Mr. Brightside

— Выезжать будем с юго-запада, машины свои не брать, — Дима потирает глаза под очками и устало смотрит на вас. — Подрываем центральные входы в каждой из трех точек и стоящие около машины. С Макара гранаты. Отправляемся в разное время, начинаем в одно, по команде. По пути встречаемся с людьми заказчика, на каждой точке вам в помощь будет по десять человек. Этого должно быть достаточно. Северная охраняется лучше всего, поэтому едем в день после отгрузки, когда там народу мало будет. Стреляйте всех, себя берегите. В машине и по периметру никого не оставляем. Помещения не слишком большие: шестьсот пятьдесят квадратов северная и южная, юго-западная — пятьсот семьдесят. У каждого по два пистолета, не меньше. Магазинов — так, чтобы бежать тяжело было, ясно? — Сколько времени на подготовку? — сухо интересуется Сережа. — Девять дней. Выучить план зданий, отходные пути, периметр вокруг радиусом в километр чтоб от зубов отскакивал. Они все за городом, а вы чтоб каждый ручей знали. Населенные пункты рядом, туда не соваться, когда будете уходить. Если что-то с машиной — идете пешком на главную трассу, это от каждой точки от восьми до двенадцати километров. Все время держим связь со мной, я вас достану если что. Ты откидываешься на спинку кресла, кивнув. Мышцы ноют, вы с Серегой вчера забились пойти в спортзал и там отрабатывали дохуя приемов рукопашного. Тебе до сих пор стыдно признать, что Матвиенко валял тебя по полу примерно семьдесят процентов времени, а тот не дает об этом забыть, напоминая тычками по синякам и ехидными взглядами. Оксана перебрасывает волосы через плечо и поджимает губы. Когда вы работали с ней в последний раз было дико холодно, и ты грел ее ладони в своих руках, а она сбивчиво рассказывала о чем-то совсем неважном — а потом замерла вдруг, смотря тебе в глаза — и помахала перед носом твоим же телефоном. Она игралась, карманник до мозга костей, и ты каждый раз напоминал себе быть с ней начеку и каждый раз спотыкался о ее улыбку. Сейчас Оксана сидит напротив, и ее нога трясется, задевая твою. Ты ей подмигиваешь. — Я вас разделил, — начинает Дима. — Южная точка — Паша и Ира, она не сильно охраняется. — Че ты меня жалеешь, Поз, — тянет Воля, усмехаясь. Он сидит на диване за твоей спиной, но ты знаешь, что у него нога закинута за ногу и широко расставленные руки. Воля чертовски худой, но умудряется занимать собой почти всё пространство, и никто не садится к нему на диван, когда он уже сидит там. — Кинь в пекло, я и оттуда вылезу. — Канеш, кости ж не горят, — скалится Серый и тут же ловит фак в свою довольную рожу. — Бля, Паш, давай забьемся, что мы раньше тебя справимся, — предлагаешь ты, повернувшись к нему в пол-оборота. — Не вопрос, Арс! Будешь пыль глотать. — Закройте рты, — тихо просит Дима. У него чертовски огромные круги под глазами и вид смертельно больного человека. Ты знаешь, информация стоит дорого, поэтому послушно затыкаешься. — Работаем не на скорость, а на то, чтобы вас не порешали, идиоты… Дальше. Северная — Серый, Арсений, Антон. Юго-запад — Макар, Оксана, Дрон. Юго-западная сквозная, поэтому подрывать будете с двух сторон, Илью туда. Разбирайте планы зданий и карты, с каждой группой отдельно говорить будем. Ты прикрываешь глаза, слыша скрип: Окси отодвигает стул, чтобы подойти к Диме. Антон справа от тебя трет вспотевшие ладони друг о друга, Серый смотрит на Оксану и немного сквозь нее, по-прежнему влюбленный и немного задумчивый. Дрон жадно всматривается в унылые чертежи, тыкает в них пальцем с уточняющими вопросами. Макар молча стоит сзади, но ты знаешь, что он прикидывает радиус поражения от собственных взрывчаток. Ира трется около входа в офис, где стоят небольшой журнальный столик и два кресла. Вы снова работаете