уже коридорами, через проходные комнаты, ты сжимаешь вспотевшие ладони и стараешься не думать ни о чем плохом. А потом ты замечаешь труп возле входа в комнату с некрасивой лужей крови, разливающейся вокруг. Освещение хорошее: ты видишь неестественно вывернутые ноги, выпавший из рук пистолет, темную одежду, чувствуешь запах дерьма и крови, и цепляешься взглядом за светлые — примерно как у тебя — волосы — и, блять, выдыхаешь. Не Арс. Сережа безразлично проходит мимо, ты отрываешь свои ошеломленные глаза от трупа только когда раздается вторая серия выстрелов совсем недалеко от вас. Матвиенко дергает тебя за руку так сильно, что она хрустит, и ты еле слышишь этот хруст среди свиста пуль, каждый из которых такой громкий, будто звучит у тебя под ухом. Сережа прижимает тебя к стене, давит на плечи, заставляя оставаться на месте, и ты послушно прирастаешь спиной к нихуевой такой опоре, с тихим шипением выдыхая набранный воздух. Не сегодня. Тебя пристрелят когда-нибудь с твоим умением ввязываться во всякую херню, но, пожалуй, не сегодня. Матвиенко, хвостатый ублюдок, бросает тебя почти сразу же, как ты прижимаешься к стене, и осторожно уходит в соседнюю комнату. Ты видишь его ногу и часть спины, а потом это все пропадает, и твоему взгляду больше не за что цепляться — зато слух охуительным образом улавливает теперь три пистолета — и все вместе, и всё смешивается во что-то страшное и непонятное — а ты стоишь, прислонившись к стенке, совсем один. Потом всё смолкает. Молчание не продолжается долго, ты слышишь звук падающего тела — и этот звук ты уже узнаешь из тысячи других, ты, блять, уверен — и сразу начинается шевеление, молчание с грохотом разбивается. Ты улавливаешь звуки передернутого затвора, шаркающие шаги Матвиенко, смешок Арса, липучку на подсумке, вынутый магазин, снова передернутый затвор, голос: — Двое, дебил! — Арсений. — Вы не сняли двоих. А еще ты ствол проебал, недоумок. Ты выдыхаешь, отрываясь от стены и на нетвердых ногах идя к ним. Ощущение, что все закончилось, приносит странное, почти физическое облегчение, и сердце быстро возвращается в привычный ритм, и когда ты доходишь до них — даже труп посреди комнаты не выглядит страшно — потому что оба улыбаются облегченно, у Арсения вспотевшее лицо и мокрые волосы, прилипшие ко лбу, он в порядке, но слегонца так уставший — выглядит, будто его только что охуительно оттрахали, только коленки не дрожат — — Антон. — И голос хриплый, порнушный, ему бы сейчас занять этот рот твоим членом, а тебе свои мысли чем-нибудь другим. Но ты улыбаешься криво-косо-по-дебильному, и ничего ему не говоришь. Он расслабленно осматривается вокруг и сейф замечает буквально на долю секунды раньше, чем ты. — Родненький, — мягко говорит Арс. — Старье. Подходит к страшненькому кубу с панелью посередине и любовно оглаживает стальные бока, улыбаясь. Ты его в этот момент слабости практически ненавидишь, но — не отрываешь взгляд. Сережа куда-то сваливает, а ты никуда не уходишь, наблюдая за спокойными движениями Арса. Он на своей волне, будто погруженный в транс, работает с чуть прикрытыми глазами и мурлычет что-то себе под нос. — Лондонский мост падает, да? — спрашиваешь тихо-тихо, и, блять, он вздрагивает. Замирает, напряженный всем телом, а потом улыбается, сощурив глаза. — Falling down, falling down, — пропевает шепотом. — Уже выучил? — Я разобрал среди твоего мычания только это, — подходишь ближе, садясь на корточки рядом с ним. — Ну и про курящего мужика что-то. — Дети такое поют, — тихо говорит Арс. — Английская песенка для детских передач. — Не знал, что ты такое смотришь. — Петь ее — лучше, чем дышать под счет. — У каждого свои методы, — ты проводишь по голове Арса, сжимая в кулак его волосы на макушке — не сильно, даже почти ласково. — Там труп в коридоре лежал. — Здесь тоже, если ты не заметил. — Я думал, что это ты. Тебе самое время пережать собственную глотку, чтобы из нее не вырывались такие слова — с очевидным подтекстом, который Арсений начисто игнорирует. — Светлые волосы у того, — говорит тихо. Вот же ж — помнит. Он касается пальцами твоей руки, ненавязчиво убирая со своей головы. Твоя ладонь падает ему на плечо. Арсений облизывает губы, хмурясь. Ты смотришь на него вблизи и видишь каждую морщинку на лице. — Не надо за меня бояться, — так же тихо говорит Арс. — От этого никому не легче — отвлекает. А теперь иди, не мешай, пожалуйста. Он достает фонендоскоп из рюкзака, тетрадку, ручку, снова оглаживает сейф пальцами и на пробу вводит на панели четыре единицы — пиликает отказ, Арс, совсем не расстроившись, пожимает плечами. Ты поднимаешься — резко, быстро, как от ошпаренного. И сразу натыкаешься взглядом на Серого: он тактично молчит, с интересом рассматривая тебя. Качает головой и вздыхает бесшумно, но показушно. Ты бездумно выходишь в ту комнату, откуда только вернулся Серый, и не находишь себе занятие лучше, чем тупо расхаживать вдоль стен, меряя шагами помещение. Матвиенко вырастает рядом совсем неожиданно и ты честно вздрагиваешь, когда он оказывается в паре десятков сантиметров от тебя. Смотришь ему в глаза. Он — в твои, таким блядским отвратительным взглядом, что у тебя кулаки чешутся размазать его легкую улыбочку по лицу. — А ради него — сможешь? — спрашивает шепотом, доверчиво приблизившись к тебе. Ты почти что отшатываешься, но остатки самообладания заставляют таки остаться на месте и не отвести глаза. То, что ты не сливаешься, Сережу только раззадоривает. Он улыбается шире и достает с кобуры пистолет, направляя на Арса. Того идеально видно с середины комнаты: отвернутый к вам спиной, вскрывающий свой ебаный сейф — он, блять, беззащитен, а у тебя холодок по спине. Мудак. Какой же все-таки Матвиенко мудак. — Ну чего ты застыл? — ласково интересуется и, покашляв, снимает ствол с предохранителя. Взводит курок. Кашляет он специально, чтобы Арсений не услышал этих звуков. Ты хочешь вцепиться Серому в глотку и разорвать ее. — Дашь мне выстрелить? Он смотрит на Арса еще раз, прикрывая один глаз, прицеливаясь. — Можно в сердце. Или в печень. Или в голову, например, — застывает, облизывая губы. — Но в сердце как-то драматичней. Говорит: — У тебя Макаров за поясом. Воспользуйся, что ли. Провоцирует. Мозгами ты охуительно понимаешь, что Матвиенко и царапины на Арсе не оставит, он любит его охренеть как сильно, и это настолько очевидно — но, блять, ты не можешь, у тебя сопливо перехватывает дыхание и ком в горле, когда на Арса направлено безразличное дуло пистолета. Ты отходишь в сторону, качая головой, делаешь еще несколько бездумных шагов, сжимая кулаки и моргая часто-часто. Ты правда хочешь прибить Серого, исколошматить его морду в кровь, сломать нос, челюсть и выбить пару зубов. Хочешь, чтобы он отхаркивался кровью лежа прямо у твоих ног. Ты останавливаешься, и Матвиенко улыбается немного расстроенно и медленно качает головой. — Собой закрыл, придурок, — говорит тихо и кивает как-то понимающе. Опускает пистолет, и холодная пропасть дула перестает угрожающе всматриваться в твое лицо. — Мило. А еще бесполезно. Сережа отходит, убирая ствол в кобуру и снова