Mr. Brightside

Все оказывается настолько просто, что ты еле сдерживаешься от дикого желания рассмеяться Диме в лицо. И сразу же после — ему въебать. Дело в том, что не в рамках Круга вы особо не общаетесь, а тем более — не обсуждаете личную жизнь. Что, у кого и как — знаете на словах, с чужими родственниками не видитесь, на чаи друг к другу не ходите и жизни стараетесь особо не пересекать. Ты видишь Позова у парка, недалеко от облезлого корявого дерева. Он курит, держит телефон в руках и смотрит на детскую площадку с резвящимися там ребятишками. Ты идешь из магазина с полным пакетом продуктов и в первую секунду действительно хочешь его окликнуть. А потом останавливаешься, смотря, как к нему подбегает ребенок. Девчонке лет пять примерно, у нее забавный помпон на шапке, яркие желтые ботиночки и огромный кленовый лист в руках. Ты прищуриваешься и понимаешь: одно лицо. Просто копия своего папаши. Дальше все становится еще забавней, когда к Димке подходит светловолосая девушка с коляской. Они общаются, девушка достает из своего рюкзака косметичку и салфетки, вытирая малышке чумазый довольный рот. Счастливая чета Позовых уходит, а ты смотришь им вслед, и сомнений не остается. Темурович — примерный семьянин, и очень пытается это скрыть. Ты уверен: вот тот секрет, который так бережно хранит Ира и так тщательно оберегает Дима, и тебя прорывает на какой-то обиженный смех. Вначале ты хочешь рассказать об этом всему Кругу, но в итоге не решаешься даже Матвиенко. Молча затыкаешь рот, перевариваешь это в собственной голове и возвращаешься к насущным делам. Потому что это не твое дело. Потому что если ты реально распиздишь обо всём вашим боевым товарищам — получается, что Димка-то не зря опасался, скрывая свою личную жизнь от членов Круга. Потому что как бы тебя временами не бесила его дотошность, унылый профессионализм офисного клерка и вычурное безразличное спокойствие — Позов не последний для тебя человек. Вы и так слишком много пережили, чтобы после открытой правды ты превратился в трепло. Даже не смотришь им вслед, разворачиваясь на сто восемьдесят и выбирая другую дорогу. Дома Сережа лезет в принесенный тобой пакет и ворчит: — Я же просил без сахара… — Оно что так, что так вредно. — Окей, мамочка, — Матвиенко раскладывает энергетики и кока-колу по полкам холодильника, а потом берет телефон и разворачивает к тебе экраном. — Смотри с кем познакомился. Ты смотришь на фотографию девушки: красивая брюнетка в светло-бежевом купальнике. Она улыбается, волосы распущены, мокрые и вьются — держит в руках какой-то коктейль с яркой долькой апельсина — ты цепляешься за фрукт глазами и почему-то думаешь только о нем. — Симпатичная, — говоришь, улыбаясь. — Очень. — Она огонь. Он открывает переписку, но тебе не показывает, продолжая что-то настрачивать своей новой пассии. Матвиенко довольно улыбается, а ты думаешь только о том, как бы сейчас не расчувствоваться и не наговорить ему кучу сопливой сентиментальной хуйни, такой же сладкой, как купленный тобой энергетик — потому что это первый раз после Оксаны, когда у него кто-то появляется на горизонте. И вряд ли Сережа хочет просто ее трахнуть и разбежаться, но ты все-таки уточняешь: — Вы виделись? — Да, неделю назад где-то, — Сережа поправляет свою уебанскую кичку, к которой ты не питаешь никаких нежных чувств в отличие от Матвиенко. — Помнишь, я тебя звал в клуб, а ты променял меня на Антона? Вот тогда и познакомились. И переспали, спасибо, что тебя все равно дома не было. — Ты улыбаешься еще шире, вертя в руках пачку пельменей. — Мы всю ночь после еще хуйней какой-то маялись, мне понравилось. — Серег, — говоришь мягко и дальше не продолжаешь, просто сжав пальцами его плечо. Он поймет твой жест, ты знаешь. И он понимает, улыбаясь почти смущенно в свои усы, отворачивается от тебя — но прикосновение возвращает, и его тяжелая уверенная ладонь касается твоей руки. Дальше не переговариваетесь, молча раскладывая продукты в холодильник. Ты периодически поглядываешь на часы, потому что сегодня вечером Антон решил устроить ёбаное свидание, и ты, на самом деле, ебал в рот как всю эту сопливую хуйню, так и самого Антона, причем последнего в абсолютно прямом смысле. Но ты не отказываешься — потому что вначале это кажется чем-то смешным, а потом ты ловишь себя на позорном волнении. Ты задаешься тупыми вопросами: что надеть? Насколько прилично будет прийти раньше? Сколько денег с собой брать? Презервативы? Ты не ходил на свидания еще со времен института, а тебе уже тридцать восемь. Или же ходил — но это никогда не называлось конкретно свиданием, и ближе к семи вечера ты искренне не понимаешь, что пугает тебя больше: само слово «свидание» или то, как на нем не облажаться? Во время твоих судорожных сборов Серега вальяжно раскидывается на кровати, с вялым интересом наблюдая вечерний переполох. — Ты решил устроить ревизию в шкафу или и правда что-то ищешь? — интересуется лениво, громко сербая энергетик. — Свидание, — говоришь обреченно, и Матвиенко в недоумении поднимает одну бровь. — Я иду на свидание с Антоном, и если ты, скотина, сейчас заржешь, я тебя ударю. Серега все-таки ржет, чуть не пролив свое сладкое пойло себе на колени. — Помочь, голубок? — Чем? — спрашиваешь недовольно. — Ты сейчас похоронишь себя в этой куче шмоток как минимум. Куда вы идете? — Не знаю, — честно отвечаешь ты, ногой отбрасывая упавшую толстовку. — Типа сюрприз? — Типа я не спросил. Серый улыбается совсем уже добродушно, подходя к тебе вплотную. Он смотрит на тебя, задрав голову, а потом выкидывает на то место, где сидел, несколько рубашек. — Эти померяй… — говорит, продолжая рыться в твоем шкафу. — А брюки возьме те, что слева от тебя лежат. Да, на полу, свинья. Ты послушно цепляешь найденные брюки за шлевки и начинаешь переодеваться прямо посреди раскиданных вокруг шмоток. — Пиджак? — спрашиваешь неуверенно, оглядываясь в поисках ремня. — Надо какой-нибудь не слишком въебистый… — приглушенно отзывается Сережа. — А то будешь как с совета директоров. У тебя серый такой был, помню… Я его и ищу. Сережа замолкает на долгую минуту, пока ты меряешь рубашку, все еще продолжая нервно поглядывать на часы. Ты думаешь, что сейчас бы с удовольствием вскрыл несколько десятков сейфаков, лишь бы отвлечься чем-то привычным. — Это говно, снимай, — безжалостно говорит Матвиенко, указывая на рубашку. — Ту возьми. — Может, в майке? — Под пиджак? Модный что ли? Давай. Ты выдыхаешь, все-таки примеряя простую черную майку. Сережа к тому моменту уже протягивает тебе пиджак с вешалки, и ты честно не помнишь, чтобы вешал его куда-то туда, откуда вытащил Матвиенко. — Красавчик, — говорит Серый, поправляя лацканы. Ты нервно облизываешь губы, и Серый качает головой, усмехаясь: — Ты будешь самым обворожительным в шаурмершной, если Антон поведет тебя туда. — Или просто самым дебилом, если сам он придет в джинсах. — Не, тогда дебилом будет он, — Матвиенко качает головой, отступая на несколько шагов и придирчиво разглядывая тебя. — У него язык отсохнет, если он предложит такому охуенному мужику, как ты, пойти в какое-то дерьмовое место. — Серый, как мы до этого докатились?.. — спрашиваешь обреченно, и Сережа мягко улыбается, пожимая плечами. — А мне нравится, — тихо говорит он. Тебя колет мелкой тонкой иглой под сердцем. Матвиенко отходит, оглядывая комнату с разбросанными там твоими вещам, бросает спокойное «я уберу», а ты смотришь на него с сжатыми от досады кулаками. Вот она, обычная жизнь, где люди волнуются из-за свиданий, а не из-за того, что их могут пристрелить, и Сережа такую жизнь хочет. Где можно