Mr. Brightside

Делать римминг мужику, который стыдливо прячет красное ебало в ладонях и норовит свести ноги как монахиня во время поста — такое себе удовольствие. За свои тридцать твой язык перетрахал достаточно задниц, чтобы порядком подустать от странной зажатости, которая возникает чуть ли не с каждым вторым. Арс в этом плане не подводит — выгибается, шумно красиво дышит, такой раскрытый и бесстыдный, что тебя переебывает, потому что он охуенно раскрепощен и просто, блять, влюблен в еблю. Серьезно, ты временами поражаешься, как можно настолько кайфовать от секса. Впрочем, сам ты кайф ловишь не меньший — и когда он потеет над тобой сверху, со своими сильными напористыми прикосновениями, ритмом движений таким же ебанутым, как мысли у него в голове, и когда насаживает на свой охуительный член, больше твоего, кстати, когда кусает зубами за шею, загривок — так по-животному грубо, фиксирует собственным телом, навалившись, а ты стонешь блядской сукой и растекаешься под ним как растопленный шоколад — ты думаешь о том, что в ебле тебе всю жизнь чего-то не доставало, и оказалось — его. Еще обожаешь эти моменты, когда он просто ложится на спину, пиздец уставший, а ты можешь поклясться, что от его кожи пахнет порохом, он закрывает глаза и почти не двигается, пока ты ему отсасываешь, он осторожно прижимается к тебе своим уставшим телом, приятно-напряженным, вспотевшим и теплым — выдыхает громко, запрокинув голову, когда ты его трахаешь, ты любишь эти моменты сильнее всего, и еще все те после — когда вы сериальной парочкой валяетесь в кровати, касаясь друг друга кончиками пальцев. Ты любишь, как Арсений поддерживает все твои «А давай попробуем…», как он может быть податлив и ласков, как он смотрит на тебя, когда кончает, и ты каждый раз в каком-то бешеном восторге касаешься губами его кожи. Границы раздвигаются как ноги у шлюхи — вы пробуете буквально всё, на что хватает фантазии, что-то отметается, что-то вкатывает, секс — разный, оргазмы разные, удовольствие то медом стекает по коже, то резкими выпадами простреливает тело, рвано и неаккуратно, плавно и медленно, чувственно, грубо, мокро, жарко, грязно, невовремя, лениво — дай я возьму тебя прямо здесь, плевать как, я тебя так люблю. Тебя переебывает, Арсений в твоей жизни становится чем-то таким постоянным, таким невъебительно важным — важнее почти всего, что ты нажил к тридцати. Так вот, ты вылизываешь ему очко, он порнушно постанывает в простынь, а на полу валяется недавно выданный тебе Глок и его Вальтер вместе с подсумками, сигаретами и вашей одеждой. Телефоны разрывает бесящийся Позов — вы обещали быть в офисе полчаса назад, а ты честно думаешь, что влюблен в этот момент всем сердцем. Ты вставляешь ему, вжимая в простынь, хватаешь за бедра, прижимаясь, он выпрямляется и запрокидывает голову тебе на плечо — его волосы щекочут шею и подбородок, он лезет целоваться, он облизывает собственные губы и тяжело дышит, ты держишь его поперек груди и не можешь отпустить. Опускаешь руку ниже, пальцами по лобковым волосам, по члену, сжать яйца и отпустить — начать надрачивать, специально в рваном темпе, не подстраиваясь под свои движения — он сжимает пальцы у тебя на руке и коротко выдыхает: «Блядство, Шаст…» — он ругается матом во время секса, и ты тащишься от этого так же сильно, как и от него самого. Ты кончаешь в него — ты просто обожаешь это делать, вставляя по самые яйца и зажмурившись так, что в глазах потом темнеет. Ты балдеешь от своего предложения, примерно месяц назад, начать трахаться без резинки — и Арс соглашается так легко, лишь плечами пожав, что ты глотаешь остаток разговора про сходить провериться и вроде как договориться о настоящих моногамных отношениях, где никто не ебется с кем-то левым — всё уже схвачено, Шаст. Или вот это время после — когда вся твоя комната насквозь пропахла сексом, когда ты касаешься его мокрых от пота волос, он целует тебя в губы, без языка, закрыв глаза и сжав пальцы на твоем плече — а голова абсолютно пустая, чистая, без единой мысли, взбалмошно бьется сердце и грудина ходит ходуном, как после забега — ты беспомощен перед ним еще больше, чем даже перед пулями, ты глупый, жадный, дорвавшийся до своего ребенок, и рушащий все своими руками — ты придурок, самый настоящий и беспросветный, ты любишь его мучительно сильно, болезненно — как он сжимает пальцы на твоем плече. — Позов нас придушит, — тихо говорит Арс, и его голос соблазнительно хриплый, ты сглатываешь и осторожно улыбаешься. — Ну что, в душ и на работку? — Пять минут же погоды не сделают, да? Полежи еще. Он пожимает плечами, валясь обратно на подушку. Тебе хочется курить — но не лезть за сигаретами. — Руку на отсечение даю, что они сейчас пробегаются по плану, — усмехнувшись, говорит Арс. — Я ему план этого ебаного дома посреди ночи разбуди расскажу и нарисую, а он. Хочет, чтоб все было на уровне. — Хочет, чтоб мы не подохли, — поправляешь ты. — Может быть. Арсений закрывает глаза. Ты смотришь на его ресницы и думаешь, что уже пора. — Давай, иди в душ, я пока постельное поменяю, — ты осторожно толкаешь его в плечо. — Сегодня у меня ночуешь? — Ага… — он лениво перекатывается и встает с кровати. Подходит к тебе — полностью голый, расслабленный, ты видишь, как у него по ногам стекает твоя конча, ты притягиваешь его к себе и целуешь в живот. — Всё, блять, никогда так не выйдем, — он отстраняется, но кладет ладонь тебе на щеку и смотрит так нежно, что у тебя ком в горле. — И побрейся, а, всю задницу мне своей щетиной обколол. Ты улыбаешься, пока он уходит, улыбаешься уже в пустой комнате и продолжаешь лыбиться полным придурком даже когда в ванной включается вода, а твой телефон опять начинает звонить. Ты сбрасываешь Позову короткое «Скоро будем, извини» и даже не читаешь остальные сообщения с угрозами — сто пудов в одном из них он обещается вас уволить. Арс всегда смеется с этого больше всего, потому что какое, нахуй, уволить, Поз? Мы ж, блять, не на контракте! Останемся, и хуй ты что сделаешь. Вам сегодня заказали одного мужика. Завалиться к нему в дом, порешать охрану, прострелить ему что-нибудь, но не убивать, и Дима, рассказывая вам об этом, небрежно бросает свое «детский сад», а ты сглатываешь вязкую слюну и делаешь вдох на три счета. Ясельная группа, нахуй. Вы идете в открытую. Макар предположил, что когда вы вломитесь на территорию неплохого такого загородного дома — на вас попрет не вся охрана сразу. Скорее всего — часть останется в доме, и самое главное для тебя — это отключить сигнализацию и камеры, пока Арс открывает въездные ворота. Позже ваша машина въезжает на территорию и блокирует выход. Вдоль забора растянута колючая проволока, не перелезешь, уйти можно только через откатные ворота, но там как раз будет ваша тачка, перегородив пути отступления. Охраны в доме не больше десяти человек, но Арсений, весело улыбнувшись, говорит, что, чтобы кого-нибудь убить, достаточно и одного. Перед подобными делами его чуть ли не трясет от возбуждения, он много шутит и громко пиздит, ты любуешься им, стараясь не думать о причине такой радости. Ты видишь: его прет от адреналина в крови, он тащится от опасности, его возбуждает сама мысль о том, что он может умереть. Это всё — настолько его, он как рыба в воде, он с этим делом превращается в одно целое, чуткое, готовое внимать, слушать, подстраиваться, побеждать — чистый профессионализм в горящих азартом глазах. Ваша главная цель — припугнуть, Дима говорил, что для Круга это слишком мелочно, но Матвиенко, как-то по-особенному чувствуя настрой бойцов, бросил лишь: «Нам надо размяться, уже жопы отсидели», и все поняли, что он имеет в виду. В последнее время для Круга действительно не находилось серьезной работы. Арсений даже шутил, что у вас появились конкуренты, но Позов знал бы о них первым, так что херня всё. Полтора последних месяца вы просто выносили квартиры влиятельных лохов, скачивали какие-то документы, взламывали компьютеры, вскрывали сейфы, один раз подорвали дачу какого-то влиятельного в определенных кругах дядьки, и потом рвали когти, потому что полыхнуло так, что пиздец. Макар свято уверял, что ни разу не начудил с взрывчаткой, а позже оказалось, что вы ебнули чуть ли не оружейный склад. Ты попеременно работаешь