печально вздыхая. Смотрит на тебя, задрав голову. — Если мне очень нужно убить Арсения, а на пути у меня становишься ты, — говорит Серый, — то я просто стреляю два раза вместо одного. Здесь такие законы, Антон. Ты никогда не защитишь его, если будешь выпрыгивать перед стреляющим. Ну, максимум один раз, — Матвиенко усмехается. — Теперь понимаешь, зачем мы даем тебе пистолет на каждом деле? Потому что ты с нами. И нам нужна твоя защита. Когда кто-то из нас будет не в состоянии, не успеет, не сможет, проебется — мы рассчитываем на тебя. Он рассчитывает на тебя. — В пизду, — ты резко качаешь головой, отходя в сторону и прислоняясь спиной к стене. — Пошло оно всё… Рассчитывают они, как же. Хуево рассчитывают, значит, потому что ты-то, блять, предатель, пославший всё их доверие нахуй как раз с первого дня вступления в Круг. И каждый раз, работая с ними, ты пляшешь на костях их выстроившихся отношений. Нервный смешок Сережа замечает, но ничего не говорит. Ты закрываешь лицо руками. Чувство такое, будто подкатывает истерика, касаясь своими прохладными пальцами горла. Серый хлопает тебя по плечу, и ты абсолютно не обращаешь на это внимания. Дальше — только молчание и тишина. Арсений возится с сейфом долго, около двух часов, и ты прислоняешься к стене, усевшись прямо на пол. Почти успеваешь заснуть, но все время копошится где-то неприятная мысль о трупах в соседней комнате, и сон не идет. Страшнее всего выглядят судороги: кажется, будто человек вот-вот поднимется. И выходные отверстия даже от мелкокалиберного. Сантиметров пять воронка в теле, края рваные, мясо по бокам — выглядит стремно до пизды, слепые в этом плане поприятней. А еще выстрелы в голову. Наверное, к этому ты не привыкнешь никогда: вот эти аккуратные точки на лбу, как в фильмах — хуйня полная. Разможженные бошки, мозги на полу и стене, когда стреляют с автоматов — все разлетается, брызгает, от человека остается сплошное месиво. Стреляют не в лоб — просто в голову, в лицо, ты помнишь, как трясло еще полчаса, когда болтающаяся челюсть заливала кровью чужую грудь. — Здесь накладные только, — говорит Арсений. — Спортивный инвентарь они возят, ага. Ты слышишь его шаги и отнимаешь руки от лица, промаргиваясь. Он на тебя не смотрит. Сережа протягивает ладонь и Арс вкладывает в нее небольшую стопку бумаг. — Столько шума из нихуя… — задумчиво говорит Матвиенко, пробегаясь глазами по строчкам, — походу, здание-то реально для отвода. — Оно рабочее, — качает головой Арс. — Я нашел пару-тройку килограмм хмурого, пока носился тут. — Значит, должна быть еще одна точка. — С которой он благополучно все заберет, потому что мы разъебали это, — зло говорит Арс. — Или Дима проебался, и он реально по мелочи торгует, а не на схроне. Поэтому органы его задницу и прикрывают — нет нормальной наживы. В пизду. Давай просто передадим это заказчику и закроем дело. — Чтобы он отправил нас на следующее, — Серый отстраненно усмехается, смотря себе под ноги. Пальцами он сжимает бумаги, и они мнутся посередине. — Погодь. Антон, ты же компьютер заблокировал там не безвозвратно, я надеюсь? Ты отрицательно качаешь головой и Серый смотрит на тебя осмысленней, улыбаясь непонятно чему. — Проверь, может, в нем будет инфа по другим точкам. Связь же должна быть. — Матвиенко, ублюдок, ты лучший нахуй, — Арсений одобрительно машет башкой, хлопая того по спине. Ты смотришь на это всё потерянными глазами, пытаясь вернуть себе хоть немного самообладания. Здесь никто не собирается с тобой возиться: только что тебя полностью выбили из колеи, а теперь, не дождавшись, пока ты утрешь сопли, гонят работать, и ты абсолютно точно уверен, что им глубоко поебать на твое моральное состояние. Вы проходите мимо трупов, и ты отводишь глаза в сторону. А потом, поддавшись какому-то истеричному, волной поднимающемуся от живота веселью, спрашиваешь: — А че вы с трупами делаете, кстати? Арсений усмехается, проходя мимо и зачем-то пнув ногу мертвого парня носком кроссовка. Ты снова смотришь на стены. — Дима с этим разбирается, — говорит Арс. — И вы даже не в курсе? — Кого-то закапывают, кого-то сжигают. Есть… связи. И есть несколько мест за городом. Земля принадлежит очень проверенным людям, на нее хер кто сунется, ну и там уже приличное такое кладбище. Иногда мы сами возим в лес, ты помнишь. Кого-то целыми, кого-то по частям, если днем вывезти надо. — Ясно. Пиздец. Сережа усмехается, обгоняя тебя, Арсений лишь безразлично пожимает плечами. У него это в порядке вещей. Вы возвращаетесь к компьютеру, минуя еще пару-тройку трупов, и под конец ты борешься с чувством тошноты. Дышишь глубоко и стараешься смотреть по сторонам, монотонно посылая все в пизду, тихо ненавидишь себя и окружающие стены, запах только закончившейся перестрелки — ты не ебешь, действительно ли такой запах существует или ты его придумал и внушил себе его существование, но ты бы сказал, что это какое-то выносящее мозги амбре из крови, животного желания выжить и страха. Компьютер оказывается кладезем нефильтрованной информации. Реклама, спам, сообщения, смысла которых ты не понимаешь, некоторые — с координатами, и Серый чертыхается, говоря: — Клиенты. Дохуя. — Что делаем? — спрашиваешь, поднимая на него глаза. Тебе хочется покурить. — Копируй все. — Их здесь с сотню, Серый. — Потом посмотрим, что из этого может подходить под нужное помещение. Клиенты эт не то, нужна связь с верхом, с изначальными поставщиками. Или другие схроны. — Блять, Серый, — подает голос Арсений. — С чего ты вообще взял, что есть какое-то нужное нам помещение? Это даже не часть заказа, нам бы по-хорошему уже нужно уйти, а мы играем в найди то, не знаю что. — Мы можем хоть на несколько тыщ баксов поспорить, что наш многоуважаемый заказчик не удовлетворится найденными бумажками, — Серый охуеть как злится, и ты это прекрасно чувствуешь. И ты голову на отсечение дашь, что злится он на себя, на ситуацию, на собственное неведение — не на Арса, Арс лишь озвучивает то, о чем думаете вы все. — Арсений, я не знаю, что ему надо. Я, блять, не ебу нахуй. Но давай мы просто возьмем то, что есть, на всякий случай. На всякий случай, Попов, потому что я вообще не догоняю, что делать. Ты даже слышишь в его голосе злое, покалывающее гортань отчаяние. Не беси тебя Матвиенко так сильно, его было бы даже немного жаль. Ты копируешь все, что есть. Проверяешь компьютер еще раз, просматривая сохраненные файлы и не находя ничего важного. — Мы сейчас к Ире, — тихо говорит Арсений. — Ты с нами? — Там будет заказчик? — спрашиваешь, не отрываясь от монитора. — Ты вообще Диму не слушал? — усмехается Арс. — Там будет человек от заказчика и Ира. — А что она там делает? — Как бы сказать… роет с другой стороны. — М? — Она работает с одним из них, — терпеливо поясняет Сережа. — Кто-то типа главного бухгалтера парня, чье здание мы только что накрыли. Если получится, узнает о его планах и составит приятную компанию на вечер. Если нет — я не знаю, что будет. Переспит с ним и попробует в следующий раз. Ты морщишься и смотришь на Арса. Он никак не реагирует, но губы сжаты. Ты не рассматриваешь его дальше, отворачиваясь