познакомиться с девушкой, переспать с ней, а потом говорить всю ночь и даже продолжить общаться после, без страха, что она узнает, где ты работаешь, без иррационального чувства нависшей угрозы над теми, кто тебе дорог. Это все так далеко в твоем понимании, так непривычно и, на самом деле, совсем тебе не нужно — но Сережа не такой, как ты, и он по обычной жизни томится так же сильно, как ты по алчному желанию надрать зад всяким ублюдкам. Антон заезжает за тобой на такси. Въебистый Мэрс бизнес-класса светит начищенными боками в лицо. Он улыбается слишком довольно, и ты осторожно растягиваешь собственные губы в ответной улыбке, будто не зная, чего от него ожидать. — Хорошо выглядишь, — говорит Антон, все еще продолжая лыбиться. — Очень. Ты хочешь пошутить про то, что начало дерьмового сценария, как в фильме, положено его первыми словами, но вовремя прикусываешь язык. Выдыхаешь тихое «спасибо», которое почему-то дается с трудом, и на деревянных ногах идешь к заднему сидению ждущей машины. — Куда мы едем? — спрашиваешь, стоит машине тронуться, выезжая с вашего двора. — В ресторан, — говорит Антон такой интонацией, что ты не удерживаешься и все-таки ржешь. Шастун в притворной обиде поджимает губы. — Что, не нравится? Слишком банально? Черт, тогда я вычеркиваю парк аттракционов и ванну с лепестками роз. Он тебя расслабляет. Он говорит какую-то хуйню всю дорогу, его голос весело звенит над ухом, и тебе действительно удается поверить, что все не так страшно. Вы просто выбрались погулять, как и все прошлые разы. Ты даже перестаешь отвлекаться на прикольный костюм, который Шастун напяливает на себя и выглядит в нем прямо-таки охуенно, но твои глаза то и дело возвращаются к его кадыку и еще немного вниз — к небрежно расстегнутым пуговицам воротника. Так вот, Антон не затыкается буквально ни на секунду, и ты такой его разговорчивости давно не слышал. У него потные ладони — ты замечаешь это, когда он взмахивает руками, а потом до тебя медленно и со скрипом доходит: пацан тоже волнуется, черт бы его побрал. Его волнение действует на тебя успокаивающе. Говорить начинаешь ты — сначала про недавно вышедший фильм, потом про сережину машину, которая сломалась перед делом, и как вы с Матвиенко еще несколько кварталов топали пешком. Вы одновременно вздрагиваете и оба неловко улыбаетесь, когда водитель металлическим голосом объявляет, что вы на месте. Ты выходишь из машины и мельком смотришь на вывеску — ебаный ресторан, действительно. Шаст топчется рядом, шарит по карманам в поисках сигарет и ты удивленно приподнимаешь одну бровь. — Мне еще ждать, пока ты соберешься с мыслями и покуришь? — спрашиваешь чересчур серьезно, и Антон неловко застывает, смотря тебе в глаза. — Нет, черт, извини, — быстро говорит он, а ты усмехаешься, не сдержавшись. — Кури, боже. Он хочет что-то возразить, но ты отворачиваешься, осматриваясь, и Антон затыкается. За твоей спиной чиркает зажигалка. Все настолько обычно и по-глупому, что, даже если бы Антон сейчас предложил потрахаться — ты уверен, у тебя бы не встал. Вся ситуация — какой-то сюр, тебе непривычно до пизды, и пальцы покалывает желание сделать что-нибудь опасное или свалить домой. Ты уверен, что в ресторане Антон предложит заказать вино — ты ненавидишь вино — а потом вы будете вести светскую беседу, тихонько посмеиваясь, и с вежливой отстраненностью поглядывать на подходящего официанта. Это всё — настолько не твое, что даже страшно. Антон докуривает, и вы заходите. Шастун заказал столик, и тебе искренне хочется рассмеяться на его плече, когда вас подводят к табличке «заказано», но ты смотришь на вид за окном, и город, к которому ты привык за столько лет, вдруг выглядит совершенно по-новому. Антон улыбается, проследив твой взгляд. — Охуенно, правда? Он не говорит «красиво», «потрясающе», «завораживающе» — он говорит «охуенно», ты смотришь в его зеленые игривые глаза и — охуенно, правда. — Вино? — спрашивает Антон, и ты хочешь его придушить. — Терпеть не могу, — говоришь, слегка улыбаясь, чувствуя, как пересохло горло. — Давай виски. — Тогда я возьму водку. Так — тебе легче. Ты осматриваешься снова и благодаришь всех богов, что Антон не взял столик где-нибудь в центре ресторана. Он взял у окна — скорее всего, лишь руководствуясь красивым видом, но для тебя важно сидеть по углам, потому что если что — так проще скрыться или сбежать. Это профессиональное — оно просачивается в обычную жизнь на уровне рефлексов, но ты готов поклясться, что никто из Круга никогда бы не сел в центре любого помещения — потому что ты открыт со всех чертовых сторон, и это настолько естественно для вас — как для Димы ставить свою машину поближе к выезду с дворовой территории. У окна тоже есть свои минусы — и ты смотришь через прозрачное стекло на крыши домов, прикидывая, куда удобней поставить снайпера. Со стороны Антона одно старое здание, высокие окна и стопроцентно есть выход на крышу, но если стрелять оттуда — то только в людей, сидящих за вами. Ты думаешь об этом просто так — это неосознанно. Ты медленно переводишь взгляд на Антона. Он не ваш — понимается как-то с горечью, ему вон, вкатывают все эти милые романтические штуки, ему нравится делать кому-то приятно и проводить время за бессмысленной херней, лишь бы с тем, кто ему по душе. Антон задает какой-то вопрос, и ты на автомате отвечаешь, строя непринужденный разговор. С меню вы оба возитесь долго — и ты узнаешь, что у Шаста аллергия на крупы, но бросаешь что-то типа «ну мы ж не гречку пришли сюда жрать». А потом ты говоришь ему: — Если закажешь рыбу — даже не вздумай целовать меня в ближайшие сутки. И, честно, его удивленная мордашка того стоит. Ты довольно улыбаешься, пока Антон перелистывает страницу на мясные блюда. Всё идет до скучающей брезгливости нормально, и примерно через час, когда новых посетителей практически не прибавляется, а всех, здесь сидящих, ты уже просканировал взглядом, оценив и физическую форму и даже то, как люди держат в руках нож — ты наконец расслабляешься. Что-то отпускает, пальцы, держащие в руке вилку, больше не сводит от напряжения. Антон буквально не обращает внимания ни на кого, кроме тебя, и это льстит твоему самолюбию, обжигающе прокатываясь по гортани вместе с виски. Антон как-то выкраивает несколько секунд твоей потерянной осторожности и концентрирует всё внимание на себе — полностью. Ляпает какую-то херню, на которую ты не можешь не возразить, поднимает бровки с живым таким интересом, картинно округляет ротик — как-то всё обмораживающе натурально, даже не упрекнешь. Ты ведешься как влюбленный спермотоксикозник — пиздишь не затыкаясь, упиваясь своей жалкой речью. Хочется — произвести впечатление. Хочется ему — посмотри, я не только в замках рублю. Думается вдруг, когда Шаст потирает ладони друг о друга — вспотевшие все еще, блестящие в приглушенном освещении, — е-бать. Так по-новому всё — охуеть можно. Тебя попускает. Не полностью, конечно, и ты все еще готов в любой момент вскочить и прирезать любого, кто может представлять опасность, но ты чувствуешь расслабленность на грани с легким кайфом, когда Антон до неприличия громко смеется. Ты сам говоришь много, много даже для себя, еда сиротливо остывает в ваших тарелках, почти не тронутая, и все это вкупе с сегодняшним вечером складывается в практически искреннее «хорошо». Десерт никто не берет — есть вообще особо не хочется, но — ты чувствуешь — уходить Антону не хочется тоже. Он тянет время, будто после ресторана ты собираешься сваливать, глупый, и ты, чтобы избавить его от опасений, легко интересуешься: — Куда после? Он поднимает