со всеми ребятами с Круга, но Димка негласно закрепил тебя за Арсом и Сережей, так что большая часть заказов — совместная. Ты искренне прикипаешь к остальным — к Ире, с которой вы можете болтать часами, к Оксанке и ее музыкальному вкусу, вы зачитываете рэпчину в ее машине, когда едете на дело, к Дрону с его креативом, который он упорно называет стратегическим мышлением. Паша все еще кажется немного недоступным и отдаленным. Он стопроцентно общается с тобой на равных и охуительно завоевывает доверие, но ты чувствуешь, что он гораздо умнее, властнее и независимее тебя — и это проводит негласную черту, за которой тебе его не достать. Лучше всего получается с Макаром — он оказывается настолько невъебительным другом, что ты искренне обожаешь его уже после первого совместного дела. Вы проводите дохуя свободного времени вместе, и тебе кажется, будто ты знал его всю жизнь. Общие темы не заканчиваются, вы занимаетесь херней и абсолютно кайфуете от этого. Но Дима, Сережа и Арс — все-таки ближе. Эти трое как-то полностью становятся для тебя самыми главными единицами в Круге, ты проводишь большую часть времени с ними, вместе и по-отдельности, ты как будто нашел от и до свою компашку в охуительном коллективе. Тебя въебывает восторгом после удачных дел практически постоянно, ты чаще улыбаешься во время, чувствуешь, как походка становится уверенней, расправляются плечи, взгляд не то чтобы холодеет, но перестает метаться, сердце стучит чуть спокойней, а нервная дрожь в пальцах исчезает совсем. Ты знаешь: это потому что Круг пока никого не убивал. Заказов не было. Ты знаешь: все рассеется уже сегодня. Даже жалко, потому что тебе начало действительно нравиться. Оксана встречает вас первыми — и ее взгляд слегка осуждающий. — Я бы вас ударила, но предоставлю это Диме. У него заканчивается кофе и терпение, так что готовьтесь. Вы с Арсом крепко обнимаете Оксанку, она треплет тебе волосы и целует Арсения в щеку. Сережа сидит рядом с Макаром, и когда вы заходите, он крестит вас с Арсом. Твои губы расплываются в улыбке. Дима медленно поворачивается к вам, и Арсений выдает: — Антон отключает сигнализацию, я открываю ворота, заезжаем, машина стоит на выезде, Оксана и Серый остаются в машине, мы с Макаром сразу начинаем работать. Серый приводит Шаста, Окс в машине и по периметру. Заходим через центральный вход, держим окна, два окна с центра, по бокам. Ломаем дверь, проходная комната, потом разделение на две, через правую еще одна, слева санузел. Кабинет будет направо, он там. Снимаем всю охрану, показываем, какие мы крутые, простреливаем ему что-нибудь не жизненноважное, уходим. На всё про всё не больше двадцати семи минут. Тридцать — потолок, в который лучше не упираться. Я пробежался по плану, Поз, мы можем идти? Арсений довольно улыбается. Сережа одобрительно хмыкает и прячет усмешку, потирая ладонью усы. Дима устало качает головой. — Возьми еще два магазина, Арс, — наконец говорит Позов. — Вы с Макаром пойдете первые, Илья, подрывай, если чувствуешь, что не справляетесь. Антон, сколько у тебя магазинов? Ты быстро пожимаешь плечами, теряясь. Ты даже не проверяешь количество запаски перед делом — все понимают, что хер там ты воспользуешься стволом. Так что тебя могли бы отправлять на работу даже с незаряженным пистолетом — эффект был бы такой же. — Четыре у него, — говорит Арсений, даже не глядя на тебя. — Сам собирал. Ты слышишь в его голосе усмешку и закатываешь глаза. Он часто так делает, будто показывая, этот — со мной, и будь тебе пятнадцать это было бы даже мило, но тебе в два раза больше, а из Круга тебя хочет только Арс, так что все немного зря и раздражает. — Шаст, дай Серому два своих. — Ты послушно начинаешь рыться в подсумке, выуживая магазины. Дима пинает к ногам Арсения большую пыльную коробку и кивает на нее. — Арс, возьми себе еще запаску на всякий. Ты ж с Вальтером своим блядским? — Не обижай моего Джонни, — ржет Арс, копаясь в коробке. — Блять, Позов, куда мне это класть? Они не помещаются. У меня и так четыре своих. Арсений собирает тебя так же, как и себя. Только он обычно стреляет за двоих. — Ща на бедро тебе еще одну дам, — встревает Сережа. — Полчаса до выхода, — ровно говорит Дима. — Парни, надевайте бронежилеты. Илья, машина уже должна быть здесь. — Да они подъезжают, — легкомысленно отмахивается Макар. — Не так-то просто везти через город угнанную тачку, там чтоб под камеры не попасть петлять пришлось, — и, обращаясь к вам с Арсом: — Я Тахо достал, прикиньте? Окси кипятком ссаться будет. — Тахо?! — ты неверяще смотришь на него. — Не только Окси, Макар. Он понимающе смотрит в ответ. Когда возле соседнего дома ты видишь припаркованную черненькую Тахо, дыхание перехватывает на жалкое мгновение, а рот расплывается в тупорылой улыбке. — Пиздатая… — тихо говоришь ты. — Охуенная, — соглашается Оксана. — Если хорошо закончим — дам погонять. — Она не твоя, Окси, — напоминает Матвиенко. — Потом сдавать придется. — Сдавать можно не сразу, — отмахивается она. — Часок-другой грех не прокатиться. — Согласен, — ты киваешь, подходя ближе. — Так, дети, подбираем слюни и идем работать, — Арсений хлопает тебя по плечу, подталкивая к заднему пассажирскому. — Илья! Блять, не бери так много. У Серого граната еще есть. — У его гранаты радиус поражения — хватит на нас и на соседей. Моими лучше. Серег, возьмешь себе одну? — Давай… — Матвиенко кивает, садясь спереди. Оксана — за руль. Макар протягивает Сереже свою гранату и тот придирчиво осматривает ее, держа двумя пальцами. — Ебать ты намутил… Она у меня в руках не рванет? — Не должна вроде. — Илья! — Оксана тонко, по-девичьи вскрикивает и, чтобы заглушить ваш гогот, газует так резко, что Серый чуть не роняет гранату и чертыхается себе под нос. Окси довольно улыбается. Тахо — охуеть большая и просторная, но тебе, Арсу и Макару все-таки тесно. Они зажимают тебя плечами, и если Арсений еще как-то пытается сжаться, закинув ногу на ногу, то Илья разваливается, широко раздвинув ноги. — Ебать ты боров, — ты толкаешь его коленом. — Подвинься, бля. Он пытается, но лучше не становится. Когда вы подъезжаете к дому, Арсений достает пистолет. Арс — эстет в таких вещах, и его Вальтер — понтовый и въебистый, как и он сам. С такой пушкой торговать наркотой и хранить ее в верхнем ящике стола, простреливая головы ненужным ублюдкам. Арсению пошла бы роль какого-нибудь поехавшего мафиози, помешенного на красоте, эстетике и манерах — он бы стрелял своим людям в ноги из-за плохо начищенных туфлей, носил аляповатые костюмы и какие-нибудь шейные платки, курил сигары и мучился бы из-за однообразия и скуки. Но это — Арс, который взламывает замки и открывает сейфы, напевая простую детскую песенку, это Арс, который чуть отводит свое плечо в сторону, чтобы тебе было больше места, Арс, который собирает тебя перед делом, чистит выданный тебе пистолет Макарова и просит тебя выйти с Круга. Арс, который волнуется за своих напарников, убивает из-за необходимости и говорит, что ты ему очень важен. Арс — за которого ты подохнуть готов, но не готов рассказать ему правду, чтобы он смотрел на тебя как на предателя. Ты вынесешь многое, но не его осуждение. Макар тоже достает пистолет, снимает его с предохранителя, пока Оксана тормозит недалеко от входа. — В самые ебеня забрался, — тихо говорит она. — Один-одинешенек дом. — Зато без лишних свидетелей, — хмыкает Серый. — Кругом лес, только птиц распугаем. — Слева чуть ниже деревня, — отвечает Макар. — Нас будет слышно, но не думаю, что кто-то сунется. Антох, скоро? — Не особо, — ты цыкаешь, просматривая защиту. Дальше — молчание. Все послушно закрывают рты, но ты чувствуешь разряженный от напряжения воздух, и это немного сбивает. Арсений смотрит в окно. Его дыхание ровное до охуения, пальцы сжимают пистолет не больше, чем нужно. Внешне он абсолютно спокоен, но ты понимаешь, что его тело готово буквально к любому повороту и в любой момент. Кажется, дернись ты сейчас чуть сильнее положенного, и он на чистых рефлексах сломает тебе руку. Макар стирает пот со лба. Оксана сжимает руль одной рукой. Во второй у нее Беретта, а в бардачке несколько ножей. Сережа передергивает затвор, медленно открывает окно и кладет палец на спусковой крючок. Ты справляешься. Сигнализация