к монитору и в последний раз пробегаясь глазами по пришедшим сообщениям. — Блять, кто-то хоть примерно представляет, какие документы мы ищем?! — взрывается Арсений, ударяя кулаком в стену. Ты вздрагиваешь, Сережа только устало опускает голову. — Он даже не знает, они в электронном варианте или в реальном! Сука. Блядство. — Успокойся, — твердо говорит Серый. — Он платит нам за то, чтобы мы принесли к его ногам всё, что найдем. — Если я принесу ему голову его визави, нормально? — зло спрашивает Арс. — Хер ты до него доберешься. — Сомневаешься. — Знаю. Ты не настолько профессионален. Арсений молча показывает средний палец. Ты встаешь из-за компьютера. В молчании выходите на улицу. Машину вы бросили за километр до здания и потом шли пешком. Ты наконец достаешь сигареты, всматриваясь в раскинувшийся вокруг пейзаж. Голые несчастные деревья, подмерзшая грязь и вяло светящее из-за облаков солнце. — Симпатично, — говорит Арсений, равняясь с тобой. — Уныло что пиздец, — откликаешься ты, не разделяя его энтузиазма. — Я про твое лицо. Качаешь головой, вяло усмехаясь. После любого дела в тело Арсения змеей прокрадывается веселая взвинченная бодрость, радостное чувство, клокочущее в груди — он охуенный, он выиграл, он сделал этих ублюдков. Тебе нравится смотреть на него такого: глаза его блядские горят и губы не привычно-бледные, а алые-алые, искусанные от возбужденного азарта. Блядский он. Блядская сука, шлюховатая, сексуальная, уверенная в том, что охуенность за ней. Ты его хочешь — ты готов пускать на него слюни охренеть как долго, ты ненавидишь свои узкие штаны, потому что у тебя почти встал, и так неудобно. Ты куришь, представляя вместо сигареты его член во рту. Ты бы трахнул его прямо здесь, правда, но у вас еще куча дел, к тому же над тобой висит нехилое предательство. И если уж быть совсем циничным, ты думаешь о том, как бы трахнуть его до того, как Арсения отправят в тюрьму. У вас не так много времени, а твое либидо требует что пиздец. Ты хочешь насадить его на свой член и смотреть, как он прогибается, касаться его потного горячего тела и слушать стоны-вздохи-крики-свое-имя, ты хочешь закрыться с ним в собственной квартире и трахаться, пока тебе не надоест и пока за ним не придут. Ты затягиваешься, замедляя шаг. Глаза щиплет. От попавшего дыма, наверное. Арсений идет вперед, и ты смотришь в его спину, на тонкую полоску кожи от волос до воротника куртки, она белеет, и ты хочешь касаться ее губами. Ты бы вытрахал из него всю дурь, он бы умолял тебя остановиться, ты бы заставил его забыть все прошлые победы, ты бы сломал ему руки, чтобы он больше не смог работать, запер бы его в квартире и не выпускал, ты бы, ты бы… сука… Ты моргаешь, пытаясь вздохнуть. Получается жалкий полувсхлип, и ты ненавидишь себя за это. Арсений идет впереди, у него пистолет в кобуре — ты смотришь ему в спину и, блять, ты бы пристрелил его, честно, чтобы он не мучился в тюрьме, ты не выносишь даже мысли о том, что его посадят — или убьют, потому что он хер кому сдастся, он же, блять, сам под пули ляжет, ты ненавидишь свою жизнь и этот день, и каждый ебаный день с того момента, как увидел Арсения в первый раз. Ты бы не смотрел беспомощной псиной ему в затылок, зная, что придется перегрызть ему глотку, когда он от тебя этого не ожидает. Ты бы его убил, правда. Выстрелил бы в спину, вот прямо сейчас, пока он ничего не подозревает, между лопаток или куда там надо — нажать на спусковой крючок, дернуться от отдачи и смотреть, как его тело мешком падает на землю. Ты бы сказал, что делаешь ему одолжение. А потом бы лег подыхать вместе с ним. Арсений оборачивается, не сбившись с шага, и смотрит на тебя. И с шага сбиваешься ты, чуть не споткнувшись, остановившись, опешив. Он улыбается — открыто и радостно, искренне, тебе. Смотрит так, как обычно смотрит на Серого или Иру, и у тебя руки дрожат. Ты чувствуешь. Ты не хочешь. Господи-боже, как ты не хочешь… — Шасти. И — отворачивается, продолжая идти. Ты знаешь, что он до сих пор улыбается, ты не выносишь, бросаешь свою ебаную сигарету, трешь глаза, давишь, жмуришься, чувствуя, как накатывает. Как невыносимо, блять, бьется сердце, как все сжимается до одного-единственного вздоха, который никак не получается из себя выпихнуть, как хуево, как поразительно хуево… Как же ты его любишь. Как же охуительно сильно ты его любишь. Притон оказывается вполне нормальной квартирой, впечатление портят разве что красующиеся на полу под столом пустые бутылки и не слишком сильный, но очевидный кисловатый запах. Ира выглядит шикарно, и к тебе под горло мягко подкатывается тупое чувство стыда оттого, что вынужден смотреть на Кузнецову здесь, в этой средней квартирке, все прелести которой меркнут, превращаясь во второсортное дерьмо по сравнению с Ирой. Ей плевать, потому что она первым делом вешается на Сережу, и тот обнимает ее, целуя куда-то в скрытую волосами шею. — Охуеть, красавица, как же я скучал! — Он целует ее снова, она по-детски жмурится, хихикает так умилительно и нежно, что у тебя екает сердце. Сережа смотрит на нее еще несколько секунд и снова обнимает. — Ебаный в рот, моя хорошая, девочка моя… Ты столько пропадала! Она прячет улыбку у него на груди. Арсений улыбается, стоя совсем рядом с тобой, Ира все не отлипает от Серого, и ты каждый раз болезненно сглатываешь, видя, как они все друг к другу относятся. Как пытаются строить из себя заносчивых жестоких уебков — а потом Сережа, который вспорол бы глотку любому, просто не так посмотревшему в его сторону, целует Кузнецову в висок и говорит — блять, говорит, именно что признает вслух — что скучал. Ира обнимает Арсения и тебя, целуя вас в щеку. Ты чувствуешь блеск для губ, он остается липким следом на коже, пока Сережа спрашивает: — Ну как у тебя? — Ничего, абсолютно, — Ира качает головой. — Пару встреч, о которых мы и так знали. Нашла ежедневник, пофоткала, но там ничего такого. — Ты уже сдала работу? — интересуется Арс. — Да, идите, он на кухне. Уходит Сережа. Ира жестом предлагает пройти в соседнюю комнату, и там ты сразу выхватываешь взглядом развалившегося на кровати мужчину. Голый живот из-под задравшейся футболки и короткие синие шорты на широко раздвинутых ногах. И — блять, охуеть — перетянутая жгутом рука. — Ммм, вспоминаю молодость, — тянет Арсений, наклоняясь над мужчиной и заглядывая тому в лицо. — Он на хмуром, — небрежно бросает Ира, аккуратно опускаясь на небольшой диван у стены. — А еще у него ВИЧ, поэтому осторожней со шприцом у твоей ноги. Арс прикладывает руку ко рту мужчины и кивает чему-то своему. — Откачивать не надо? — спрашивает он. — Не-а, все норм. — Хорошо. Хватит с меня на сегодня трупов. — Обещаю, что этого возьму на себя. Арсений отходит, становясь в центр комнаты. — Давно вы знакомы? — спрашивает небрежно. — Пару лет. Он с травки начинал, мы тогда вместе зависали. — Ты о нем не рассказывала. Арсений садится рядом с ней на диван, а ты истуканом стоишь в пролете, не находя себе места. — Когда я только в Круг вступила, мы познакомились, — говорит Кузнецова, осторожно заправляя прядь волос за ухо. — Нужен был кто-то, кому