брови, будто застигнутый врасплох, но отвечает совсем непонятно: — К небесам, конечно же. Шутка так себе, и ты молча допиваешь четвертый стакан виски, смотря на вечерний город через окно. — Знаешь высотки в центре? — спрашиваешь неожиданно даже для себя, переводя взгляд на Антона, терпеливо дождавшись кивка. — Мы там однажды работали с Окси. На предпоследнем этаже, и там такие панорамные окна, охуеть можно. Мы с ней честно залипли на несколько минут. Я говорил, что мы встретились в странный период моей жизни, а Стас, который ждал в машине внизу, сказал, что сейчас сработает взрывчатка, и, представляешь, Оксана не поняла отсылки! Антон улыбается слишком мягко. Ты хочешь его поцеловать. — Может, пойдем? — спрашивает, и ты киваешь. Дальше все происходит в сумбуре, Антон просит счет, вы быстро накидываете верхнюю одежду и выходите из ресторана, а Шаст на выходе хватает тебя за запястье да так и держит еще несколько кварталов. Вы почти бежите, и под конец ты честно готов ненавидеть как свою одежду, так и собственное, слегка захмелевшее состояние. — Я как-то не захватил обувь для бега, — говоришь, как только удается немного отдышаться. — За нами кто-то гонится? Ты не заплатил? Антон смеется, качает головой и все еще не отпускает твою руку. Он охуенный — просто потрясающий какой-то, с краснеющими губами, растрепанной челкой и сбитым дыханием. А еще у него глаза горят, да так довольно и ярко, что ты засматриваешься, стоит остановиться посреди улицы. Он как-то абсолютно по-простому счастлив, и ты честно хочешь целовать его всю сегодняшнюю ночь, забыв работу, опасения, себя самого. — Скоро придем, — загадочно говорит Антон, и ты лишь плетешься следом, тщетно пытаясь скрыть любопытство. Ты этот район не знаешь, и по твоему личному мнению тот слишком застроен высокими шестнадцатиэтажками, новенькими, с большими квартирами-студиями и двумя лифтами в подъездах. Антон проводит тебя к одной из — когда уже кажется, что вы наконец выйдете из этого обилия бетона и людских квартир, и ты даже слышишь шум проспекта где-то впереди, но из-за новостроек видно все равно совсем мало. Антон останавливается у подъезда и смотрит на тебя. — Самый лучший медвежатник в мире может открыть эту вшивую дверь? — спрашивает игриво, как-то смешно брови приподняв. — Или даже не захочет марать руки? — Шасти, если Позов просто попросил тебя кого-то грабануть, мог бы так и сказать. — Открой, пожалуйста. Ты пожимаешь плечами, все еще ничего не понимая, но открываешь, мельком взглянув на марку домофона. Антон галантно пропускает тебя внутрь, и веселое пиликанье двери отражается таким же весельем в его глазах. Антон вызывает лифт и, когда он нажимает на последний этаж, ты опять интересуешься: — Так куда мы едем, загадочный ты мой? — На крышу, — отвечает он и снова по-дебильному улыбается. — Я прихватил кое-что для романтики. Он показывает бутылку виски, который ты пил, в своих руках — и ты наконец понимаешь, что все это время не обращал на нее внимания. — А плед ты не прихватил? Или будем морозить задницы? — А, ой. Антон пожимает плечами и отводит взгляд. Ты чувствуешь себя так, будто тебе только что стукнуло шестнадцать. Лифт доезжает до последнего этажа, звонко пиликает, и Антон говорит: — Я ходил сюда лет пять назад, когда эти дома только построили. Вообще, раньше здесь замок просто для вида висел, но не закрывался. Сейчас не знаю, как, но я, на самом деле, надеюсь, что ты откроешь эту дверь… Он неуверенно кивает на простецкий массивный замок, отделяющий выход на крышу. — С чего ты взял, что у меня есть отмычки? — спрашиваешь, наклонив голову и с интересом разглядывая его лицо. В полумраке подъезда оно смешно вытягивается, а потом он интересуется совсем глупо: — А без них никак? Ты прыскаешь со смеху, закатывая глаза. И после делаешь то, к чему, наверное, привык только Матвиенко и никто больше — ты достаешь пару отмычек из кармана пиджака и спокойно идешь открывать дверь. — Ты реально их с собой носишь? — пораженно спрашивает Антон. — На свидание ты взял отмычки? Охуеть можно. — Зато смотри, пригодились. — Нет, реально, а нахрена? Ты пожимаешь плечами. Профессиональное — тебе хочется ответить, но на самом деле это как один из способов успокоиться, выходя в свет и подставляя себя под град незнакомых взглядов — знать, что у тебя есть чертовы отмычки и если что — ты сможешь сбежать, расстегнуть наручники или открыть дверь. — Помолчи пока, а? — Хорошо, — ты не видишь Антона, но можешь поклясться, что он кивает. — Лондонский мост падает. — Выучил? — Ты поёшь это, когда открываешь, — легко сообщает Шаст. — Я сразу заметил: у тебя губы шевелятся. Ты поджимаешь губы и качаешь головой. Дверь открывается практически бесшумно, и откуда-то сверху сразу веет холодом. Антон проходит вперед, включает фонарик на телефоне и ты замечаешь перекинутый через руку пиджак и его полупальто. Хочешь сказать ему, что, вообще-то, его к хуям продует на крыше без верхней одежды, но ты все еще не нанимался к пацану в няньки. Он придерживает тебя за локоть, говоря интимным шепотом: — Осторожно. Здесь черт ногу сломит. Почти на финише вас снова ждет дверь, но Антон ловко цепляет цепочку пальцами и отбрасывает в сторону с веселым звоном. Дверь открывается. Вы на крыше, и здесь еще холоднее, чем ты себе представлял. Антон улыбается. Ты смотришь на него лишь мельком, с этого угла дома ни хрена не видно, он не может еще ничем любоваться, чтобы ходить с такой улыбкой, но он растягивает свои чертовы губы и тебе кажется, что ты падаешь с этой блядкой крыши. Ветер растрепывает волосы. Это бесит пиздецки, потому что ты дохуя долго укладывал блядскую челку не для того, чтобы она растрепалась за несколько жалких секунд. Глаза слезятся от ветра, пальто распахивается, тело обдает промозглым холодом, вы открыты со всех сторон и на ничтожную секунду тебе реально кажется, что сейчас вас двоих снесет с этой крыши к хренам. — Закрой глаза, — просит Антон, подходя сзади. Ты хочешь его послать, но не успеваешь и рта раскрыть, как на твои глаза ложатся его ладони. Теплые, они лежат очень осторожно, и ты послушно прикрываешь под его руками веки, хотя и так не видишь ни черта. — Идем, ступай вперед, — говорит тебе на ухо, слегка прижимаясь сзади, наваливаясь совсем несильно, подталкивая вперед. — Вот так, еще чуть-чуть. Это самое тупорылое, самое клишированное и бездарное, что с тобой делали в жизни, правда. По вашей свиданке необходимо снимать сопливую романтическую историю робкой девчонки и влюбленного в нее бэд-боя, который лазит по крышам и бегает по улицам с бутылкой виски в руках. Кстати, куда этот придурок дел виски? Ты не можешь выносить происходящее трезвым. Ветер становится сильнее, и ты, покачиваясь, опираешься на Антона, мягко заваливаясь назад. Он охает от неожиданности, но ладони с твоих глаз не убирает, а потом целует в затылок, зарывается носом в волосы и стоит так несколько жалких секунд. Ты плавишься, тебе поебать уже на то, что ты там должен увидеть, потому что ты хочешь увидеть его. Чтобы он стоял напротив, а не за твоей спиной, прикрывая от ветра хотя бы с одной стороны. — Еще пару метров, Арс, — говорит тихо, снова легонько подталкивая вперед. — И что через пару метров — край? — Подожди. Судя по ощущениям, вы исходили эту блядскую крышу вдоль и поперек, но под твоими ногами все еще твердый пол, а Антон до сих пор прижимается сзади, ты моргаешь и чувствуешь, как собственные ресницы касаются его кожи. — Все, открывай. Ты открываешь глаза, а придурок не убирает ладони. — М, всё так же темно, — говоришь, усмехаясь, и он тут же одергивает