отключена. Арсений быстро выскакивает из машины, ты смотришь, как он подбегает к воротам, пистолет у него в набедренной кобуре, рюкзак с инструментами на плечах и плавные движения. Забор глухой и высокий, камер снаружи нет, Окси подъезжала тихо, так что вас скорее всего не видят — Арс возится с воротами достаточно долго, ты нервно возишь языком по нижней губе, Сережа стучит указательным пальцем по боку своего Глока. Молчание напряженное, ожидающее. Арсений стоит одним коленом на бетонном полу, и когда поднимается — колено у него пыльное. На черной одежде видно так ярко — ты смотришь на его ноги и чуть не пропускаешь взмах руки. Ворота медленно, с трудом отъезжают. Окс заезжает быстро, блокирует выход, Арсений идет за машиной, Макар дергает твою голову вниз, открывая дверь. — Работаем. Ты не понимаешь, кто это сказал. Стрелять начинают почти сразу же. — К стене, быстро! Это — Сережа. Они с Оксаной прикрывают Арса с Макаром, пока те не добираются до дома. Останавливаются, прижимаясь к стене, когда вашу Тахо мерно обстреливают. — Антон, выйди через левую дверь. Стой за машиной, рядом с колесом. Ты бросаешь неверящий взгляд на Окси — она говорит так легко, будто не вас упорно пытаются убить последнюю минуту. У тебя сердце перебралось колотиться куда-то в горло, а у нее даже голос не дрожит. Ты делаешь, как она сказала, и только оказавшись не в машине, сразу, пригнувшись, чувствуешь себя далеко не в безопасности. Пиздец. Перед твоими глазами — только забор с колючей проволокой, а потом все к хуям замирает на долю секунды и — взрыв. Ты не успеваешь закрыть уши, лишь зажмуриваешься, не столько вздрогнув — сколько подскочив на одном месте, вжимаешься в гладкий блестящий бок Тахо и обещаешь себе, что купишь такую же, если сегодня выживешь. Потом Сережа кладет руку тебе на плечо и говорит: — Готовься, сейчас пулей к дому. Ты не успеваешь даже кивнуть, потому что второй взрыв оглушает хуже первого, но Сережа толкает тебя в спину почти сразу же, да так, что ты чуть не пропахиваешь носом землю — и бежишь, прижимаясь плечом к стене. У дома ты видишь опаленные окна в копоти и валящий с двух сторон дым. У дома ты видишь Макара с Арсением, и они собраны и в порядке. — Заходим, — говорит Арс. Матвиенко спереди, потом Арсений, ты и Макар, вы жметесь к стене дома, ты мельком оглядываешь симпатичные обои с крохотным, еле заметным рисунком — и все равно видишь расхуяченные тела. Тебе реально казалось, что ты привык к трупам, но даже не самые аккуратные пулевые не в сравнение с вырванными шматами мяса от самодельной гранаты. В воздухе — сладкий запах сожженного тела. Опаленная кожа покрывается желтой коркой — лимфатическая жидкость. У одного человека ноги все еще есть, но слились в одно непонятное месиво, тянутся длинным хвостом к паху и заканчиваются на животе, остатки одежды прилипают к кишкам — человек неподвижен, мертв, а кровь зловещего, почти черного цвета — он похож на недолепленную фигуру для выставки уродов, и ты отворачиваешься, чтобы не запомнить ничего. Второй орет так сильно, что огромных усилий стоит сдержаться, чтобы не вторить ему в панике — бедро расхуярено до торчащей кости, часть лица розово-желтого цвета, облезшая кожа уродливо накрывает череп. Он катается по полу, толком ничего не понимая, но боль однозначная и оглушающая — ее понимать не нужно. Арсений стреляет его, крик замолкает, и это избавление ты прощаешь ему не задумавшись — накрывшее молчание знаменует конец мучений, ударяет по ушам. Третий сжимает в обожженной руке пистолет. Странно, что он не выпал после взрыва. Пожелтевшие уродливые пальцы даже не на спусковом крючке, череп обуглен со стороны лица, верхней губы практически нет, из открытого рта торчат зубы — он похож на что-то законсервированное в музее, если б не опаленные волосы на затылке и дыру в шее и чуть выше груди — ты не рассматриваешь дальше, отвернувшись — но переломленный позвоночник и наклоненную набок голову не получается выбросить из мыслей. Тошнота подкатывает к горлу и ты сглатываешь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы из-за дыма. У тебя в руках Глок, ладони потные и сухость в горле. Макар слегка подталкивает тебя вперед по коридору, и ты наконец смотришь только в затылок Арсу, не в силах смотреть по сторонам. Кругом — тишина. Но по напряженным движениям Серого ты научился понимать, что такая тишина обманчива, она означает засаду и лишь то, что за вами следят и знают, где вы. Такая приторно-удачная тишина в разы опасней свиста пуль. Вы становитесь по разные косяки двери, Арс жестом показывает, что всё чисто, и Матвиенко, нахмурившись, говорит: — Окружать будут. — Уверен? — Макар поджимает губы, касаясь своим плечом твоего. — У них людей мало. — Чутьё, Илюх. Будут. — С входной не зайдут, там Окс, — говорит Арсений. — Макар, подстрахуй ее, — командует Серый. Илья кивает, ты перестаешь чувствовать чужое тепло сквозь ткань собственной кофты и легонько удивляешься тому, как безропотно Макар подчинился, даже сомневаясь в правильности чужого выбора. Потому что Арсений тогда объяснял, когда вы жрали только привезенную пиццу, которая уже начала остывать из-за опоздания курьера и ваших долгих поцелуев перед столом, — он говорил, что на деле никогда нет времени осмысливать чужие приказы, всегда говори «да», подхватывай, засунь свое эго поглубже в задницу и никогда, никогда не спорь во время заданий. Если послушаешь своего напарника — возможно, никого из вас не убьют, если начнешь пререкаться и спорить — пристрелят точно. Ваша работа не терпит нерасторопности. «Если кто-то из Круга говорит тебе падать — ты падаешь, если стрелять — стреляешь, если бежать — бежишь». В голове Арсения все было предельно просто, и за этой простотой ты видел вынужденное, воспитанное и отшлифованное доверие, которое не ставится под вопрос, не осмысляется — оно просто есть, такое же естественное, как дыхание. Макар уходит, Арсений поправляет сумку на бедре и немного нервно перебирает пальцами. Ты сглатываешь, взглядом ловя его нервозность, а он будто тебя чувствует — и улыбается довольно, смотря в глаза. Подмигивает совсем игриво — он делает так, когда флиртует с тобой на людях, по-своему грубовато и смешно. Когда сзади вас начинается пальба, ты вздрагиваешь, пока Матвиенко только сухо кивает. Арсений хлопает его по плечу. — Ты был прав. Как думаешь, здесь свободно? Арс скалится, когда задает свой вопрос, и Серый тихонько ржет, качая головой. — Нихуя-я-я… Они смотрят друг другу в глаза еще несколько секунд, будто безмолвно о чем-то договариваясь — и они друг друга понимают, ты готов поклясться, ты чувствуешь их общих вдох и потом Сережа идет в следующую комнату. Она — последняя перед небольшим коридором, а там слева — санузел, справа — комната заказанного вам мужика. Комнату вы проходите по углам, Сережа идет справа вместе с Арсом, Арсений толкает тебя к левой стене, бросая «здесь безопасней», и ты киваешь. Они отстреливаются, Арсу как-то до охуения удобно стрелять из-за Сережиного плеча, вот и разница в росте, нахуй, ты усмехаешься, прижимаясь к стене, и видишь нужную вам комнату. Там кто-то мелькает, но тебя не видят. Стреляют с ванной. Целятся в Серого с Арсом, пара пуль прилетает, взрывая пол, и мелкие щепки летят в сторону, ты ловишь взглядом ровные дырки на стене, покачивается люстра с большими плафонами, один разбивается и кучей осколков падает на пол, но люстра остается раскачиваться на потолке. Ты вжимаешься в обои с мелким рисунком, Арс дергает Матвиенко за плечо, тот неловко переставляет ноги, отходя в сторону, бьется спиной о стену позади. Пока кто-то не делает пару выстрелов ровно в то место, где стоял Сережа. Дрожь проходит по ногам, отдаваясь странной мягкостью в стопах, будто ты сейчас упадешь. Арсений ловит твой взгляд, перезаряжая пистолет. Он меняет магазин не глядя и одними губами спрашивает тебя: «Сколько их?» — ты только пожимаешь плечами и говоришь, хотя не уверен, что он услышит тебя среди свиста пуль: — Два точно. Арс кивает. А потом поднимает пистолет, делает резкий выпад в сторону и четыре быстрых выстрела. Сережа добивает еще двумя и кивает Арсу, рывком перемещаясь в ванную. Арсений прислоняется к косяку. Ты смотришь на него с другой стороны, улавливаешь его азарт и