плевать на то, что я делаю. — Подожди-и-и, — Арсений легонько обхватывает ее за плечи, и тебе от такого его жеста хочется сглотнуть горечь на корне языка, — ты же какому-то нарку деньги еще копила. — Ему, — кивает Ира. — Он тогда еще на мете сидел. Арсений улыбается как-то мягко и понимающе. Потом говорит: — Дима передумал. Ира долго смотрит на него и ничего не отвечает. Синяки у нее уже давно сошли, но тебе все равно кажется, будто на ее лице должен быть отпечаток случившегося. — Рад тебя видеть. Такой интонации ты у Арса еще не слышал. Тебя въебывает чем-то мягким и урчащим, интимно-нежным, доверительным. Он не словами, а как-то всем телом, всем своим существом показывает, как она ему дорога. У тебя подкашиваются колени от такого голоса. И снова — Арсений говорит это не тебе. Арс притягивает ее к себе, коротко поцеловав в губы. Первое твое желание — развернуться и уйти, но ты застываешь на месте и громко выдыхаешь, охренев. — Пиздец, Арс. Это все, что тебе удается сказать. И только когда Арсений смотрит на тебя, ты разжимаешь сжатые до этого кулаки. Он качает головой, и его взгляд немного заебанный. — Даже не думай, — говорит Арсений, нахмурившись. Его руки все еще обхватывают лицо Кузнецовой, будто он сейчас продолжит. — Ну че за хуйня, Тох. Ты уходишь в коридор. Долбанутый. Еблан просто. Пиздец. Арсений не догоняет. Ты слышишь, как они продолжают разговаривать. Тебе хочется хорошенько так въебать Арсу, но ты взрослый мальчик, которому ничего не обещали, поэтому нечего устраивать драмы, закатывать скандалы и сетовать на уязвленное достоинство — ты молча затыкаешь ротик и слоняешься туда-сюда по коридору, не зная, куда еще пойти. Тебе до сих пор не заплатили, и это единственная причина, по которой ты еще не ушел отсюда. Сережа выходит с кухни так резко, что ты чуть не подскакиваешь. — Че ты в комнату не идешь? — спрашивает, почесывая бороду и даже не смотря на тебя. За ним выходит мужчина, заинтересованно осматривая тебя с головы до ног, будто ты выставленный на всеобщее обозрение экспонат невиданной странности — тебя раздражает до жути, и пока Матвиенко уходит в комнату к Арсу, Ире и полудохлому нарку, мужчина протягивает тебе руку. Ты смотришь на нее несколько неловких секунд, прежде чем пожать. У него светлые короткие волосы, тонкие губы и карие глаза. Лицо все вытянутое, но непримечательное, а рукопожатие — сухое и жесткое. — Антон. Он говорит это, чуть улыбается тебе и уходит, и ты в душе не ебешь, назвал он твое имя или просто представился сам. Все забывается, когда Сережа снова появляется в коридоре напротив, сильно ударив по спине ладонью и в противовес совсем как-то по-ебанутому ласково взглянув на тебя. Ты не ебешь, чем вызвал такой его взгляд, и тебе немного не по себе. Это же Матвиенко. Ему больше идет бить ебала, а не смотреть с какой-то братской нежностью, будто сейчас обнимет своими маленькими ручками и прижмется бородой к плечу. — Ну ты чего… — говорит, улыбаясь, сверкая зубами. — Еблан твой Арс, ну не воспринимай ты это всерьез, солнце. Тебя немного передергивает. Какое солнце, нахуй? — Антох, они с Ирой всегда так общались, блять, кончай это все, я себя сейчас охуеть как неудобно чувствую, а у тебя еще лицо такое потерянное, пиздец просто, — Сережа усмехается и разводит руки в стороны. — Мужик, правда, это хуйня, все в Круге знают, что вы с Арсом вместе. Никто не претендует. Ты против воли улыбаешься, до того глупо выглядит Матвиенко. Вы вместе. Вот что значит «вместе», когда ты в Круге. И это, как бы, потолок. Дальше некуда. — Я сейчас еще немного помолчу, чтобы ты снова начал меня успокаивать, — говоришь, чуть наклоняясь к лицу Матвиенко. — Ты такой милый, такой заботливый, Серег. — Ах ты скотина блядская, — Сережа усмехается, хлопая тебя по плечу. — Я ебу что ли, как вас, педиков, успокаивать. — Можешь просто отсосать. Это все хуйня на уровне пятиклассников — и ты разъебываешься с нее вместе с Серым. Напряжение отпускает, чувство опасности, растерянность, какая-то скованность — все испаряется с первой неловкой улыбкой, и становится реально полегче. Сережа приобнимает тебя за плечи. Он говорит что-то еще, что должно быть забавным, но ты не слышишь, просто отпуская себя. И, отпустив, поражаешься, потому что рядом оказывается именно Матвиенко. — Шастун, блять, такой ты ебанутый, — он скалится и треплет тебя по волосам. — Хочешь, открою секрет? — Ну-ка? — Арсений не умеет готовить, а еще он дохуя экономный, — говорит Серый и ты жалостливо улыбаешься, смотря на него. Тебе все еще немного смешно. — И он реально не трахается ни с кем, кроме тебя. Я знаю Арса пиздец как давно, и это буквально первый раз, когда он прям верный. Я сам с него хуею. — Ты считаешь, что это должно меня как-то утешить, да? — интересуешься, все еще сохраняя какое-то ебанутое веселье. — Или мне ему медальку выдать за то, что не изменяет мне, когда мы вроде как вместе? — Сучка ты, Антоха, — качает головой Матвиенко. Он все еще улыбается, и ты, наверное, ни разу не видел его улыбку так долго. — Я тут всеми силами этого придурка выгораживаю. — Не нужно, Серый, — говоришь совсем спокойно. — Спасибо. Серый сразу понимает, за что ты его благодаришь. — Иди на кухню, я сейчас остальных позову и обсудим кое-что. На кухню Арсений приходит первым, смотрит на тебя какое-то время, и ты наконец понимаешь, как за сегодняшний день тебя заебали пристальные взгляды. — Это как привычка, когда делаешь что-то неосознанно, — говорит Арсений. — Оправдываешься? — Объясняю. — Окей, Арс. — Ты мне важен. Очень. Вроде как, он говорит тебе это в первый раз. Понятно было и раньше, но чтоб вот так, словами — ну, неплохо. Он целует тебя в голову и садится на рабочую поверхность сзади твоего стула. Твоя башка между его ног, и ты мог бы откинуть ее, смотря на него вверх тормашками, но ты отвлекаешься на зашедших Иру с Серым. — Значит так, — начинает Матвиенко еще до того, как усядется. — Поговорил с человеком от заказчика. Все, что мы нарыли, херня. Он спросил про комп, кстати, я дал ему всю информацию о клиентах на флешке, он сказал, что с нее должно что-то получиться. Они знают еще о трех точках и, скорее всего, в ближайшее время нам нужно будет туда наведаться. — Их могут переместить, — говорит Ира. — Могут. Но это накладно. — Можно поговорить с Димой, — начинает Арс. — Пусть вкинет инфу о горячей сделке, копы с цепи сорвутся, ища виновного. В таком случае они не решатся перегонять товар с места на место. — Тогда нужно действовать уже вчера, — встревает Ира. — Такие бизнесы очень мобильные. Он сказал, где оставшиеся точки? — Нет, но можно через Поза найти или через компьютер. Они сами не знают. — Сереж, нам еще не дали эту работу, — напоминает Арс. — Они надеются найти что-то в базе клиентов. Но это херня. Даже припрись они в полицию со всем этим, нужен товар в несколько десятков кило, дохуя денег и блядское подтверждение состоявшихся сделок. Того, что из-за бугра эта наркота идет, а не то, что ее здесь малолеткам продают. — Северный путь? — спрашивает Арсений. — А как же. Ира вздыхает и говорит совсем безэмоционально: — Блять, и что