руки, положив их на твои плечи. Ты видишь, ради чего вы перлись в эти ебеня, стоит перестать жмуриться от назойливых огней. Глаза фокусируются на городе внизу — таком ничтожно маленьком и далеком, будто вы не на шестнадцатом этаже, а на сотом как минимум. Все становится незначительным, даже пробирающий до костей ветер и незапахнутое пальто, и текущая внизу жизнь. Ты молчишь очень, очень долго, впитывая этот ночной вид, запоминая россыпь огней на земле, мелкие тараканы-машины, снующие по дороге, какие-то вывески, свет в окнах соседних домов, светофоры, люди, все яркое и однозначное, но если присмотреться — все движется, все живет своей жизнью, меняясь каждую секунду, быстро-быстро, как удары твоего частящего сердца, и ты посреди бушующего ветра, удостоенный права наблюдать за жизнью города со стороны. Время перестает существовать, замирая вместе с твоим дыханием, ты переводишь взгляд вверх, выше такой же стоящей сбоку шестнадцатиэтажки, и еще дальше, в небо, где звезды рассыпаются перед глазами, и луна осторожно правит ночным балом, и все в этом моменте приобретает однозначную четкость абсолютной красоты. Антон становится рядом. Ты видишь его краем глаза, он смотрит в твою сторону и громко сглатывает. — Ты улыбаешься, — говорит тихо, с каким-то благоговейным восторгом. — Ты никогда так не улыбался. Его слова доходят медленно, как сквозь толщу воды. Ты наконец смотришь в его глаза. Сейчас — самое время для закрепления момента романтическим поцелуем, но ты лишь тянешь ладонь к его щеке, мягко проводя пальцами по коже, слегка улыбаешься ему, замершему с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами — такому простому и смышленому, что тебе почти физически больно, когда представляешь, как такой Антон выносит вашу жизнь. Ты говоришь свое «спасибо» бесшумно, губами, и отворачиваешься к городу под ногами — вновь ощущая, как перехватывает дыхание. Антон стоит рядом. Он смотрит на тебя — и это даже не напрягает, настолько ты чувствуешь поглощение моментом — так красиво горят огни внизу. Он продолжает смотреть в твою сторону — на тебя — охренеть как долго, и когда ты ежишься, красота момента спадает, ты застегиваешь собственное пальто и пытаешься привести волосы в божеский вид. Антон уходит, неловко улыбнувшись, и спустя с десяток секунд возвращается с бутылкой виски. Он открывает ее, протягивая тебе — и ты пьешь с горла, ловя такой непередаваемый кайф, что ноги теряют чувствительность, и хочется упасть прямо на пол этой чертовой крыши и лежать так, пока ваши трупы не найдут спецслужбы. К тому моменту от них должно остаться очень мало, потому что здесь определенно дохрена ворон. Антон стелит свое пальто прямо на пол, а ты думаешь о том, что идея взять плед не такая плохая. Он садится — ты, не дождавшись приглашения — тоже, а потом говоришь, пропуская его волосы сквозь пальцы и прижимая к себе: — Ты ж, блять, замерзнешь. Он не отвечает, и вы целуетесь достаточно долго, у тебя в пальцах зажата несчастная бутылка виски, и ты отрываешься от его губ, чтобы сделать глоток. Это все отдает в голове ленивым дурманом, тебя ведет, ты отставляешь бутылку подальше и тянешься к нему двумя руками, обхватывая за шею. Пальцы у тебя холодные — и Антон вздрагивает, жмется ближе, трется своим носом о твой и забавно фыркает — ты чувствуешь так много всего сразу, что становится почти физически больно. Похуй, как это выглядит. Похуй, что свидание — банальнейшее, похуй, что тебя как неопытную отличницу разводят на крыше, умаслив красивым видом и вкусным ужином, похуй, похуй, похуй. Сейчас — имеет значение. Это всё — имеет значение. Это все пробирает, стелется по мышцам нервной дрожью, перехватывает, бьется, струится, живет — в сраные тридцать восемь не поздно начинать. Ты видишь все под другим углом. Преломляется светом луны, как пайетки на платье переливаются звезды, дует холодный несносный ветер, пробирает затрепетавшим в горле вздохом; парфюм Антона, резковатый, щекотит нос. Хочется сказать ему, что вот как, оказывается, может быть. Кроме алчного чувства удовлетворения, кроме кровавой победы, силой вырванной из чужих рук, кроме щелканья открывающихся замков — есть еще что-то, такое же сильное по ощущениям. Есть еще что-то, кроме того, чему ты посвятил свою жизнь. Есть еще что-то, что ты все время упускал, новое, нераспробаванное, до дрожи сладкое, вкусное — ты целуешь его в губы на продувающей со всех сторон крыше и теряешься — искренне теряешься, не зная, как уместить в голове своей сегодняшний вечер. Антон запускает холодные ладони тебе под пиджак, гладит рубашку пальцами, и ты чувствуешь его объятья, чувствуешь его везде, так много, что на языке горчит. Он устраивает голову на твоем плече, и ты покачиваешься под его весом, обнимаешь, гладишь по волосам, а он бездумно говорит: — Я бы сейчас покурил, но ветер такой, что сигарета сгорит за несколько секунд. — На одну затяжку хватит, — отвечаешь ему, касаясь губами волос. — И мне дай. Он убирает руку с твоей спины и, почти ложась тебе на колени, ищет пачку в кармане пальто, на котором вы сидите. Достает ее с таким довольным видом, будто слиток золота, протягивает тебе, подкуривает, и после первой затяжки забирает сигарету из твоего рта, коротко прикоснувшись пальцами к губам. Сам затягивается быстро, глубоко, так, будто сейчас закашляется. Цепляет бутылку виски пальцами и делает небольшой глоток, морщась. — Не нравится? — спрашиваешь, чтобы просто удостовериться, что не потерял голос. — Не люблю виски, — он пожимает плечами и отдает бутылку тебе. — Допивай? Хочешь возразить ему, что «допивай» — пиздец неуместно, потому что здесь больше половины. Антон тушит сигарету и снова укладывается тебе на плечо. Его руки ложатся на твою спину, бережно, оберегающе — ты знаешь, что он лишь греется, но от этого тоже тепло, и ты закрываешь глаза, не в состоянии смотреть ни на него, ни на город перед вами. — Это было бы крутое хобби, — тихо говорит Антон. Ты чувствуешь его дыхание на груди. — Ну, лазить по крышам. Забираться на всякие там высотки. Кажется, это называется руферство. Руферство, да. Ты сдерживаешься, чтобы не заржать. — В курсе, что это незаконно? — Не порть малину, — фыркает Антон, — пару штрафов не так страшно ради любимого дела. — То, что ты однажды высунулся на крышу жилого дома, не без посторонней помощи, кстати, и тебе понравилось, еще не значит, что это переходит в разряд «любимого» дела. — Фу, ты душный. Дай помечтать. Ты пожимаешь плечами. Антон снова подает голос: — Ну согласись, классно же? На самом деле, на крыши ведь тащиться необязательно. Подойдут даже смотровые площадки — все равно, где, лишь бы вид пиздатый. Ты прыгал с веревкой? Его вопрос настолько тупой и неожиданный, что ты теряешься и не находишь ничего лучше, чем уточнить: — Роупджампинг, в смысле? — Да, — Антон кивает несколько раз, чуть не заехав тебе башкой по подбородку. — Ну так? — Неа. — А я прыгал. С моста. Страшно, что пиздец. У них еще шутка тупая есть, когда ты уже почти в полете, инструктор вдруг орет: «Черт, я не привязал веревку!» Прикинь, какого лететь с этой мыслью? И пока падаешь, веревки действительно не чувствуется, то есть, ты не знаешь, это все еще контроллируемый полет, или ты уже потенциальный труп. Это просто… сердце ходуном ходит, когда тебя дергает. У тебя всё внутри переворачивается и не отпускает охренеть как долго. Попробуй потом обязательно, ладно? Я тебе обещаю, это одни из лучших ощущений в жизни… Он замолкает. Ты гладишь его висок пальцем и целуешь в голову. Антон тянется за бутылкой виски, но не пьет, просто вертит в руках, рассматривая