сдержанное возбуждение. Только капли пота на лбу и короткое прикусывание губы выдает — он влюблен в опасность по уши, убийственно, нервно и жадно. Сережу замечают. Конечно, его замечают. Ты вообще поражаешься, как его не подстрелили, когда он в наглую перебегал в ванную из комнаты, но ребята очухались только сейчас, и чувство приближающегося пиздеца заставляет их палить по Матвиенко как в последний раз — впрочем, вряд ли это далеко от правды. Ты не знаешь, где Серый, ты видишь людей в комнате направо, и у тебя все еще пиздецки хороший обзор. Сережа не отстреливается — и ты честно молишься, чтобы он просто где-то засел. Ты смотришь на Арсения — и его глаза почти испуганные. Он все еще собран, но азарт сменяет волнение и жестко поджатые губы. Арс на твою сторону не перейдет — его подстрелят сразу же, и Сереже не поможет — высунуться сейчас — значит подписать смертный приговор, словишь пулю в первый же момент, и он только смотрит в сторону санузла, еле заметно кивает чему-то и тут же смотрит на тебя. Говорит неожиданно жестко: — Стреляй. Ты качаешь головой, теряясь. — Стреляй, я сказал. Его голос холодный, стальной, он смотрит на тебя так, будто сейчас придушит, и все внутри замораживается от его взгляда — он буквально ненавидит тебя за нерешительность, ты чувствуешь, и его ненависть страшна. Она ощущается ножом, вспарывающим тело. От кадыка до паха, ровной полосой, внутренности наружу, картина мерзкая, чавкающающая, мокрая и склизкая — ты сжимаешь пистолет в руках крепче и делаешь короткий вдох. Потому что дышать медленно, три на пять, нет времени. — Стреляй, блять, у тебя обзор хороший! Если ненависть Арсения холодная, то злость — горячая, огненная, она снимает кожу и расходится по телу волдырями ожога, она молниеносная и яростная, резкая и жестокая. Ты медленно обхватываешь рукоятку пистолета. Выдыхаешь. У Глока автоматические предохранители — то есть всё, что нужно сделать для выстрела, — это чуть сильнее нажать на спусковой крючок. Стрельба не затихает, а Сережа молчит. Он в ловушке, и только бы он просто решил не высовываться, а не лежал мертвый. — Да стреляй же ты, твою мать! Стреляй! Страх Арсения звонкий, истеричный, он в дрожании пальцев и в сорвавшемся голосе, и в огромных глазах, отчаянных настолько, что вот-вот полезет под пули, и тебе передается этот первобытный ужас безысходности, где единственным решением остается смерть, и Арсений действительно в шаге от того, чтобы это решение принять, ты чувствуешь. Это сильно. Это пробирающе. Ты закрываешь глаза, вытягивая руки. Чуть согнуты в локтях. Пистолет лежит свободно и как будто знакомо. Сережа там, в ловушке, под пулями, дай бог чтоб живой, — а у Арсения до сих пор никого ближе. Мог бы быть ты. Эта мысль неожиданно отвлекает. Отгоняет страх. Ты стреляешь, не целясь, молишься, чтобы не попасть, потому что ты не готов на убийство, ты стреляешь несколько раз подряд, пять или шесть, может быть, выпускаешь всю обойму, ты не знаешь, пистолет трясется в руках от отдачи, ты палишь чуть ли не с закрытыми глазами, и выстрелы действительно прекращаются, а потом руки Арсения мягко обхватывают тебя за плечи и толкают назад. Арс становится на твое место, и его движения не в сравнение с твоими: они резкие, быстрые, уверенные. Ты смотришь на расхуяченный дверной косяк и дыры в обоях возле двери, и начинаешь думать, что действительно ни в кого не попал, лишь отвлек, чтобы Арсений встал на твое место. Он убивает человека почти сразу же, тот падает в пролет и истекает кровью. А потом с ванной тоже начинают стрелять — Сережа — ты можешь поклясться, что видишь, как у Арсения на секунду перехватывает дыхание, и этот момент настолько интимный, настолько трогательный и честный, что твое сердце вторит их пулям в громком откровенном ритме, вскрывая грудину своей бравадой — блять, ты прижимаешься лопатками к стене, чувствуя, как тонкая кофта прилипает к коже, пропитываясь потом, который из-за нервов ручьем, и ты понимаешь, ощущаешь на себе — что такое команда, что такое дышать в унисон и доверять, делая, ты сливаешься воедино с людьми, разделяя не свою жизнь, а ваши общие, как единый организм, где мысли чувствуются на расстоянии. Ты кожей ощущаешь их присутствие — Арсения и Сережи, ты их чувствуешь, и поражаешься, болезненно застыв, потому что это такое сильно откровение, что за него не жалко и умереть. Ты чувствуешь их настолько, что можешь предугадать действия. Это, оказывается, дорогого стоит. Это выдох — быстрый выстрел, опущенная грудина, расслабленные плечи. Это вдох — капли крови на полу, пот на висках, сухое горло, упавший прямо на пол магазин. Ты — здесь. Вместе с колотящимся сердцем и захватывающим ощущением какого-то страшного восторга, грохочущими выстрелами в ушах, чувством собственной победы, которую ты не заслужил, но к которой будто бы причастен. Причастность — херачит осознанием вслед за очередным выстрелом. Причастность к Кругу чувствуется как никогда, и это так сладко и больно одновременно, так захватывающе откровенно, волнующе — болезненное хорошо в напряженных мышцах. Болезненное хорошо в пальцах, сжимающих пистолет. Ты чувствуешь. Выстрелы стихают неожиданно, и в сложившейся тишине — заполошное дыхание твое и искусственно-медленное — Арса. Он перезаряжает пистолет, оборачивается к тебе, смотрит в глаза без тени ненависти, злости и страха — просто смотрит нечитаемым взглядом, который ты читаешь так четко, будто он говорит с тобой вслух. Он прикрывает глаза на секунду, тянет к тебе свою руку, кладет ее на затылок и наклоняет к себе, прижавшись губами к виску. Он бы улыбнулся, если бы у него были на то силы. Ты чувствуешь. Его усталость свинцовая. Он сам — в каждом движении — тихий и искренний. Сережа мелькает в коридорчике, выходя из ванной. Он держится за бок, смотрит в вашу сторону и молча проходит мимо, но ты успеваешь увидеть, как он благодарит тебя коротким кивком. Арсений отстраняется, проведя носом вдоль линии скулы напоследок, у тебя бегут мурашки по телу, потому что это какое-то внеземное яркое ощущение: ты спас жизнь его лучшего друга, можешь себе представить, Шастун? Арс заходит в нужную вам комнату — и там ваш клиент. Ты переступаешь через тело парня в черной одежде и лужу крови вокруг него. На черном крови не видно, но ткань мокрая — как после стирки. Его глаза открыты, ресницы дрожат, подрагивает кадык, горло сжимается в спазме неслучившегося вдоха — сейчас умрет, вот-вот уже, а никому нет до него дела. Ты тоже его не запоминаешь — перестаешь смотреть, оставляешь наедине с приближающейся смертью. У Арсения расслаблены плечи, прямой взгляд живых глаз и легкость здорового тела — а ресницы подрагивают точно так же. Ты прослеживаешь взгляд Арсения и понимаешь его ухмылку: решетка на окнах, как же. Вот почему до сих пор не попытались сбежать. — Сколько? Ты переводишь взгляд на мужчину. Он пытается не терять самообладания, но у него трясутся руки. Совершенно обычный, разве что модная стрижка и аккуратная-аккуратная борода, будто только что из барбер-шопа вышел. Ему лет тридцать — сорок максимум, вполне спортивное телосложение, невысокий рост и страх в глазах. Страх ты замечаешь сразу же, потому что эмоция слишком хорошо опробованная на себе, знакомая. Страх за свою шкурку, когда начинает вонять паленым. — Сколько вам заплатили? — опять повторяет свой вопрос. Голос дрожит только в конце, похвально. — Вы же наемники? Я заплачу больше. Какая разница, кого убивать. Арсений с легкой улыбкой склоняет голову набок. Сережа держит пистолет в руках и стоит с немного уставшим лицом. Они оба молчат и выглядят пиздец стремно, будь ты на месте этого парня — уже давно бы обмочил штаны. Мужик шумно втягивает носом воздух и, будто его что-то осенило, говорит наконец: — Что вам нужно вообще? Сережа пожимает плечами. — Передать привет. И стреляет. Ваш клиент падает так, будто выбили почву из-под ног. Вскрикивает коротко, зажимая ляшку руками, перекатывается на спину и шипит сквозь зубы. Его ладони заливает кровь, но по сравнению с ужасом сегодняшнего дня это выглядит вообще не страшно. Ты вдруг понимаешь скучающий взгляд Арса, и от этого не по себе. Арсений наклоняется к нему играючи, вычурно-брезгливо поморщившись, и говорит что-то на ухо, интимно-угрожающе-близко — ты сглатываешь, отворачиваясь, пока Матвиенко не забирает пистолет у тебя из рук, лезет в твой подсумок и достает полный магазин. Меняет твой, полностью пустой, и все это с абсолютно спокойным выражением лица. А потом смотрит тебе в глаза и, наверное, проникается твоим ужасом, мягко улыбнувшись. Говорит: — Ты никого не убил. Ты сглатываешь. Цепляешься за его слова как за бескомпромиссную правду, делаешь пару глубоких вдохов — три на пять, по старой памяти — и киваешь ему. — Уходим. Арсений оказывается у твоего плеча. Вы стройным уверенным шагом покидаете комнату, оставив в ней несколько трупов и одного чувака с простреленной ногой — а потом ты забываешь про расхуяченные взрывчаткой Макара тела, потому что первым делом смотришь на обстрелянную Тахо и стоящую за ней Оксану: она не выпускает пистолет из рук и смотрит по сторонам. Илья сидит на пороге и даже не вздрагивает, когда вы подходите сзади. Ты допускаешь мысль, что он может отличать «своих» по шагам. — Ты как? — спрашивает Серый. — Три пули схватил, и только одна в броник. Макар показывает расхераченную руку. — Она ж там, да, Серег? — спрашивает Илья, поднимая правую. — Не на вылет же. — Там, — кивает Матвиенко. — Хоть кость целая. А второе? — Хуйня, — Макар отмахивается, но все-таки вытягивает ногу. — Бедро царапнули, вон. — По касательной. Давайте в машину. Оксана жестом показывает, что всё чисто. Вы быстро подбегаете к ней, рассаживаясь и шипя из-за полученных травм, ты сжимаешься, занимая как можно меньше места, чтобы не тревожить Макара, Арсений пытается сделать глубокий вдох и зажмуривается где-то на середине. — С тобой всё окей? — спрашиваешь, заметив, каким волнением пропитан твой голос. — Синяки всего лишь, — отвечает Арс. Сережа медленнно и осторожно поворачивается к вам, смотрит на Арсения в упор, пытливо и серьезно, интересуется: — Где? Арсений кладет пальцы чуть ниже груди, с левой стороны. Серый усмехается, говорит: — Спорим, у нас с тобой ребра сломаны? — Может быть. Они одновременно начинают смеяться и морщатся от боли примерно в один момент. Арсений губами проговаривает свое любимое «блять», Сережа отворачивается. Ты видишь, как их не парят ни собственные травмы, ни отнятые только что жизни. Схлынувший адреналин оставляет после себя лишь приподнятое настроение и какую-то непонятную тебе легкость. Но ты смотришь на Арса, который сосредоточенно расстегивает бронежилет, постоянно ударяя тебя локтем, и даже когда закрываешь глаза — вместо кричащего человека с обожженной на голове кожей все еще видишь их — Круг, и щекочущее облегчение поднимается от груди. Все ведь выжили, а так, хули, заживет как на собаке, у вас всегда так. Ты делаешь глубокий вдох и замечаешь: воздух не пропитан ни ужасом, ни состраданием. И тебе этим воздухом дышать наравне с ними. Вы скидываете Тахо без жалости, все равно покататься на угнанной машине, зияющей пулевыми, такое себе развлечение; Оксана едет к Диме, Макар — к Журавлю лататься, тебя Сережа предлагает подкинуть домой — и ты пожимаешь плечами, соглашаясь. Тебе хочется остаться с Арсом, поэтому не придумываешь ничего лучше, кроме как пригласить их обоих к себе. Дома вы втроем окончательно скидываете с себя бронежилеты, Арсений стягивает тонкую кофту, прилипающую к потному телу, и придирчиво осматривает себя в зеркало. В него попали два раза, причем оба почти в одно место. Огромный лиловый синяк, мягко переходящий во второй поменьше — и все в районе нижних ребер, ты сглатываешь, это не выглядит так уж и страшно, просто а что если бы не было защиты? Ты не ебешь, насколько там жизненноважные органы, но перспектива щеголять с пулевыми чуть выше брюха мало кого прельщает. У Матвиенко все оказывается хуже — в него попали четыре раза, одна пуля чуть выше тазовой кости, на стыке кожи и бронежилета. Рана неглубокая, Серый мажет пальцы в собственной крови и говорит, что это хуйня, даже шить не надо, и ты приносишь ему бинты, марлю и всю аптечку разом, не зная, что еще может понадобиться. Глупо протягиваешь бинт. — Живот не бинтуют, Антош, — Серый ухмыляется, сверкая своими белыми зубами, тебе нерационально хочется спросить, вставные они или нет, но ты прикусываешь губу, а Матвиенко просит: — Дай лейкопластырь. Ты протягиваешь аккуратный моток, которым почти не пользуешься. Сережа складывает ровный квадратик марли и полностью себя обслуживает, пока ты подаешь ножницы, забираешь крошащуюся мелкими нитками марлю, лейкопластырь, а Арсений не выходит из ванной в коротких шортах, без майки, и говорит совсем буднично: — Дай помогу. Вот так вот — он даже не интересуется, нужна ли его помощь, не предлагает свою — он просто делает это выучено и почти безразлично, но пиздец осторожно и бережно, как будто касается цветочных лепестков или твоего тела — ты засматриваешься, отмечая новое правило: не спрашивай — делай. На самом деле, оставшиеся минут двадцать все твои чувства методично пропускают через мясорубку, потому что вы латаете раны друг друга, Сережа шутит грязно и пошло, Арс смеется, зажмурившись и сморщив нос — ты любишь его на расстоянии и абсолютно, протягивая какую-то мазь от синяков и щелкая кнопкой чайника. Серый тащит замороженное мясо у тебя с холодильника и прикладывает к огромному синяку на груди. Арсений вытягивает ноги, ложась на твоей кровати — куда ты втрахивал его еще сегодня утром. У тебя пересыхает во рту, когда смотришь на них. Чувство такое, будто жрал песок, и теперь скрипит на зубах так, что челюсть сводит. Тебе настолько хорошо, что от этого больно. Ты не ломал ребра, их ломает твоя рвущаяся с поводка щербатая нежность, когда смотришь на них и не можешь объяснить самому себе, как так получилось. Ты предаешь тех, кто тебе охуительно дорог, ради собственной жизни, которую за них же и был готов отдать. Ты садишься на край кровати, Арсений сразу же кладет тебе на колени свои ноги, Сережа в твоем огромном компьютерном кресле тянется за чашкой с чаем. — А почему Круг? — спрашиваешь, вдруг отметив про себя, что почти никогда об этом не думал. Арс улыбается, так и не открыв глаз. Сережа говорит за двоих: — Мы решили создать эту «организацию», — Серый показывает в воздухе кавычки и, поморщившись, медленно опускает руки на подлокотники, — за круглым столом. Арсений предлагал «Рыцари», «Артурский Орден», «Без четырех двенадцать», — Арс начинает смеяться, закрыв лицо ладонью. — К счастью, его никто не поддержал. Круг неплохо звучит, никто потом и не стал переименовывать: ничего конкретного, никаких намеков на определенную работу — Круг себе и Круг, легко же. Ты понимающе улыбаешься, смотря на Сережу. Тот громко сербает чаем. Они с Арсом до сих пор по торс голые, ждут, пока мазь высохнет, а ты не хочешь, чтобы сегодняшний день заканчивался. Он становится каким-то особенным, будь ты чуть более сентиментальным — обвел бы в календаре красным, но у тебя ни календаря, ни желания вспоминать этих людей после того, как ваши дороги разойдутся. Сережа допивает чай, смотрит в свой телефон и говорит, что надо ехать. Оксана забрала деньги, сейчас привезет оплату к ним домой, с Макаром все нормально, а Арсений бросает, что останется у тебя, и Сережа равнодушнно кивает. Все в порядке вещей, все идет своим чередом — ты затёсываешься в круговерть простреленных будней и уютно устраиваешься там, с ними. — Пиво будешь? — спрашиваешь у Арса, когда дверь за Сережей захлопывается. Он кивает, ты цепляешь с холодильника две по ноль пять и говоришь, что хочешь покурить в подъезде. Арс непонимающе выгибает бровь, но с кровати вскакивает, цепляет домашние тапки (спизженные с отеля, ты знаешь, он притащил их к тебе и клялся, что это охренеть удобно) и выходит на лестничную площадку. Безропотно садится на холодную бетонную ступеньку, до сих пор без майки и в коротких шортах, ему, должно быть, пиздецки холодно, но Арсений не жалуется. Твой подъезд — сборище похуистов, и вы честно можете хоть колоться здесь, никто и слова не скажет, но ты открываешь окно, с жалостью взглянув на полуголого Арсения, и садишься рядом — плечом к плечу, колено к колену. Ты затягиваешься, Арс глотает пиво, смотря себе под ноги. Молчите. Сигарета горчит, от нее круто перехватывает дыхание и легкие трепещут, пропуская никотин внутрь — приятно и чуть-чуть