делать. — Дать заказчику со всем разобраться, — отвечает Арс. — Это его геморрой все-таки. — Когда они отправят нас на оставшиеся точки — этот геморрой станет нашим. — А отказаться мы можем? — спрашивает Ира. — Ребят, реально. Три точки. Хотите весь Круг собирать, чтоб на каждую успеть? Наведаемся на вторую — они укрепят третью и четвертую к нашему приходу. Или уже укрепили вторую, раз перенести не смогут. Эффект неожиданности работал только сегодня. — Может, реально отказаться? — спрашивает Арсений, и ты, честно, как никогда готов его поддержать. — Поговорим с Димой, — тихо говорит Ира. — Или проголосуем, — предлагает Серый. — Голосовавший против — не идет? — усмехается Арс. — Тогда я против. — Нет, милый, побеждает бо́льшая половина. Вы молчите еще несколько секунд. Ноги Арсения по разным сторонам твоих плеч, и он чуть шевелится, задевая тебя коленом. — Ну что, по домам? — предлагает Сережа. — Так что решили? — Ира вздыхает, откидываясь на спинку стула и устало прикрывая глаза. — Дима поднимает кипиш или нет? Ты осматриваешь всех и понимаешь: никто не знает. — Нет пока, — наконец решает Серый. — Давайте не будем. Посмотрим, что дальше. Согласны? Все неопределенно пожимают плечами. — Тогда идем отсыпаться, — Сережа поднимается со стула, отодвигая его с мерзким скрипом. Вы встаете, в загруженном молчании собираясь. Арсений ждет, пока ты поднимешься, и только потом спрыгивает на пол, равняясь с тобой уже на выходе с кухни. Он слегка хмурится, и ты смотришь на него, чувствуя, как устал за сегодняшний день. — Может, потрахаемся? Вопрос ты задаешь раньше, чем действительно осознаешь, что непрочь. Арсений пожимает плечами так, что тебе почти обидно, но спрашивает, все еще смотря куда-то себе под ноги: — К тебе? — Давай, — ты киваешь, а потом чувствуешь его руку на своей заднице, и все становится немного проще. Он молчит всю дорогу до твоего дома, отвернувшись к окну. Таксист пытается завести дежурный разговор о погоде, но замолкает, когда ты отвечаешь скупо и на отъебись, а Арсений не отвечает вообще. Выйдя на улицу и потянувшись, блаженно ощутив, как хрустят кости, ты говоришь: — От того, что ты постоянно будешь думать об этом деле, оно не решится. Он смотрит на тебя так, будто ты только что его разбудил: недоуменно и почти испуганно. — Арсений, вызывает Земля, — машешь рукой перед его носом, пока он лишь раздраженно отмахивается. — Будь добр, сделай менее загруженное ебало, когда я буду тебе вставлять. И — наконец-то, блять, ты пробился — он усмехается. Спрашивает почти-весело: — Смазка, презервативы? — Ар-р-р-рсенал. Когда вы заходите к тебе домой, Арсений оглядывается с легкой привычной брезгливостью и говорит: — Шаст, ради всего святого, вызови клининг. Я даже готов с деньгами вписаться, правда. — Да здесь уже проще новую хату купить, — ты неуверенно чешешь затылок, закрывая входную дверь. Оглядываешься мельком, но ничего, что бы походило на звание «срач», не находишь. Арсений проходит дальше по коридору, сразу же исчезая в ванной. Ты его не трогаешь, дав разобраться со всем самому — лишь плетешься в комнату, сдергиваешь с кровати огромное светлое покрывало и думаешь о том, что не прочь бы сейчас просто поспать. Когда вы работаете — день тянется бесконечно долго. И потом ты понимаешь, утыкаясь носом в подушку — вот твои будни, где с утреца ты бегаешь от пуль, смотришь на валяющиеся трупы с пробитыми головами, а вечером занимаешься сексом с человеком, который имеет к пробитым бошкам утренних мазил самое прямое отношение. Вот на что ты подписался, вступая в Круг — и где здесь азарт, где чертово ощущение, что у тебя все получилось, когда ты связан со всех сторон? Когда у тебя пережимает глотку от страха, гортань будто разбухает и не получается сделать вдох — ты задыхаешься, чувствуя на себе безразличный взгляд пистолетного дула, ты падаешь на колени в невнятных сопливых мольбах извинения, когда сливаешь Круг Вячеславу, ты опускаешь голову, смотря на простреленные тела мертвых людей. Проходя мимо них, ты думаешь, что вы отличаетесь друг от друга лишь тем, что в тебе самом чуть больше увертливости или удачи, поэтому бездыханным сейчас валяется он, а не ты. Ты чувствуешь мерзкое, бьющееся под кадыком облегчение, потому что твое тело живет и наполняется страхом, а тому, чье брюхо пробито, уже все равно. Арсений сидит в душе дохуя долго, ты даже кричишь ему: — Эй! Без меня не дрочи! И слышишь сдавленый смех, приглушенный звуком льющейся воды. А когда он выходит — с твоим полотенцем вокруг бедер и мокрыми волосами, то ли смешной, то ли сексуальный, ты смотришь на него и говоришь: — Не, Арс. Я не привыкну к тому, что вы убиваете людей. Он пожимает плечами, капли скатываются по груди вниз, и его взгляд почти что безразличный. А тело, когда он ложится на кровать, прижимаясь к твоей одежде, прохладное. — Ничего страшного, — говорит Арсений, и ты закатываешь глаза. Он чувствует твое напряжение и сразу начинает гладить по плечам. Руки у него мокрые, они цепляются за твою кофту, и ощущения не самые приятные. — Ты хорошо работаешь, — тихо шепчет тебе куда-то в висок. — А остальное — ну, мы прикроем. Ты только что сказал, что не привык к их убийствам, а он все выворачивает наизнанку твоего страха. Твой страх замарать собственные руки ушел с избитой мордой парня, спалившего Иру. Ты отстраняешься, смотря Арсению в глаза, и это тоже совсем неудобно, потому что вы сидите очень близко, а еще собирались потрахаться, но уже черт знает вообще. Ты цокаешь, покачав головой. Это все словно часть одного диалога, длящегося уже несколько месяцев — и ты опять заступаешь на новый виток непринятия, а Арсений усмехается и говорит, что ты все равно внутри Круга, и ты каждый раз хочешь ему возразить и каждый раз у тебя все меньше и меньше для этого причин. Арсений улыбается. Ты не понимаешь его улыбки — и от этого она тебя злит. — Шаст, ты член Круга, — все-таки начинает он. — Ты работаешь с нами. Ты получаешь за это деньги. Ты спишь со мной. Слишком много для того, кто не может привыкнуть, не находишь? Ты действительно не находишь, что возразить. Твои мысли не сочетаются с действиями. — Ты принимаешь тот факт, что мы убиваем. И ты правильно думал: ты уже к этому привык — настолько, насколько может привыкнуть человек, отказывающийся стрелять сам. Ты отводишь взгляд, не имея ни малейшего желания продолжать этот разговор. Новый виток сомнений на круге твоего самобичевания закольцовывается озвученными фактами. Напряжение от разговора уходит — и ты снова на пороге того чувства, которое каждый раз все сильнее приближает тебя к Кругу. А за плечами у тебя одна очень большая любовь и куча проблем. Ты бодаешь Арса в плечо. Обнимаешь его, плотным кольцом сжав руки за его спиной, заваливаешься на него, ложась сверху, — а он теплый и довольный, и у него из одежды одно твое несчастное полотенце, а ты думаешь только о том, что завтра вы опять проснетесь вместе, и твои мысли как розовый сироп — сопливые, нежные. Ты всегда говорил «трахаться», «ебаться», изредка — заниматься сексом, а сегодня, если б твое колюще-режущее чувство вины совсем ударило