этикетку. Ты смотришь вперед, на засыпающий город перед глазами, и внутри всё наполняется неожиданным горчащим чувством разочарования, будто ты всю жизнь делал что-то не то. Антон в твоих руках почти не шевелится, ты лишь ощущаешь его дыхание пальцами, и ты поклясться готов, что ему просто охренительно холодно. Ты бы предложил сваливать отсюда, пока вы не отморозили себе яйца, но ты настолько не хочешь уходить, что лишь молча сжимаешь объятия крепче, и Антон доверчиво утыкается носом тебе в шею. Ты закрываешь глаза. Делаешь несколько глубоких вдохов, говоришь себе, что Лондонский мост падает — и впервые не успокаиваешься. Выдох дается тяжело, медленно. Слюна во рту вязкая, и глотать ее сложно. Тебе кажется, что виски был паленый, но на самом деле — это лишь ощущение от тех слов, которые ты собираешься сказать. Волосы у Антона мягкие, слегка вьющиеся, а пальцы — холодные и сжаты у тебя на пояснице. — Уходи с Круга, — твердо говоришь ты. — Никто тебя не сдаст. Он замирает, напрягается весь в твоих руках, и ты сжимаешь пальцы на его плече крепче. — Проваливай отсюда. Думаешь, я хочу смотреть на твой труп? Это не твое всё. Тебе это нахуй не надо, ты можешь больше. Выйди из Круга. Он отстраняется, и ты сразу чувствуешь холод на груди. Будто там огромная дыра — но там всего лишь нет его плеча, и его дыхание больше не на твоей коже — оно в воздухе, облаками пара, взбалмошное, резкое, как и его взгляд. Он хочет сказать что-то, но ты качаешь головой, выплевывая: — Не вздумай отрицать. Взгляд становится мягче. Ты устало улыбаешься, смотря, как ветер треплет его волосы и одежду. Антон говорит: — Только если ты уйдешь вместе со мной. Горький смешок сдержать не получается. — Еще чего, — тихо отвечаешь, даже не уверенный, что Антон тебя услышал. — Я Круг не брошу. Он услышал. — А если Круга не будет? — Заказы-то останутся. Антон пожимает плечами — так, будто всё проще простого, но взгляд его такой же печальный, и тебе хреново, скребущая боль поднимается с середины груди и царапает гортань. Антон говорит: — Тогда и я останусь. — Из-за меня? — Не только из-за тебя. Ты упрямо поджимаешь губы. — Назови еще хотя бы одну нормальную причину, почему ты не выйдешь из Круга? Он улыбается. — Мне в кайф, Арсений. Он не врет — понимается с ужасом, не пиздит, ты видел его глаза, когда он справляется со своей работой, ты знаешь, как он улыбается, когда получается взломать чей-то компьютер, это его личная победа, это та часть, которая и привела его в Круг. Он неопытный, но не святой. Он боится убивать людей, но вредить им не боится. Когда вы стреляете, прикрывая его задницу, а он щелкает по клавиатуре после, в его башке нет противоречий. Он уже сделал то, что ты так ему навязывал — прижился, привык, выбрал для себя комфортное существование, где чужой крови нет даже на кончиках пальцев, где он собственным бездействием отстранен от того, что не принимает. А теперь вот сосредотачивается на удовольствии, более-менее договорившись со своими принципами — в общем-то, делает именно то, к чему ты и приучал его с первого дня в Круге. Ты чувствуешь, будто наебал сам себя. В кайф ему, блять, — ты хочешь возразить, сказать, что это все детский лепет, о какой победе, о каком кайфе речь, азартный ты сукин сын? Ты ни хрена в этой жизни не знаешь, вали пока живой, ублюдок, потому что, давай честно, с твоей подготовкой каждая вылазка может стать последней, съебись отсюда, я не уверен, что мне хватит сил смотреть на твой труп — Ты ничего не успеваешь сказать, потому что говорит Антон: — Ты понимаешь, о чем я. Сережа нашел в тебе это — и этим же оправдал убийство. Почему я не могу оправдать этим свое место в Круге? Тебе хочется ответить, что это — другое, но ты уверен, что не сможешь объяснить разницу. Антон подается вперед, обнимает, снова замерзший, продрогший до самых костей, ты смыкаешь руки за его спиной, когда он говорит тебе: — Я остаюсь. И, ради бога, Арс, я обещаю, что не подохну. Вопрос закрыт. Ты изначально бился в стену. Не подохнет он, как же. Такие обещания отдают горечью обмана, а ты слишком много видел, чтобы проглотить подобное — и оттого медленно, гулко бьется сердце в груди. В лицо будто кислотой плеснули разочарование. Блять. Холод пробирает до костей.

***

Запястье неприятно сжато — перетянул все-таки. Зато кулак сидит хорошо прям, плотно так — перчатки по десять унций работают на «ура», костяшки приятно побаливают, и удары в ответ прилетают тоже болючие, четкие, взрываются болью ровно в то место, куда попали, и отрезвляют. И адреналин по крови, и дыхание тяжелое, и левая нога в правосторонней стойке приятно ноет, и волосы на затылке мокрые от пота — холодком из-за открытого окна. — Дергай, дергай его! — орет Серый. — На себя дергай, ну! Да блять! Ты ухмыляешься. Антон пропускает удар. Додергался — не надо было руку так уводить. Удары по лицу его прям рубят. Ты пользовался этим с удовольствием вначале и пользуешься с безразличием сейчас. Вы стараетесь бить вполсилы — все-таки спарринг, не настоящая драка, тебе не нужно его избивать — Антон не всегда рассчитывает, но ты знаешь, что после сильного удара обязательно прилетит несколько слабых — в качестве извинения. — Ногами работай! — кричит Сережа. — Поразводили боксеров, по голени бей, достанешь сейчас! Не достанет, Серый, не тупи. У него другая база, он пока сориентируется, как ебнуть тебя ногой — ты успеешь проплясать канкан и уйти в другой конец ринга. Да и видит он твои ноги, можно подумать. Стойка у Антона закрытая, кулаки плотно прижаты ко лбу. Вы на средней дистанции, и ты скачешь вокруг него, пробуя спровоцировать, но не идя в разнос — корпус у Шаста хороший, крепкий, да и подвижность приличная, с ним сильно не поработаешь, если полезешь к нему сейчас — получишь по морде, а его толком и не достанешь. — Сам, сам на него иди! — Сережа стоит в правом углу, перекинув руки через канаты. — Не спеши, дергай, пока не откроется! Блять, ну активней чуть-чуть! Вы на средней дистанции, и у тебя провал по длине рук, а у Шаста — провал по уверенности. Он на тебя не идет, защищается и контратакует, но сразу старается уйти, ближнего боя избегает как огня. Он знает, что ты просек его страх попортить личико, и знает, куда ты будешь бить. Перед спаррингом Шаст предложил надеть шлемы — ты послал его нахуй, погладив по щеке. — Лоу-кик для кого блять придумали?! — рявкает Серый. — Да не бегай ты от него, Антоха, бля, он тебя по всему рингу гонять будет! Не будешь, конечно. У тебя не настолько хорошее кардио, чтоб скакать за ним по периметру. — Правой, вот так! Руки держи!.. Джебом, джебом его! Джеб у Антона правильный и — как и полагается — почти незаметный. Если б плечико не дернулось вначале — может быть, ты бы и не отскочил. — Серией давай, быстро! Серия выходит удачная — ты пропускаешь, перчатка задевает шею сбоку, сильно так, жестко — и потом еще один по печени, тоже хороший, четкий — дальше уходишь, Антон мешкается, но не дожимает. — Умница! — орет Сережа. — Еще иди на него, Антох! Он идет — пробует, открывает левый бок — ты херачишь по ребрам, звук удара глухой и громкий — отрадно бьет по ушам. Спина мокрая от пота, по шее и вискам скатываются крупные капли, тяжелая усталость прокатывается по телу. — Через корпус, Антох! Снизу осторожно! Ты вздыхаешь, и вы с Антоном одновременно отступаете друг от друга. Ножки, пацан. Заебал боксировать. Если продолжит и дальше ебашить кулаками — ты либо отправишь его валяться через пару секунд, либо расслабишься, начав выебываться, и полетишь на пол сам. Этим раньше часто пользовался Серый: начинал с простых