дрожаще. Ресницы у Арсения тоже дрожат. Легко и трепетно, под стать коже, покрытой мурашками — ему холодно, но холод приятный, пацанский, подростковый — с сигаретами и пивом в падике и хриплыми разговорами о сексе, кто пробовал, кто нет — с легким оттенком горделивого пиздежа и ощущением, что всё ещё впереди. Ты целуешь его в голое плечо. Он говорит «спасибо». Говорит не по-подростковому громко, говорит почти шепотом, на грани слышимости, выдохом и одними губами, мокрыми от холодного пива и облизанными несколько раз, и его благодарность не под стать легкому флеру беззаботности, что вас окружает, — его «спасибо» взрослое и серьезное, имеющее вес слишком неподъемный для того, чтобы говорить громко. Тушишь сигарету о ступеньку и крутишь в пальцах вторую. У тебя под ногтями засохшая кровь тонким слоем, наверное, от Сережи, ты не помнишь, но смывать ее желания нет абсолютно. У вас ставки повыше, чем в пятнадцать, здесь уже не сбитые кулаки, а пистолеты, не сломанный нос, а отнятая жизнь. Ты бы предпочел бить морду всяким уебкам. Тебя пробирает откровением, взметнувшимися волосами Арса, когда он поднимает голову, все еще на тебя не смотря, он широко расставляет ноги и до сих пор дышит слишком аккуратно — может быть, ребра и не сломаны, но болят. Его вздернутый нос, родинки на щеке, тонкие губы, чуть сколотый передний зуб, морщина поперек лба и много мелких возле глаз — он отдается тебе в таких движениях, полностью, не задумавшись, даже не смотря на тебя, а ты все равно знаешь, что тебе можно всё. Хоть глотку ему перегрызи — будет ли сопротивляться? Он, наверное, тоже тебя любит. По-своему, вместе с опасностью и жадностью в глазах, с твоей преданностью, которую видит, и твоим предательством, о котором не знает — много как еще, любить же можно по-разному. Арсений любить не умеет, поэтому и любит — как получается. Ему предложить-то нечего — секс только, какую-никакую защиту и лишь единожды сказанное «уходи» — он на большее не способен, и сам это чувствует. Эта не та любовь, которую ты себе хотел, но та, которую ты принимаешь. Арсений любит немного обреченно, понимая, что все закончится драматично, и не будет никогда у вас сварливой совместной старости, бытовухи и скандалов из-за ревности. Не будет знакомства с родителями, совместных отпусков и одного счета в банке — вы закончитесь с чьей-нибудь смертью, никуда эти отношения не уйдут, мертвые они, как мошкара в светильниках. Тебе горько, и усмешка у тебя такая же — горчащая, как темное нефильтрованное в бутылке. Арсений стучит ногтями по гладкому стеклу и качает головой в такт, что-то напевая про себя. Ты подкуриваешь вторую, и теперь горечь во рту оправдана. — Я когда в детстве в лесу потерялся, кое-что понял, — начинаешь тихо, выдыхая дым и щурясь. — Что я один. Просто поразительно одинок, абсолютно. Мне семь лет — а я знаю, что у меня никого. Арсений смотрит серьезно, чуть сжав пальцы на своей бутылке пива, даже перестает мелко подрагивать из-за холода, так сосредоточен чужим откровением, льстит. — Я до этого не в семь допер, конечно, а потом, когда от родителей съехал и стал сам жить. Мутки с мужиками, пьянки-гулянки, денег в обрез, где-то внутри нормальных отношений хочется, а че с ними делать — хуй знает. Ну а потом привык, что я сам за себя. Вот она, взрослая независимость, — ты сам за себя, больше ни за кого и за тебя больше никто, одинок-одинок, придурок, — ты грустно усмехаешься, моргаешь часто-часто из-за дыма в глазах, смаргивая. — А сегодня понял, что не один. И ебнуло-то как, страшно. Затягиваешься, сжимая сигарету так, чтоб не дрожали пальцы. Чуть не переламываешь ее, хрупкую, как твои нервы сегодня. — Страш-но, — повторяешь, прикрывая глаза до мутного марева перед собой. — Когда один, оказывается, не боишься. Одиноко, да, грустно, противно, стыло, дохуя как еще — а сегодня было страшно. За вас. Арсений молчит совсем недолго. Он смотрит не на тебя — вперед, в кусок подъездного окна, скучный подоконник с консервной банкой вместо пепельницы и пыль в бетонных углах. Его колено касается твоего — легкое ощущение тепла. Арсений говорит, слегка улыбаясь: — Добро пожаловать в Круг. В его интонациях что-то такое, из-за чего последняя затяжка комом встает поперек горла. Ты мучительно сглатываешь, медленно закрывая глаза, и унылая серость подъезда прячется под ресницами, а тепло Арса остается под боком даже теперь, в темноте. Не один.

***

Вячеслав не связывался с тобой больше месяца, и в твоей неожиданно наполненной жизни это оказалось настолько огромным сроком, что с его звонком на заброшенный подальше мобильник ты одновременно начинаешь свою дыхательную гимнастику и собираешься с мыслями. Уже через полтора часа он сидит на твоей кровати — спина ровная, поза властная, выправка военная — а ты скрещиваешь вспотевшие пальцы, закинув локти на подлокотники кресла, и шумно вдыхаешь носом. Ты его не боишься, ты пытаешься о нем не думать лишний раз, он — твой самый большой провал в жизни. Вячеслав расспрашивает тебя о последних делах, слушает внимательно, уточняет те вещи, которые уточняет постоянно: какая машина? Где встречались? Кто заказчик? — и так далее, у тебя есть приготовленная ложь на каждый вопрос, ты выдаешь заученные фразы, говоришь о тех подробностях, которые никак не продвигают дело, он слушает тебя терпеливо и всегда благодарит за помощь. Вячеслав заводит свою шарманку о том, какие они ублюдки, но тебя уже давно не пронимает — потому что ублюдки они только с его слов — а ты с ними работаешь и знаешь их наверняка. И лучше бы не знать вообще. Они не ублюдки, им даже жестокость не нравится, им не в кайф издеваться над людьми — они просто к ним безжалостны, они безразличны к чужому страданию, глухи к боли, они не видят дальше своей команды, равнодушные ко всем остальным, — инвалиды эмпатии, убийцы не из-за высшей цели, а придуманной необходимости, лишь бы оправдать свою фанатичную любовь к риску — им на все на самом деле плевать, страшные они, страшные люди. Тебе стыдно их любить. Вячеслав трет шею и поправляет воротник рубашки. Перед тем, как он уйдет и заречется обещанием позвонить, ты спрашиваешь: — Кто меня сдал? Он хмурится, а ты смотришь ему в глаза, только оторвавшись от разглядывания шрама на его шее. Поза у Вячеслава неудобная — он застывает, так и не поднявшись, лишь опершись правой рукой на кровать. — Что? — переспрашивает, выигрывая себе время. Ты такие уловки уже различаешь, но не находишь ничего лучше, чем пояснить. — Как-то же вы на меня вышли. И сдал меня человек, который знает о Круге. Кто? Он улыбается. Говорит, словно не удержавшись: — Ждал, когда ты спросишь. Но какая разница? — Так скажете? Твой голос звонкий и немного злой. Его, когда отвечает, заинтересованный: — Станислав Шеминов. Знаешь такого? Ты был уверен, что подобное тебя не удивит, но нихуя. Сердце пропускает удар, ноги становятся ватными. Вот оно как. Стас. Охуеть. — До свидания, — выговариваешь глухо, смотря в пол. Вячеслав, словно расстроившись твоей реакцией, молча уходит, прикрыв за собой дверь. Ты все ощущаешь как сквозь толщу воды. Такси едет медленно, у тебя в голове вместо мыслей — одна злость и чужое лицо, которое ты клянешься не избить хотя бы сразу же. Кулаки сжимаются неосознанно — они уже зажили с прошлой драки, которая была пиздец давно, они теперь рубцовые, некрасивые, с наросшей мозолью, никак не руки программиста, но тебе плевать, ты весь — сгусток клокочущей злости. Стас. Стас, блять, Стас. Ты не можешь поверить. У тебя в голове не укладывается — Шеминов, да твою же мать… На часах — одиннадцать вечера, ребенка уже уложили спать, и только поэтому ты не ломишься в дверь, лишь звонишь ему на мобильный — и сразу просишь выйти на лестничную клетку. Наверное, у тебя в голосе что-то такое страшное, угрожающее, что Стас не задает лишних вопросов — он вообще ничего не говорит, кладет трубку, пока ты прислоняешься спиной к двери напротив, пытаясь совладать с дыханием. На три счета вдох — на пять выдох. И попытайся вспомнить, где ты проебался. Никто с Круга не любит вести задушевные беседы в подъезде, потому что уши — везде, мало ли кто с соседей решит выйти на вечерний променад — все дела решаются в помещениях, в офисе, в квартирах, подальше от чужих глаз. У тебя