в бошку вместе с гормонами, нежностью и медленно-размашистыми движениями — ты бы сказал заниматься любовью. Но ты все еще его предаешь, а он всего лишь говорит, что ты ему важен, — поэтому сегодня вы все так же трахаетесь, разве что чуть более чувственно. Ты кайфуешь от него так же, как он кайфует от себя. Ты догадывался, что будучи снизу Арс удивит — все-таки охуенное владение телом в обычной жизни, мягкая раскрепощенность сейчас, приятная податливость, готовность откликнуться на любой твой жест — ты ко всему этому привык, но когда он по-блядски смотрит тебе в глаза из-под ресниц, когда садится тебе на колени, обхватывает шею руками, трется членом о твой живот, дышит на ухо горячо и громко — тебя сшибает откровенностью наповал. Как будто пощечину влепили — ты и не думал, что Арс может стать еще ближе. Он поднимается и садится, имитирует толчки, улыбается тебе в рот, мажет языком по губам — не целует, никогда не целует в такие моменты, но пытается держать зрительный контакт, его ресницы подрагивают, яйцами он трется о твой член, ты весь мокрый от смазки, тебе охуенно, и хочется откинуть голову назад, закрыть глаза и лишь чувствовать его руками — нихера, Арсений держит тебя за затылок, пока ты пытаешься держать глаза открытыми. Его тело ощущается полно, как никогда. Ты так хорошо его чувствуешь, что мгновенно теряешься — захлестывает как-то болезненно сильно. Ты держишь раскрытые ладони на его лопатках, они шевелятся у тебя под пальцами, натягивают кожу, сводятся, выступают острием под рукой, подвижные и живые, как сам Арсений — постоянное движение, плавное и сильное, и неумолимое, как течение. Руки ниже — мгновенный прогиб в пояснице, короткий выдох, когда снова касается членом твоего живота, еще ниже, он вздрагивает, ты вводишь в него несколько пальцев, толкаешься без смазки, на пробу — Арсений расслабляется слишком быстро, принимает вместе с поцелуем в щеку, в уголок губ, наконец, в сами губы — глубже в рот, язык и толчки пальцами в одном ритме, он как-то весь замирает на тебе, потерявшись, ты осторожно гладишь его по плечу и сам удивляешься, сколько в этом твоем жесте какой-то восхищенной нежности. Достаешь пальцы, не прекращая целовать. Всё замирает на несколько минут — вы сосредоточенно вылизываете рты друг друга, и в этом поцелуе переходящая инициатива сродни абсолютному доверию. Гладишь его, сжимаешь ягодицы, кусаешь за шею — целуешь и кусаешь снова, осторожно-осторожно, чтоб расслабился, посмеиваясь, а потом за ключицу — сильно так, чтоб вздрогнул, поморщился, чтоб увел плечо от твоих губ — и снова глаза в глаза, и твои смеются. — Гладкий… — ведешь рукой между ягодиц, целуешь в подбородок, вторая ладонь на лобке, тыльная сторона касается его члена, у тебя мокрые пальцы. — Мою бритву взял? — Конечно, нет… Он говорит так, что это может быть и «да» — и на самом деле вообще не имеет значения, тебе похуй, тебя размазывает от его голоса, от его дыхания на твоих губах, от твоей ладони на его животе, от тяжести его тела у тебя на коленях — по стенке просто, в лужу, в ничто. Смазка у тебя какого-то приторно-сладкого запаха, Арс морщится, когда щелкает открытый колпачок, ты целуешь маячащее перед лицом плечо, все в родинках — и не можешь остановиться, мелькают эти пятнышки перед глазами, зацелованная кожа краснеет, один маленький засос медленно расцветает под ключицей, ближе к груди. А потом все закручивается водоротом касаний и вздохов — Арсений двигается на тебе, держится за спинку кровати, его напряженные мышцы перед твоими глазами, ты целуешь вены на его руке, мажешь языком по сгибу локтя — Арс дышит, мычит себе что-то, ругается матом сквозь зубы — никогда не стонет в голос, и ты почему-то сдерживаешься тоже, собственный стон тонет в подставленной ладони — Арсений убирает твою руку от твоих губ, смотрит в глаза — ты, блять, все еще ненавидишь эти гляделки, но уже с перспективой к ним привыкнуть — Арс смотрит тебе в глаза и говорит шепотом: — Не сдерживайся… — выдох прямо в рот, он опускается, сжимается на твоем члене, горячий и тесный, мажет губами по твоим, касается носа, приподнимаясь, дыхание у него тоже теплое — тебе жарко, тебе невыносимо жарко где-то внутри, и в животе, и в сердце, и под кожей, где касаются его пальцы, — у тебя красивый голос. Тебе такого еще не говорили. Жар концентрируется в грудине и лезет под горло; тянется благодарная улыбка к губам. Ты стонешь в голос, когда Арс снова опускается — сильно, до конца, утыкается своим лбом в твой, дышит тяжело, ты держишь его за бедра и просишь: — Не двигайся. Посиди так. Он не расслаблен — чуть дрожат напряженные ноги, мышцы сжимаются вокруг твоего члена, тяжелое дыхание, мокрое от пота тело, пальцы, сжимающие твое плечо. Ты начинаешь мягко двигать бедрами, совсем не отрывая их от кровати, мелкие толчки, небольшая амплитуда, ты и так в нем полностью, он наконец закрывает глаза — дрожит весь, часто моргает — и это всё как-то слишком, и трогательно и горячо одновременно — немного невыносимо для тебя и того, что ты к нему чувствуешь. Он наваливается на тебя всем весом, тяжелый, взмокший, двигается снова, ты подаешься ему навстречу с тихими стонами, его ногти царапают твое плечо. — Блять, блять, боже, — Арс шепчет совсем бессвязно, ты сжимаешь пальцы на его бедрах крепче. — Блять, я… Шасти… Он зовет тебя «Шасти». Ты ненавидишь это прозвище — в нем слишком много нежности, оно непосильно для вашей жизни и его губ, невыносимо для твоего слуха — от него что-то передавливает в сосудах, оно откликается в тебе как-то болезненно, на разрыве аорты, на переломе твоих желаний с реальностью. Хочется ему — пре-кра-ти, не называй меня так, пе-ре-стань — перекатывать на языке просьбу, переполненную буквами «р», как его чертово имя — А-р-р-р-с. — Арс, Арс. Переполнившее откровение выплескивается через край — и заканчивается так же резко, как ударяет гром. Секс снова становится просто еблей, высокие чувства и стремятся вверх, а вы падаете на кровать, переплетаясь руками, ногами, вздохами, пальцами — но без трепетной нежности, и резкое движение побуждает такую же резкость в ответ. Он лежит на тебе, член входит совсем неглубоко, под тяжестью Арса дышать тебе сложновато, ты просишь его подняться, стать в коленно-локтевую — и долго целуешь открывшуюся спину. Елозишь членом между ягодиц, он шипит и подается навстречу. Ты наваливаешься на него, у Арса разъезжаются колени, скользят по простыни, ты придерживаешь его за бедра и целуешь в затылок. Вставляешь снова, и член входит совсем легко, Арс, растраханный, отзывается хриплым протяжным вздохом, сводятся лопатки под твоими губами. Родинки — одна, вторая, третья — сотня, мелькают в глазах, как мушки. Жмешь ему на поясницу — послушно прогибается в спине, и тянет разворошенный клубок возбуждения в паху — Арс невъебительно податливый во время секса, он откликается на каждое твое прикосновение, каждое желание встречается с готовностью, и ты честно не знаешь, готов ли он с тобой на всё или просто твои желания его совсем не удивляют. Потому что ты с ним — кажется — только кажется между толчками, льющейся по бедрам