ударов, давал тебе почувствовать уверенность, а когда ты заигрывался, расслабляясь, — ебашил жестко и быстро, и ты оказывался на матах, с досадой стуча по ним ладонью. — Правый прямой! — разрывается Сережа. — Сокращай, сокращай! Антох, правым, потом ушел! Ты не выдерживаешь: — Хоть кто-нибудь здесь болеет за меня? Серый фыркает, улыбнувшись, Макар флегматично бьет грушу в другом конце зала. Антон смеется, как-то вмиг растеряв сосредоточенность. Его волосы, прилипшие к мокрому лбу, вьются. Морщинки у глаз такие явные, глубокие в электрическом свете ламп. Ты ему подмигиваешь. Когда вы сходитесь снова — ты плюешь на все, сокращая дистанцию, берешь его в клинч — и подло ебашишь плечом по подбородку. — Ах ты!.. Антон давится ругательством, шипит, ты не добиваешь, отпустив. Тело у Антона мокрое от пота, и руки у тебя скользят. Выходим на ближнюю, пацан? Надо было раньше. Серый орет ему работать ногами. Антон пробует лоу-кик — слабый-слабый, ты просто поднимаешь ногу и нежно улыбаешься ему — ну ты чего, совсем что ли? Можно было бы ударить по колену; если попадешь — спарринг закончится. Потому что Антон рассказывал тебе про операцию на мениске, которую ему делали в двадцать семь — нога проблемная до сих пор, так что — нет. И даже если в бою все средства хороши, ты предпочтешь ударить ему по яйцам. Вы оба выдыхаетесь, ты идешь с серией, провоцируешь Антона кинуться вперед, выходишь на ближнюю, и вы наконец лупите друг друга по-нормальному и долго. Заканчивается все клинчем, ты первый стучишь Антону по спине, он отпускает, кивает тебе, отходя — и еле-еле поднимает руки. Плечи ходят вверх-вниз, рот открыт, губы чувственного алого цвета, ухо и часть шеи краснеют от последнего пропущенного удара — тебе нравится на него смотреть. — Заканчиваем? — спрашиваешь, подняв руки. — Наконец…то, — Антон дергает губами в улыбке между вдохами. Ты подходишь к Серому, он расстегивает тебе перчатки и дает лед. Антону — тоже. Простой спарринг у вас почти превратился в бой. Ты пьешь мелкими глотками, сев прямо на пол у ринга. Антон садится рядом — а потом просто падает на спину, тяжело дыша. Матвиенко становится над вами, закрыв тебе свет. — Шаст, ты с ножами умеешь драться? — Неа… — Отдохни, потом потренируемся тогда, — решает Серый. — И ноги подучим, а то совсем беда… А так — очень, очень неплохо, — улыбается Сережа. — Настолько, что почти хорошо. Антон кивает, ты смотришь на него, наклонив голову. Его кожа блестит от пота, крупные капли собираются на груди, живот поднимается на вдохе, резинка спортивных штанов оставляет ребристый красный след на коже. — Ты только боксом занимался? — спрашиваешь, подкатив к Шасту бутылку воды. — На тхэквондо еще месяц походил, — усмехнувшись, говорит Антон. — Хорошо, что сегодня обошлось без вертушек. Вы вяло посмеиваетесь. Бутылку воды Антон берет себе, но не пьет, а прикладывает к шее. Ты говоришь: — Серый хороший тренер. — А какая у него база? — спрашивает Шаст, приподнявшись на локте. — С приставкой «без правил», — ты киваешь на Матвиенко, лениво делающего растяжку в углу. — Все, что пригодится в реальной жизни. Антон снова падает на спину. Вы снимали зал у одного знакомого Серого. Тренировки проходили уже ближе к ночи, когда никто не мешал. Ты предложил Антону сгонять с вами просто так, вместо очередной прогулки по городу, и Шаст согласился, пока ты боролся с предвкушающим возбуждением от предстоящей драки — до поджимающихся пальцев на ногах хотелось посмотреть, как Антон будет драться. Какой бой он ведет без злости. Оказалось — достаточно неумелый, чтобы простоять на ногах пару минут. Попадется хороший боец, работающий не только верхней частью тела — и пизда парнишке. У него хорошая скорость, очень круто поставлены увороты и сильнющий удар левой — но, на самом деле, умение драться не такое уж и важное, когда работаешь с огнестрелом. Шасти с огнестрелом работать не собирается — и ты пытаешься из жалких остатков предложенных вариантов склёпать ему какую-никакую защиту. Серый соглашается — ему нравится тренировать кого-то, кто не ты и не пиздит ему под руку, что знает, как лучше. Антон зачесывает волосы на лбу назад — мокрые, они так и застывают в таком положении. Он поднимается рывком и садится по-турецки, сгорбившись и смотря на тебя в упор — ты вопросительно поднимаешь бровь. Дыхание только пришло в норму, говорить не хочется — но его ожидающий взгляд не оставляет выбора. — Что такое? Шаст слегка улыбается — совсем чуть-чуть, только дергаются уголки губ. — Я знаю, зачем ты это делаешь, — он замолкает, обведя взглядом ринг за твоей спиной. — Не нужно, Арс. Первый порыв — защита. Как поставить блок — начать с хуйни какой-нибудь типа «Не нужно — что?», «Да нихуя ты не знаешь» или «Я это делаю затем, что мне пиздить некого. Самоутверждаюсь, сорян». Ты медленно выдыхаешь, не отводя взгляда от его лица. Не надо от него защищаться — это ведь Антон. — Иногда это и правда может помочь, — тихо говоришь ты. — Не отказывайся. — Так я и не… Спасибо, наверное. Он неловко улыбается — и ты отстранённо думаешь о том, что ему такая улыбка совсем не идет: неуверенная, специальная, нелепая какая-то. Макар все еще бьет грушу в другом конце зала, и ты несколько секунд тупо смотришь на него и не видишь никого вообще — думается, вроде как, нужно сказать Шасту что-то, а что — в голову не идет. Он не слепой — и так всё знает, наверное. Что толку от пустого трёпа?.. Ты научился пиздеть часами, заговаривая зубы, а когда касалось чего-то важного — вечно не находил слов. Ты протягиваешь Антону руку — он сидит так близко, что твоя раскрытая ладонь зависает над его коленом, и Шаст сразу же вкладывает в нее свою — потную, теплую, широкую ладонь — ты тянешь на себя, сжимаешь пальцы и смотришь ему в глаза — так ничего и не сказав. Его до сих пор краснеющая пятнами шея влажно блестит от пота. Искусанные губы с тонкой корочкой с правой стороны не улыбаются, и брови немного сведены, до тонкой вертикальной морщинки между — какой-то до противного трогательной. У тебя пересыхает во рту и подрагивают пальцы. Ты их разжимаешь, и ладонь Антона до обидного легко выскальзывает из твоей. Поднимаешься, сцапнув бутылку воды, и киваешь Матвиенко. — Иди к Серому, Тох. Уже после, вечером, он лежит к тебе спиной, ты целуешь его в наливающиеся синяки и прихватываешь зубами волосы на затылке. У Антона красные опухшие костяшки на руках — только зажившие до конца, они разве что не разъехались снова, но выглядели не очень. Ты взглянул мельком — нормально, не выбил. Когда Серый вез Антона домой, тот заснул на заднем сидении, неудобно скорчившись и прижав голову к стеклу. Ты старался не смотреть на него, когда будил, потому что вдруг словил себя на — хочется ладонью ему по щеке, челку со лба убрать и касаться-касаться-касаться, трогать его всего, на кончиках пальцев чтоб остался потом запах его кожи — выдуманный, конечно, ничего там на самом деле нет. Оно в голове у тебя — неприятно много. Как-то чересчур — так, что новизна впервые мешается со страхом, и так непривычно всё, словно неразношенная обувь. Ты гладишь его, лезешь ладонью под резинку трусов, по бедру и между, сжать яйца — он вздрагивает, трется задницей о твой член и в противовес качает головой. — Арс, я не готов… Ты целуешь его в плечо, поднимаешься на локте — целуешь в шею, в щеку — он морщит нос. — Можно по-другому. Он не спрашивает, как это — по-другому. Между вами то, что зовется доверием, и у Шаста оно какое-то вырывающееся тихим стоном, покалывающее где-то под лопаткой, болезненное немного. Шаст доверяет так, как не должен, а ты ведешься — и