нет выбора — не тащить же Стаса к нему в дом. Дарина не поймет, да и малого напугаете. Стас выходит — вроде не резко, и сначала ты пристально разглядываешь щелкающий замок, потом уверенно открывающуюся дверь — но когда видишь его — вздрагиваешь, смотря на Стаса совсем по-другому. Тебе настолько не верится, что единственное желание — напасть, обезоружить первым, связать по рукам и ногам — обезвредить, потому что Стас видится чем-то нереально ужасающим, жутким в своих спокойных, слегка медлительных движениях и домашней одежде — он знает, проносится вдруг в голове, он понимает, зачем ты здесь. — Они ж тебя до сих пор защищают… Ты был уверен, что бросишься на него с кулаками, сломаешь ему нос, разобьешь ебало, крича и плюясь проклятьями — а выходит вот это — жалкое, неверящее. Ты по-прежнему подпираешь спиной чужую дверь, и это единственная опора сегодняшней ночью. Он отводит взгляд. Стас отводит глаза в сторону, в подъездном полумраке этого почти не видно, но ты улавливаешь и тебе тоже тошно. — На меня вышли, — глухо говорит Шеминов. — Поработал без Димы, называется. — Стас, блять. Он качает головой. Наконец полностью закрывает входную дверь, и ты вздрагиваешь от резкого хлопка, на секунду зажмурившись. Шеминов копирует твою позу, прислоняясь к своей двери. Ведет плечами несколько раз, чтоб удобней, и обхватывает предплечья ладонями. В подъезде холодно. — Они ж с семьи начинают, — говорит Шеминов. — Постоянно — с нее. Семья — это всегда твое слабое место, понимаешь? Я бы просто не поступил по-другому, ни сейчас, ни тогда. — Но ты же не сдал Круг, — говоришь вдруг, все еще смотря себе под ноги. — Не сказал, что работал там. Ты смотришь на Стаса — и он улыбается. Горько так, с поджатыми губами и пустым взглядом. — Потому что они тоже… типа как. Семья… ну. — Блять, Стас. Ты медленно закрываешь глаза. Это херня. Это неправда. Какая семья нахуй, Стас, взрослый мужик, ну что ты несешь… Неверяще качаешь головой и еле удерживаешься, чтоб не побиться затылком о дверь. — Знал, что я их сдаю? — спрашиваешь. Стас улыбается — слегка совсем, ласково, как с сыном общается. — Догадывался, — он пожимает плечами. — Но ты так о них рассказывал, так об Арсе своем отзывался, что я реально поверить не мог. Думал, может, все-таки не вышли на тебя… Всё пустое, Антох. Хватит. Я тоже трус — тебя сдал только потому, что не смог бы сдать Круг. Духу бы не хватило кому-то про них рассказывать — с подробностями там, с адресами. Вот и переложил ответственность — а ты ее потянул. И до сих пор тянешь, Шаст. — Я был уверен, что набью тебе ебало, когда сюда шел, — говоришь, устало откидывая голову. — А теперь. Себе надо бы. Он пожимает плечами. Ближе не подходит, в глаза не смотрит — лишь повторяет твой заебавшийся вдох и хмурится. Сегодня — первое место в списке твоих самых отвратительных дней. Тебе хочется провалиться. Хочется, чтобы на дом Шеминова упал метеорит, и тебя похоронило обломками. Чтобы внезапно ебнул инсульт. Что угодно — лишь бы не делать следующий вдох. — А если я им всё расскажу? — спрашиваешь неожиданно, почувствовав какую-то поддержку. Ты не одинок в своем предательстве, а вместе можно что-нибудь придумать. Что-то внутри, еще живое, трепещущее, воспитанное за время работы в Круге, заставляет подниматься, не успев погоревать, и ебашить дальше. Накидывать варианты — а там и действовать. — Диме хотя бы. — А сможешь? — А что остается? — ты передергиваешь плечами, сжав зубы. — Их же посадят, Гусь. Если не перестреляют. — Ты же не всё им сливаешь? Тебя передергивает снова. Сердце ухает вниз, когда Стас говорит это вслух — сливаешь. Как крыса, самая настоящая. Стукач. Уебок. — Нет. Они сами на многих вышли. Арса с Серым знают, под Диму роют, но осторожно. Больше не просвещали, Стас, я без понятия, сколько у них инфы сейчас, я… — Тише, Шаст, тише, — Стас отрывается от своей двери, подходит к тебе и кладет ладонь на плечо. В глаза заглядывает, пристально так, осторожно, будто зверька дикого изучает. — Поздновато уже. Правительство Круг не оставит, сам понимаешь, нужно закрываться. Распускать всех — скажи это Диме, если решишься. Они на дно не залягут, их и там достанут, а по-хорошему, из страны уезжать надо. Как-то так, Шаст. Ты зажмуриваешься. Хуево — нет слов. Стас крепче сжимает пальцы на твоем плече. Ты открываешь глаза, промаргиваешься, облизываешь сухие губы и понимаешь, что, в общем-то, пиздец. Все, приехали. Закрывайте гроб, бросайте землю, закапывайте к чертям — ты бездомной псиной дохнешь прямо в сыром подъезде. Стас отходит назад, делает один несчастный шаг, а тебя пробирает бетонным холодом сразу же, и ощущение какого-то жуткого одиночества остервенело вспарывает брюхо льдом, морозно и больно — ты готов упасть на колени, но твоя спина до сих пор упирается в чужую дверь, лопатки затекли и болят, затылок давит, Стас спрашивает: — Почему ты их сдал? Ты хлопаешь глазами, лед, вспоровший брюшину, тает, согретый кровью, твое внимание сосредотачивается на Шеминове с его вопросом, и как-то не до умираний сейчас. — У них был на меня компромат, тянущий на десятку как минимум. Ну, может, меньше, я в этом не разбираюсь, — ты пожимаешь плечами, сжав губы. Что-то не так, вопрос выбивает из колеи, и ты не знаешь, зачем он задан и куда приведет. — Он мог бы меня просто под белы рученьки из квартиры вывести и всё, пиши пропало. — А еще почему? — Слыш, Стас, я не ебу, что ты от меня хочешь, говори нормально. Шеминов опять улыбается — снова грустно и немного устало, будто последующие слова уже заранее его тяготят или он объелся какой-то острой хуйни — ты не ебешь, но голову отвлечь надо. А потом Стас говорит: — Потому что они убийцы, Антон. Ты сглатываешь. Конечно. Неделю назад Арсений вспорол брюхо одному мужику в подвале. Ты даже не заметил, как он достал нож, пустил ему кишки наружу, придерживая за затылок. Попытался резко отойти, чтоб не заляпаться — не получилось, крови было очень много, Арс потом переодевался, все хлестало, текло на пол, бликовало в нервном электрическом свете ламп. — Они людей убивают, — продолжает Стас. — Я убивал. Там, в Круге, это не кажется чем-то серьезным, а когда выходишь, когда живешь среди обычных, нормальных людей — волосы дыбом встают от того, что мы делали. Я сына ращу, Антох. Я как представлю, что он может просто оказаться в ненужном месте, когда такие вот твари выстрелят не задумываясь, чтоб под ногами не мешался… Стас трет затылок, зажмурившись. Ты смотришь на него, закусив губу. Цепляешь зубами мелкий кусок кожи и тянешь, отрывая — на языке сразу вкус крови, обычный совершенно, он не бередит никаких воспоминаний, ничего неприятного, просто кровь на губе. У Арсения тогда руки были в крови. Он сказал, что тело нужно разделать и вынести по кускам; его есть, кому искать, сказал Арсений. Ты раздраженно выдохнул и отвернулся. Тогда ты ответил Арсу, что помогать ему не будешь — он закатил глаза и предложил тебе прогуляться. — И это — правда, — с обреченной уверенностью идущего на казнь говорит Стас. — Не то, что мы все друг за друга горой, что под пули лезем ради друзей, что такие все охуенные и самоотверженные — а то, что людей стреляем, как собак. Это позже, когда вы пили кофе и ели чизкейки в кафе неподалеку, Арсений объяснил, что сразу тело разделывать нельзя: кровь должна свернуться, иначе грязи будет — пиздец. Тогда ты ответил ему, что там и так — пиздец, он улыбнулся, и больше эту тему вы не затрагивали. Ты быстро качаешь головой. Выдавливаешь, морщась: — Это же необходимость, Стас. Не ты — так тебя. — А так ли необходимо вообще заниматься этим? Вопрос уходит в никуда. На него нет ответа — потому что ответ всегда отрицательный, но значения он имеет не больше, чем случайная птица, севшая на карниз. Ты не знаешь, чем сейчас занимается Стас, насколько его работа в рамках закона и как далеко он ушел от Круга в итоге — но ты знаешь, что не все в Круге могли бы уйти в принципе. Имеет ли это значение? Что вообще имеет значение, когда необходимо не только оправдать уже случившиеся смерти, но и допустить будущие? Даже если любовь одного может и простить, и оправдать, и принять — любовь ничтожна перед остальным миром, который прав. Тебе тридцать, и у твоей любви есть глаза. — Необходимость — это когда