смазкой и рукой поперек его груди — ты с ним — кажется — готов на всё. Арс говорит: — Можешь жестче. Это не просьба — предложение, такое же простое, как если бы он предложил тебе взять пиво из холодильника. Ты спрашиваешь, вынув член и сжав у основания, на кольце презерватива: — Насколько? — Я скажу, если что. Может быть, ты и правда его не удивляешь. Разрешенная жесткость приятно перехватывает дыхание, ты вжимаешь его в простынь, он вытягивает руки вперед и ложится на кровать грудью, елозит там, его макушка у тебя перед глазами — вверх-вниз, челка разметалась, его башка на постели огромным темным пятном, будто разлитый бензин, и ты засматриваешься с интересом. Въебывает сухостью во рту и запахом секса — грязным и приятным, таким пошлым, бесстыдным — мокрым, липким, потным — въебывает ощущениями чужого тела, внутри у него так горячо, узко — и лопатки сводятся, и пошлые шлепки, и его вытянутые руки, и твои пальцы, сжимающие чужие волосы. Арс шипит, дергается, но не просит остановиться. Ты кусаешь его в плечо, подвернувшаяся кость ударяет по зубам. Во рту солоно, родинки мелькают перед глазами. Ты трахаешь его так быстро, короткими экономными толчками, почти не выходя, и с таким ритмом пиздецки сложно сосредоточиться на чем-то еще — но, блять, нет, ты хочешь взять всё сегодняшним вечером — ты хочешь взять его — всего, полностью, вот так, принимай, раскрывайся, ты настолько особенный для меня — вау. Пальцы ему в рот — он кусает сразу же, сильно, случайно, наверное, — и зализывает, от ногтя до второй фаланги, язык между указательным и средним — очередной толчок и рваный выдох, пальцам жарко, будто ты суешь их в огонь. Мажет остротой зубов, мажет мягким языком. Ты мажешь мокрые от слюны пальцы о его подбородок. Он устает — ты чувствуешь это как-то отдаленно, но очень понятливо, сжимаешь его бедра, они краснеют мелкими эллипсоидными отпечатками. Другая поза — возможность передохнуть и снова — арсовское, любимое, — смотреть в глаза. У тебя перед глазами скользит изгиб предплечья, впадина ключицы, волна кадыка, его быстрое дыхание, сжатые пальцы, искусанные губы, трепещущие ресницы. Он сжимается вокруг твоего члена, такой охуительно узкий, взмокший, специально не трогающий себя. Если он кончит без рук — ты разрыдаешься у него на груди, серьезно. Ты думаешь об этом, и дыхание застревает в гортани, дергается кадык, дергается в нервном стуке сжавшееся сердце. На долю секунды. Потом — не думаешь ни о чем. Оргазм наступает как-то резко, закручивается, растет приближающееся ощущение, сердце стучит где-то под горлом, ты жмуришься, стонешь, наваливаясь на него, — Арс сжимает пальцы на твоей талии, смотрит на тебя всё то время, пока ты не прячешь лицо в простынь рядом с его. Чужие волосы лезут в рот, щекочут щеку и ухо. Арсений шире раздвигает ноги, кладет раскрытую ладонь тебе на лопатку — и только тогда ты замечаешь, что дрожишь. Отходишь как-то вязко, мучительно возвращаясь в реальность — и думаешь о том, что хотел бы кончить в него. И о том, что Арс пока не кончил вообще. Тянешь руку к чужому бедру — рука ватная и медленная, расслабленные мышцы напрягаются с трудом. — Ка́к хочешь?.. — Ртом, — говорит Арс. Он не убирает ладонь с твоей лопатки, просто держит ее на уровне собственной груди — и вот ты ныряешь вниз, волос касаются чужие пальцы, ты целуешь его в живот, подвздошную кость, внутреннюю сторону бедра. Там мокро и вкусно пахнет, и кожа особенно горячая, гладкая. Ты прислоняешься щекой к его члену, трешься о него, головка совсем рядом с губами, подбородок упирается в живот — Арсений почти на тебя не смотрит, но как-то подрагивает всем телом. Ты говоришь ему: — Можешь жестче. Он говорит тебе: — Скажешь, если что. Как будто у тебя не будет занят рот. Арс насаживает. Сильно так, прям до глотки, толкается, сжав пальцы в волосах. Ты все это не очень любишь, но сейчас ситуация как-то приятно располагает. Уголки губ болят. Кожа на голове болит тоже. Глаза слезятся, слюна течет по подбородку, ты широко лижешь его член, дрочишь рукой у основания, царапаешь ногтями яйца, ведешь кончиком языка ровно по большой венке почти вдоль всего ствола. Не удерживаешься — тянешь руку ниже, лезешь в него пальцами, растраханные мышцы сжимаются вокруг и тут же расслабляются на очередном вдохе, а внутри все так же горячо и мокро. Уголки губ болят. Кожа на голове болит тоже. Его член во рту такой большой, давит на язык, толкается в горло. Охуенно. И когда он проводит им по твоим губам — охуенно тоже. Но когда ведет пальцами за ухом — что-то внеземное вообще. Ты доводишь его языком и руками, собираешь сперму в ладонь, он выгибается и кончает по-прежнему без стона, но зубы сжимает, и выбитое силой дыхание опускает грудную клетку — ты засматриваешься. И потом долго целуешь его в подрагивающий живот, дорожка волос под губами, шрамы под языком и мокрое от пота тело — и запах, блять, как же ты обожаешь его запах, боже. Вы не занимаетесь любовью — всего лишь трахаетесь. Но это не мешает тебе его любить. Выбросить презерватив и помыть руку — дело полутора минут максимум. Когда возвращаешься, уже лелея в голове мысль о сигарете, натыкаешься взглядом на Арсения — и, блять. Внутри твоего несчастного тела такой переполох, будто ты сейчас схватишь инсульт. Весь твой мир сужается до его существования. Смятые мокрые простыни ощущаются неприятно, Арсений под боком — наоборот. Он тянется к твоей шее, задумчиво перебирая звенья широкой массивной цепочки, которую ты купил буквально с первой же зарплаты в Круге. Он чуть натягивает ее, накручивая на палец, пока ты лениво наблюдаешь за плавными расслабленными движениями. Арсений приподнимается, смотря тебе в глаза — игриво и слегка насмешливо. — Ты че блять, рэпер? — Гэнгста, — отвечаешь хрипло, смотря на него. — Опасный парень из трущоб. Арс усмехается, заваливаясь обратно — он ложится головой тебе на руку, и ты спокойно представляешь, как сильно она успеет затечь до того, как он решит сменить позу. — Каждый раз после секса курить хочу, — признается Арсений. Для себя тянуться за сигаретами было лень — для Арса, на удивление, нет. Он даже услужливо поднимает голову, пока ты не приносишь сигареты с пепельницей в кровать. Прикуриваешь и ему, и себе, укладывая его голову на груди и пепельницу — на животе. Волосы Арса щекучут подбородок. Ты стараешься держать сигарету так, чтобы пепел не упал Арсению на голову. — Курить в постели чревато пожаром, — тихо говорит Арс. — Как ты вообще дожил до своего возраста без соблюдения техники безопасности? Улыбку на его лице ты скорее чувствуешь, чем видишь. — Я удачливый просто. — Надеешься, что тебя-то пронесет? — Ага. — Оптимист хренов. Ты целуешь его в макушку, другой рукой поглаживая плечо. Ты бы хотел, чтобы вам дали блок сигарет и заперли в этой квартире примерно на вечность. Сигарета заканчивается, ваши слова — тоже. Молчание накатывает вместе с каким-то осторожно крадущимся чувством доверия, мурашками бегущем вдоль позвоночника. Арсений садится на кровать, рядом, ты смотришь на кончик его вздернутого носа и еле заметно улыбаешься. Тебе о многом хочется его