оправдать то откровенное хочется, и самому, так же, в ответ. Без одежды его тело под ладонями как-то привычней. Ты его гладишь, он мычит что-то в подушку, трется о наволочку щекой. — Ай, делай что хочешь, — бормочет, вздохнув. Тело его на твои прикосновения все-таки отзывается. Не так быстро, как тебе бы хотелось, но что есть. Шаст уставший, заторможенный, и движения у него такие же, полусонные и разморенные. Межбедренный секс — прикольно, но никак не альтернатива нормальному. Ты кладешь ладонь ему на внешнюю часть бедра, легонько постучав пальцем по коже. — Сожми колени, — просишь, поцеловав в лопатку. — И ноги напряги. Он слушается, по-прежнему медленно, будто полуосознанно. Потом до него доходит. — Бля, я в душ после этого не пойду, правда… Ты смеешься, стукнувшись лбом о его лопатку. — Да так похуй вообще. Правда, похуй. Завтра отстираетесь. Член скользит легко, Шаст постоянно расслабляет мышцы, трется задницей о твой лобок, прогибается в спине. Кайф он начинает ловить через пару минут, включается, дыхание приятно тяжелеет, его член в твоей руке тяжелеет тоже, Антон толкается в кулак, постанывает слегка — тихо-тихо, ты такого у него еще не слышал. Стон получается такой трогательный, вырвавшийся будто из самой груди, словно его не должно было прозвучать — не уследил — и теперь тихонько так, пробирающе откровенно, срываясь на выдох в конце, затихая совсем, так и не успев толком созреть. Даже кончаете почти одновременно — так тупо, так романтично, так невозможно — ты, правда, думал, так не бывает. А оно вот, у тебя, с тобой, сейчас — вместе. Ты целуешь его в спину. Бугорки позвонков под губами отдают по́том, соленые и влажные. Ты вытираешь мокрую руку о простынь и его живот. — Точно в душ не хочешь? — спрашиваешь, подтянувшись выше, и воздух из твоего рта тревожит волосы на его затылке. — Ты себя завтра от простыней не отдерешь. — Зато ты меня отдерешь. Антон приглушенно смеется, зарывшись носом в подушку. Ты лежишь так еще пару минут, а потом все-таки пересиливаешь себя и идешь за полотенцем. Смачиваешь его в теплой воде, обтираешь и Шаста, и себя. Становится как-то легко. Ясно так, чисто внутри, будто замок открылся. Вот эта доля секунды, когда щелкает финальный паз, и дверца сейфа отпирается, отскакивает от стенок, будто ее оттолкнули. Доля секунды — когда дверь уже пришла в движение, но еще не раскрылась полностью, еще не видно, что внутри, но сердце уже радостно обрывается, пережатое восторгом, и такая упоенная легкость в груди — почти как сейчас. Ты целуешь Антона в шею. У него — глубокое дыхание и обмякшая кожа засыпающего человека. — Хороший мой. Ты замираешь, медленно и очень осторожно выдохнув ему в затылок. Собственные слова встают поперек горла тяжелым осознанием. Хороший — мой — блять.

***

Ты глубоко выдыхаешь, отсчитывая еще шесть секунд. Сука, надо было бить того мужика слабее — он, конечно, все еще дышит, но крови натекло — будь здоров. Хорошо, что он тебя не видел, но плохо, что уйти, не оставив следов, не получится. Дима за такое по головке не погладит. Черт возьми. Ты осторожно переворачиваешь голову мужчины набок. В доме еще женщина. Скорее всего, любовница или кто-то типа того, потому что мужичку лет под пятьдесят, и его жена — его ровесница, Позов упоминал об этом в разговоре, а та, чьи туфельки стоят в прихожей, однозначно не старше двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, витиеватой татуировкой на спине, молодая, красивая и абсолютно не подозревающая, что в доме есть кто-то еще. Она ушла в душ пару минут назад, и ты не знаешь, что лучше: подпереть дверь и закрыть ее там, или сделать дела и надеяться, что дамочка пробультыхается в ванной еще минут десять, тебе больше не надо. Ты вздыхаешь, получше перехватив рукоятку какого-то дебильнейшего светильника с претензией на аристократичность. Сейф нашелся в спальне, в шкафу, здоровенный, весом больше ста килограмм, даже не спрятанный толком — ты давно не работал с этой моделью, и нежный вздох сдержать не удалось, ебнуло прохладой металла по кончикам пальцев, тонкие щелчки отрадно звучали при работе. Сейф оживал. Ты чувствовал каждую его часть, мог представить, как наяву, стержень внутри ручки лимба, кодовые диски, цепляющий их приводной, гусак, ригель, пазы — всё складывалось, всё жило своей точной механической жизнью, касалось одно другого или проскакивало мимо, и у всего был собственный звук, щелчки, почти одинаковые, если не знать, что слушать — эта огромная жестяная коробка перешептывалась с тобой, открывая тайны собственного нутра, и внутри все клокотало, сосредоточенное возбуждение концентрировалось в глотке. Пока не щелкнула входная дверь. И сразу — тишина разбилась, идиллия рассыпалась к твоим ногам, сейф замолчал. Блять. Из плюсов — тебя пока не заметили, девушка уперлась в ванную почти сразу же, а мужика ты вырубил быстро и надолго. Из минусов — ты сейчас в спальне, и длинноногая красотка скорее всего придет именно сюда. Лондонский мост покачивается, не принимая гвозди. Ты заканчиваешь работу. Девчонку ты встречаешь в небольшом узком коридоре, и она, выйдя из ванной, полностью голая и стоит на проходе. Ты замечаешь, что у нее проколоты соски, прежде чем она тихонько вскрикивает, закрывая рот ладошкой. У девушки красный маникюр. — Есть два варианта, — начинаешь ты, примирительно поднимая руки. — Первый — я ударяю тебя по голове, укладываю на кровать и ухожу. Обещаю, что вырублю осторожно. Даже сотряс не получишь. Или второй вариант — мы расходимся, ты забываешь, что видела меня здесь, а если решишь вспомнить — я тебя нахожу и ничем хорошим это не заканчивается. Ну что? Она кивает несколько раз, каменеет, пока ты спокойно ждешь. Тебе хочется поторопить ее, но не особо хочется пугать. Девушка медленно отходит, прижимаясь к стене. Ее волосы плавно покачиваются, а ты стараешься не задерживать взгляд на ее бедрах и гладко выбритом лобке. Красивая, черт возьми. — Вот так, — мягко говоришь, поправляя лямку рюкзака. — Умничка. Когда вы равняетесь, она сильнее вжимается в стену. Ты проходишь мимо нее, выйдя в прихожую, бегло осматриваешь мужика, с удовольствием отмечая, что лужа крови шире не стала. Осторожно прикрываешь за собой входную дверь, раздумывая, как сильно тебя бы материл Сережа, узнай он, что ты только что выкинул. Девушку нужно было если не убить — то вырубить уж точно. Ты закрываешь глаза и коротко выдыхаешь. Щас бы покурить. Как говорится, с кем потрахаешься. В груди мечутся сомнения. Тебе кажется, будто что-то идет не так. Сегодняшнее дело — никак не признак победы, так, хуйня на постном масле, завтра ты пойдешь ебашить дальше, с Серегой, потом — ебаться с Антоном, и это всё переходит в разряд обычности, которая затрахала тебя примерно с самого начала. Когда нет возможности проверить собственные силы — кажется, будто ты их теряешь. Ты хочешь в пекло. Черт возьми, тебя тянет в ебаное пекло, ты даже хочешь, чтобы тебя подстрелили, потому что пуля в бедре, конечно, подкашивает ноги — но отрезвляет так сильно, что впору бы горы свернуть. И тебя бесит, что башка отключается, ты как героиновый торчок готов лезть грудью на лезвия, лишь бы новую дозу. Лишь бы поставить на кон свою жизнь, а потом забрать выигрыш в несколько чужих душ. Это — хуевейшее, что может быть. Потому что неоправданный риск, шило в заднице на заданиях, готовность с непробиваемой уверенностью кидаться на амбразуру — лишь признак тупого, скоро подохнущего дерьма, которое выступает как пушечное мясо для профессионалов. С веревкой прыгнуть, что ли? Дима забирает тебя у входа в магазин. Он лениво