стоят с пистолетом у голов твоей семьи, — Стас трет щеку, ногти скребут щетину. — Когда тебя убивают. И даже в таких случаях кто-то не выбирает убийство. Работа Круга — исключительно выбор, праздный и непосредственный; это желание, в первую очередь. — Черту́ проводишь, — тихо говоришь ты. — То есть, убийство в целом возможно, осталось договориться в цене? — Антон, не выворачивай всё… — Нет, я тебя понял, все хорошо, — ты резко качаешь головой и передергиваешь плечами абсолютно неосознанно. — Никто не заслуживает смерти и всё такое. Давай не о моральной стороне вопроса — она однозначна. Что мне делать?.. — Выбирай, — Стас легкомысленно пожимает плечами. — Если скажешь Диме — он точно что-нибудь придумает, сейчас должен вывезти. У Паши связи за границей есть, с голоду не помрем. Нам не привыкать к пиздецу. — Нам?.. — ты мягко улыбаешься, смотря на Шеминова. Стас усмехается, услышав свой проеб, и с тяжелым вздохом закрывает глаза. Можно не работать с Кругом, но можно ли не быть его частью? Все предельно ясно. Все болезненно горько. Все прощально плохо. Когда вы снова пришли в тот подвал спустя несколько часов — ты отвернулся, только заметив, как Арсений достал из рюкзака небольшой топорик. Зашуршали пакеты. В тот день ты разводил хлорку в ведре с водой, Арс сворачивал одежду — свою окровавленную и того мужика — ты чихал от запаха, замывая кровь на полу. Кожа на руках потом покрылась раздражением и сильно чесалась — и это волновало тебя больше всего. — Подумай хорошо, нужно ли тебе говорить им всё. Может быть, пусть Круг закончится? Они получат то, что заслуживают. Стас делает еще пару шагов спиной — и вот он держится за ручку двери, вот-вот ее опустит, чтобы уйти домой, а ты останешься ни с чем, кроме накатывающего чувства безысходности — ты говоришь, потому что тебе нужно разделить это с кем-нибудь: — Я люблю Арса. Стас улыбается, оглянувшись через плечо. Тебя жалеет. — И что? Это не делает его лучше, чем он есть. Спокойной ночи, Антон. Когда Шеминов закрывает дверь, первое твое беспомощное желание — скатиться по стеночке вниз и застыть так примерно на вечность, но что-то гонит вперед, тяжелое, душное, просящее воздуха — а потом сигарет, которые ты скуриваешь одна за одной, идя пешком, ночью, морщась, когда попадаешь под свет фонарей. Думается с истеричным смешком о том, как же все-таки человек умеет приспосабливаться. Думается — и горько, потому что ты из приспособленцев в первых рядах, из тех, кто бережет свою шкуру и свои нервы, так лелеет свои чувства, что прощает им любовь к тому, кто этого совсем не заслуживает — глупый-глупый, тебе бы в игрушки на компе играть да на благо людей трудиться с твоими знаниями — а идешь по дороге, которую раньше презирал. Окружил себя людьми, полюбил их, готов был за них бороться, назначил себя слепым, наивным, не замечающим — и покорно закрыл глаза, чтоб не видеть, от трупов отворачивался, когда нужно было смотреть. Круг — не боги, каратели или палачи, они люди — бесправные, если речь идет о том, чтобы забрать чью-то жизнь, потому что никто не заслуживает смерти, ты тихо, истерично смеешься, закрыв обветренные губы воротником куртки. Ты забыл о самом главном. О том, из-за чего въебал Арсению в первый раз. О причине, по которой у тебя тряслись руки и каждая попытка выдохнуть отдавала тошнотой, о том, из-за чего колотило нервной дрожью от ненависти и ужаса. Ты клялся не убивать людей, но чем ты лучше, когда смотришь? Бездействие — тот же порок, а ты согласился, повелся на байки о необходимости, оправдал и его, и Круг весь, и самого себя оправдал с первого дня, ничтожный ты, паскудный, проебавшийся. Город теряется в расплывающихся перед глазами огнях. Ты тушишь сигарету о собственную руку — воешь тихонько, вцепившись зубами в воротник куртки, шатаешься, идя по дороге, чуть не выйдя на проезжую часть. Ноги упрямо ведут дальше. Ожог на руке свежий, болит по-страшному, отдает в пальцы, ты сжимаешь руку в кулак и останавливаешься, выблевывая собственный ужин. Люди же как-то справляются. Стас вон справился с совестью, сдав друзей ради семьи, в Круге все справляются, говоря о необходимости — им есть, за что бороться, Антон. А тебе тридцатник, у тебя в жизни ровным счетом никого, а когда сваливается — и ребята классные, и любовь наконец-то, отчаянная, ебанутая, но взаимная — ты не можешь выбрать. Не можешь четко ответить: Арсений или собственные принципы, потому что они друг другу противоречат. Твой выбор — мучительное ожидание конца. Отрешенное бездействие, отговорки, эгоистичные попытки отсрочить их задержание — на деле позволенные им убийства, жалкие сделки с совестью, отведенные взгляды, закрытые глаза, дыхание под счет, за которым больше попытка принять, нежели успокоиться — ты и сам не заметил, как весь стал состоять из желание не только спасти свою шкуру, но и обезопасить Круг. Сигареты рассыпаются, летят из пачки, из дрожащих пальцев, падают к ногам, тонкие, белые, если сверху смотреть — на червей похожи. «Или на палочки от чупа-чупса», — голосом Арса звучит в голове. Ты не наклоняешься, чтобы поднять (потому что если наклонишься — упадешь на колени и будешь вымаливать прощение вместе с ответом, что же тебе делать), ты идешь дальше, топчешь их, моргаешь часто-часто, глаза слезятся, огни впереди сливаются в оранжевую муть, людей на улице почти нет, но когда ты видишь нескольких — думаешь о том, насколько ребятам с Круга было бы легко их убить. Ты — доморощенный мальчишка, субтильный, слабо приспособленный к жизни, ссыкун, на самом деле, и лучше бы тебе оставаться дома в четырех стенах и строить быт-любовь-еблю в рафинированных условиях. Ты другие не тянешь. Набить морду кому-то? До полусмерти избить — а потом продрыхнуться после таких вбросов адреналина и испугаться себя самого же. Сила не в том, чтобы ударить, а в том, чтобы нести за это ответственность. Ожог на руке начинает болеть сильнее. Ранка там маленькая, аккуратным кружком — ты касаешься ее языком и шипишь, одергивая кисть. Ты не знаешь, как смотреть Арсению в глаза. Потому что решение приходит само собой, когда перешагиваешь через бордюр и унимаешь наконец дрожь в пальцах, заказывая такси. Долгая молчаливая поездка до дома ощущается так, будто тебя везут на казнь. Чужой телефон теплый и влажный в твоих руках — с единственным контактом, со стандартной заставкой на главном экране, с немного пузырящейся по бокам защитной пленкой — идя к Стасу, ты схватил его будто бы не думая, а теперь понимаешь, что оно зрело еще давно, прорастало сквозь пелену злости решение, что делать дальше. Вячеслав соглашается на встречу сразу же — его машину ты видишь, подъезжая к подъезду, она на том же парковочном месте, такая привычная, будто стояла там всегда. Он снова заходит с тобой в квартиру, держится немного на расстоянии, когда ты дрожащими руками пытаешься открыть дверь, тактично отворачивается, когда ты путаешься, снимая нерасшнурованную обувь. Он знает, что ты будешь ему говорить. Он готов слушать. Назвать чужие фамилии оказывается не так сложно, голос дрожит только на первой, Макаровской. Телефонные номера идут легко. Адреса последних дел, которые ты помнишь, — так, будто пересказываешь Диме план. Про офис почему-то не говоришь, зато сливаешь квартиры Макара, Иры и Дрона. Про Арса с Сережей они и так знают. Называешь номера машин Оксаны и Димы. Отдаешь флешку с парой десятков видеозаписей — тех самых, где отлично видны лица, где убийства случаются прямо перед камерой. Говоришь, где вы с Арсением закапывали тела. И чувствуешь вдруг — это не необходимость. Это выбор. Вячеслав не благодарит тебя вслух, но перед уходом кладет свою тяжелую ладонь на твое плечо — ты не нуждаешься в его поддержке, но принимаешь ее безропотно. Он уходит, самостоятельно захлопнув дверь. Ты решаешь — за них, как они решают за кого-то свыше, кому умереть, а кому жить. Ты решаешь — Круг должен закончиться. И этот выбор ножами-бабочками режет легкие изнутри. Башка холодная, мысли не мечутся по черепной коробке, все гладко и ровно, только ожог свежий болит — но это боль реальности и напоминание о сегодняшней ночи — шрам останется, не даст забыть о сделанном выборе, и пусть. Может быть, через пару лет ты скажешь, что поступил правильно. Тебе за них страшно.