расспросить, наговорить ему кучу бесплодных обещаний, признаться в том, что сегодня сам не заметил, как был готов отдать за него жизнь — просто так. Сказать хочется, что когда все пойдет по пизде — ты бы хотел быть рядом с ним. Вместо этого ты задаешь тот вопрос, который интересовал тебя очень давно: — Как ты убил в первый раз? Для разговора после секса тема пиздец неудачная — но ты не терпишь собственного любопытства, да и сейчас кажется, будто готов принять правду больше, чем когда-либо. Арсений замирает, делает последнюю затяжку и вдавливает сигарету в пепельницу, лежащую у тебя на животе. Выпускает дым через нос и осторожным движением кладет руку себе на бедро — так, будто везде вокруг него острые шипы. И только потом говорит: — Никто в Круге не любит рассказывать о первом убийстве, — тихо, сделав ничтожную паузу и прикрыв глаза. — Я не исключение. Тебе хочется ответить, что он — самое большое исключение, которое ты встречал в своей жизни, он уникальный, поразительный, лучший, черт возьми — у тебя пересыхает во рту и насмешливо звучит в голове чужим голосом: «Речь вообще не об этом, влюбленный щенок». Ты молча смотришь на него, и ему не остается ничего, кроме как начать говорить. — Пацану лет четырнадцать было, — тихо начинает Арс. — Светлые волосы, огромные глаза. Я когда смотрел в них — был уверен, что цвет его глаз на всю жизнь запомню. А нихрена: запомнилось, как его тело на пол оседает, как с простреленной груди кровь идет, как волосы на ветру раскачиваются. Судороги запомнились. И цвет лица такой белый-белый, неживой уже. Он замолкает, облизывает пересохшие губы и смотрит на собственные ноги нечитаемым, полностью отрешенным взглядом. Ты не находишь слов. — Я тогда настоящий пистолет второй раз в жизни держал, — продолжает Арсений. — Мы выходили из дома, который грабили с еще парой ребят, а пацан тот мимо проходил, соседский вроде. Я со страху шмальнул, это было необязательно вообще. Он бы нас все равно не запомнил… Там еще раздуть пытались как-то, но мы быстро скрылись, следов не найти, с города просто уехали, ну и… К черту. Арсений ведет плечом, будто скидывая неприятные воспоминания, а ты все еще не знаешь, что ответить, пока его взгляд становится чуть осмысленней. Он оборачивает к тебе — смотрит долго и нечитаемо. — В момент, когда нужно убить — это легко, Тох, — говорит он наконец. — Сложно потом, когда понимаешь, что ты сделал. Они потом снятся, знаешь. — Когда ты привык? — спрашиваешь осторожно, тихо, все еще не нарушая какой-то негласно установленный Арсением уровень громкости. — Думал, что на второй раз, когда уже отстреливались по делу. Однако потом, когда все улеглось, чуть не выблевал желудок, — он пожимает плечам. — На деле же, когда с Серым познакомились. Он объяснил мне разницу между убийством из прихоти и необходимости. Убивать из необходимости не страшно. Ты открываешь рот, чтобы возразить, что смерть есть смерть, и Арсений прерывает тебя, чуть улыбнувшись: — Есть те, кто просто не способен на убийство. Это нормально. Ты ничего не отвечаешь, но намек очевиден и тебе остается только его проглотить. Арсений расправляет плечи, чуть откинув голову назад. Его тело снова наполняется обычной расслабленностью, он возвращает себе спокойствие и улыбается уголком губ. — Мне Серый много чего объяснил. Буквально по полкам расставил, и в контексте нашей жизни, а потом и работы в Круге — все стало так легко. Он откопал во мне то, из-за чего я беспрепятственно пойду на убийство. Он его оправдал, Тох, передо мной оправдал. Ты поджимаешь губы, бросая лишь преувеличенно-веселое: — Кажется, у нас в постели третий лишний и, боже, это Матвиенко. — У меня до сих пор никого ближе. Арсений говорит это абсолютно спокойно — и, блять, ты понимаешь. Ты впервые в собственной жизни, в которой случалось так мало всего вообще, добровольно отступаешь, принимая их связь. Дело не в ревности, дело в том, что Арсений тебе настолько охуительно дорог — что ты полностью соглашаешься, даже внутренне, с их близостью. Хорошо, что у Арса есть такой человек, который встанет из-за него под пули и оправдает перед самим собой. Это не твое. Ты здесь навсегда лишний. И понимаешь вдруг — ничего страшного в этом нет. Ты снова смотришь на Арса из-под раздражающей челки. Волосы спадают на глаза, щекочут висок и мешают разглядеть Арсения полностью. — Когда вы в кого-то стреляете… — ты замолкаешь, подбирая слова, и касаешься собственной груди там, где бьется сердце, — звук такой… как мокрый хлопок. Блям. — Да? — Арсений легко улыбается. — Никогда не замечал. Ты наконец задаешь тот вопрос, ответ на который прекрасно знаешь. Задаешь с надеждой, вдруг ты не прав. — Что ты чувствуешь сейчас, когда убиваешь? Арсений продолжает мягко улыбаться тебе. Улыбка у него сожалеющая — это ты успеваешь заметить до того, как она пропадет. — Ничего. Абсолютно ничего, — он легко пожимает плечами. — В убийстве нет ничего интересного, чужая смерть не несет ни красоты, ни смыслов. Это просто. Все, что ты делаешь, когда в кого-то стреляешь — лишь выбираешь собственную жизнь. Выбираешь такую жизнь — не звучит, но подразумевается в молчании. — Сначала ты перестаешь их считать, — продолжает Арсений. — Потом — отмечать детали: мужчина, женщина, старые, молодые — всё одно. Со временем доводишь до автоматизма. Арс прикрывает глаза. Трет их пальцами несколько секунд, немного щурится и тяжело вздыхает. — Что, Антох, — говорит тихо, — теперь тяжеловато меня оправдать? Теперь — нет. — Это же необходимость, — отвечаешь еле ворочающимся языком. — Необходимость. Арсений пристально смотрит в ответ. Он слегка щурится, вглядываясь в твое лицо, и ты внутренне чувствуешь какую-то только что пересеченную черту. Арсений тоже ее чувствует — и слегка усмехается, медленно качая головой. — Охренеть, — тихо говорит он. Ты отводишь взгляд, смотришь в стену и не выдерживаешь ее правильной гладкости, так что приходится закрыть глаза. Оказывается, можно не принимать — но не оправдывать, но не чувствовать к нему всего… Ты его прощаешь. Он не просил этого, ему не нужно на самом деле — ты решаешь простить его сам, решает что-то внутри тебя, загнанно бьющееся под ребрами. Мерзко ловит спазм сжавшееся горло. Молча достаешь две сигареты из почти пустой пачки, так же молча даешь одну Арсу, не спрашивая. Курите тоже в молчании, каждый думая о своем. Потом так же, не сговариваясь, но все равно понимая друг друга без слов, меняете постельное белье, по очереди идете в душ и курите снова. В пересохшем рту не находится слов. Но ты все равно выдавливаешь из себя, обхватывая руками его лицо — удерживаешь рядом, напротив, глаза в глаза, пальцами к вискам, щеки в ладонях, намечающийся отказ в расслабленных бровях — ты шепчешь: — Арс… Тебя же убить могут. Меня могут… Зачем это всё?.. Нам же еще жить. Тебя прерывает его улыбка. Спокойная и мягкая. Он ничего тебе не говорит, просто смотрит ласково в ответ, улыбается, и этот изгиб его лица весь пропитан непреклонностью. Он не уйдет. Не бросит Круг. Это тоже внутри него, не задушишь — только с плотью стрелять. У тебя изначально не было никаких шансов.