интересуется, когда ты садишься внутрь его вылизанной тачки: — Ну как? — и, плавно крутанув руль одной рукой, говорит: — Не знал, что ты куришь. — Не курю. Сегодня день исключений. Хозяин пришел. — Черт, — Позов напрягается, сжав губы. — Черт. Блять. И что? — Вырубил. — Блять. — Он бы все равно пропажу скоро заметил, — ты безразлично пожимаешь плечами. — Один хер. — Ты нигде не засветился? — Нет. И он меня не видел. — Ладно, — он хмыкает себе под нос, прищурив глаза. — Оставляем как есть. — Заказчику скажешь? — Да. Может, сделаю скидку. — Не с моих денег, пожалуйста. — Не вопрос. — Отлично, — ты киваешь, отворачиваясь к окну. — Подкинешь? — Конечно. К Антону или к тебе? Губы трогает улыбка. Ты медленно качаешь головой, пальцами касаясь подбородка. Проговариваешь одними губами «ко мне», и Поз молча вливается в быстрый поток машин, пока ты закрываешь глаза. Вы едете в молчании не больше десяти минут — пока Дима, глубоко вздохнув, не говорит: — Нашли оставшиеся три точки. Ты сначала не понимаешь, о чем он, а потом, врубившись, заинтересованно переводишь взгляд на лицо Позова. То мутное дело, где вы искали какую-то сомнительную хрень и не нашли ничего толкового, конечно. Из-за приличного такого затишья, продлившегося больше двух месяцев, ты было надеялся, что все забили на этой хуй. — Я думал, всё решилось уже, — говоришь тихо, и в горле першит. — Мы еще будем работать? — Да, — Дима кивает и снова поджимает губы. — Заказчик все это время проверял клиентскую базу, что вы нарыли. Я вас не дергал, думал, может, хуйня всё, ан нет, нашли. Две на юге и юго-западе, одна на севере. Поставки большие, бизнес цветет. — Они не дергались после того, как мы ебнули одну из их точек? Серьезно? — Дергались, Арс. — Дима выруливает на проспект и ты понимаешь, что поворот к тебе домой вы благополучно проехали. Позов делал так иногда, когда нужно было поговорить с глазу на глаз. Он любил разговаривать за рулем, потому что в таком случае нет нужды смотреть на собеседника. — Шерстили среди уголовников и одного байкерского клуба, у них там терки какие-то, я не вдавался. Не по тому следу пошли. Хм, я теперь понимаю, почему наш заказчик не хотел с ним разговаривать — нельзя было показывать заинтересованность… — Похуй, проехали. Что от нас? — Пока сидим на жопе ровно. Но не долго. — Точки укрепили? — Да. Северную сильнее всего, там аэропорт недалеко. Есть вероятность, что весь товар сначала попадает именно туда, а потом уже развозится по остальным. — Я думал, проходной была та, что мы накрыли, нет? — Как оказалось, — Дима пожимает плечами. — Люди заказчика сейчас тоже не вылазят, за точками особо не следят, чтобы не спалиться, но инфу потихоньку роют со мной на пару. Наклевывается крупное дельце, Арс. — Подожди, люди заказчика? А мы ему тогда на кой хуй? Ты почти полностью разворачиваешься к Диме, перестав следить за дорогой. Он бросает на тебя быстрый взгляд и тормозит на светофоре. — Там головорезы одни. Вам в помощь, — коротко говорит Дима и, тронувшись с места, продолжает: — Три точки, Арсений. Даже работай весь Круг вместе — вас порешают в считанные секунды. Ты отводишь взгляд, признавая. Все-таки, вы не всесильны, и даже Удача имеет характер, иногда отворачиваясь с пренебрежением. Головорезы — люди хорошие, если не мешаются под ногами. — Он хоть понял, что мы ищем? — спрашиваешь, подперев голову рукой. — Да, если ты про заказчика. Документы, они заполняются по определенной форме, не прошляпишь. С вероятностью в девяносто девять процентов они находятся на какой-то из точек. Сейфы будут точно, компьютер скорее всего, плюс подорвать кое-что нужно будет, боевое планирование, нормальное командование — его котята нихера не умеют, там без вас никак, — Дима замолкает на какое-то время, а потом продолжает снова: — Если честно, я достаточно понимаю людей, чтоб увидеть, что там не только в документах дело. Личные терки какие-то, сто пудов. Он его не просто посадить хочет, а сравнять с землей. Ты безразлично пожимаешь плечами. Чужие терки тебя никак не ебут. — Ты определился, как пойдем? Дима тяжело вздыхает и еле заметно сжимает пальцами руль. Его ноздри смешно раздуваются, а взгляд прямой и острый — им убивать можно при необходимости, и ты понимаешь, что твой вопрос попал куда не надо. — Заказчик хочет три точки одновременно брать, — медленно отвечает Дима. Ты присвистываешь. — Он что, еблан? Сколько он своих людей предоставит — сотню? — Я отговаривал, Арс. Но там, в принципе, можно три сразу. Доп люди, здания небольшие, что-то Макар подорвать может — и пройдем. — Пиздец, — ты качаешь головой, раздраженно откидывая мешающую челку. — Пиздец, Поз. Может, нахуй вообще это дело? Откажемся? — Ты чего это? — Дима улыбается. — Все-таки — фирма́. Там заплатят столько — пару месяцев можем не просто не работать, а скататься куда-нибудь погреть задницы на Мальдивах. — Блять, и ты на Мальдивы хочешь. — А кто еще? — Позов паркуется во дворе соседнего дома и разворачивается к тебе с улыбкой. — Антон все уши прожужжал, — ты фыркаешь, передразнивая: — "На Мальдивах так классно, так пиздато, Арс, я видосы смотрел!" Серый на Бали хочет. — А ты куда? Ты пожимаешь плечами. — Я по-прежнему влюблен в Европу, Поз. — Понял тебя, — Дима отворачивается, как бы намекая, что тебе уже пора уходить. Ты бросаешь короткое «бывай», мягко захлопывая дверь. Достаешь сигареты, идя к дому. Такими темпами ты скоро скуришься нахуй, но сегодняшний день нужно переварить вместе с драматичной тишиной спящего двора. Вдалеке шуршит колесами Мазда Позова. Подумать только, он скрывал собственную семью. Благо, тебе хватило мозгов не показывать Диме, что обо всем знаешь, но правда ставит тебя в мучительные состояние невозможности выбрать: с одной стороны родственные связи и прочая херня, с другой — Ира, отхватившая из-за его тупых опасений. Впрочем, сейчас Димка поспокойней стал: с Кузнецовой работали и Антон, и Макар, так что все понемногу налаживается. Когда ты думаешь об этом, в горле встает ком. Хочется думать, что из-за сигарет, но на самом деле — из-за наконец принятой привязанности, которую до сих пор тянет сплюнуть — по привычке. Круг — не просто шайка озлобленных шакалов, стремящихся отхватить себе кусок побольше, не блядские ублюдки, готовые перегрызть друг другу глотки, никому не доверяющие упыри — Круг мог бы назваться семьей, если совсем растечься лужицей приторных мыслей. Но и без всякой сопливой хуйни ты наконец оглядываешься — и в упор смотришь на людей, которые тебя окружают. Не просто топорылое офисное «коллеги», слишком скучно для «друзей», слишком далеко до «родных» — это люди, которым ты доверяешь настолько, что становишься к ним спиной. Те, кто бросаются из-за тебя под пули, и ты знаешь, что ради них бросишься тоже, не раздумывая, и ты до сих пор считаешь, что обоюдное решение подохнуть за кого-то — пиздец сильная связь. В конце концов, вы бы не смогли работать вместе, зная, что каждый сам за себя. — Ты че, ключи от дома проебал? — Ты улыбаешься. — Заходи, придурок, че как не родной. Поднимаешь голову — и точно, Сережа со своей кичкой маячит у вас на балконе, перевесившись через край. Ты машешь ему рукой, выбрасывая недокуренную сигарету, ищешь ключи — и все это быстро, в пронизывающем желании поскорей оказаться дома, ебнуть кофе, попиздеть с Матвиенко, написать Антону, почистить стволы — пока не поймешь, что тебе есть, что терять. Всё, тебя окружающее, вдруг обретает ценность. И ты понимаешь, что пропал, потому что с этой мыслью пиздец тяжело рисковать жизнью, но жить с ней — въебывающий по венам дрожащим удовольствием кайф.