вместе уже как четыре месяца, но лучше почему-то не становится. Между вами все равно будто ебучая пропасть — и тебе она не нравится до скрипящего песка на зубах. Ты подходишь к Ире — Антон провожает тебя взглядом, но позже отворачивается. Он слишком нервничает, чтобы ревновать, и тебе так легче. Ира улыбается, только встретившись с тобой взглядом. — Волнуешься? — спрашиваешь, легко прислоняясь к косяку двери. Кузнецова пожимает плечами. Ее волосы электризуются, прилипают к стене, она немного растрепанная и такая своя, что ты борешься с желанием ее обнять. — Давно ствол в руках не держала, — признается она, а ты улыбаешься. — Что, долго не было мужчины? Я всегда к твоим услугам, милая. Она закатывает глаза. — Придурок, — беззлобно фыркает Ира. — Свозишь меня куда-нибудь пострелять? — Конечно, — серьезно говоришь ты. — Есть один знакомый, мы с Серым постоянно у него тренируемся. — Дима нервничает, — Ира облизывает свои пухлые губы, и ты следишь за этим движением, сглатывая слюну. — Он редко так. — Стремается чутка, — ты пожимаешь плечами. — Та похуй. Ты представь, Ир, просто прикинь, что будет, когда мы это сделаем!.. Круг ебнул три наркоточки за один раз, мы прославимся нахуй, — ты хрипло смеешься, она улыбается, смотря на тебя. — Охуенно будет. Димка пусть ссытся, это его работа за нас трястись. Ты-то не смей, тебя Пашка прикроет всегда. Это не совсем правда: ты боишься, что Паша настолько споймает кураж, что забудет и о безопасности, и о том, что он не один. И если совсем честно, ты бы предпочел, чтобы Ира работала либо с вами, либо с командой Макара — но что есть, то есть. Кузнецова кивает тебе, улыбаясь. Она не просто благодарит тебя за поддержку, она чувствует, что у вас азарт этой гонки один на двоих, у нее глаза блестят, и ты засматриваешься, уловив в них железную уверенность человека, который знает, что делает. Димка зовет вас смотреть план. Проходя к его столу, ты чешешь Антона за ухом, как кота, и он сначала забавно дергается от твоего движения, но потом его попускает, он улавливает твое игриво-расслабленное настроение. Серега говорит, что ты дома не появляешься вообще — а ты понимаешь, что действительно почти перебрался к Антону, и тебе въебывает валяться в свободное от работы время на кровати, жрать чипсы, целоваться, пачкать чужую кожу своими жирными пальцами в золотистых крошках, часто говорить о херне, реже — о серьезных вещах, заниматься сексом, тратя уйму времени на прелюдию, ходить голым по квартире и смотреть на огонек сигареты, зажатой губами Антона. Вы почти не расстаетесь, будто времени у вас в обрез, Шаст всегда находится рядом, ты ощущаешь его присутствие в теплой кровати по утрам, в прикосновениях к спине, в смехе из комнаты под шум телевизора, в сообщениях, голосовых, мемах, которые он постоянно шлет — твой Шасти везде, постоянно, тебе спокойно от этого пиздецки и также пиздецки хорошо. Ты облокачиваешься на Антона, пока Дима тычет пальцами в план здания. Северная точка действительно жесткая: здание не одно, вокруг четыре четырехэтажных дома, нежилых, под снос. Сережа предлагает поставить снайпера, Дима отрицательно мотает головой, говоря: — Вся движуха внутри происходить будет, от него толку нет. Да и хрен разберешь, кто свои. — Тогда мы сами, Поз. Дима пристально смотрит тебе в глаза и кивает. — Помещение — складское, на два этажа. Четыре комнаты по правой стороне, левая — вся под товар и разгрузку, второй этаж тоже. Помещение небольшое, но машина спокойно встает. Из минусов — глухое. Один выход под фуру, без окон на первом уровне, небольшие окна на втором, не пролезешь. Освещение искусственное. — Рубильник ебнуть можно, если совсем жопа будет, — говорит Серый. — Идея — во! — ты качаешь головой. — И резать всех подряд, хули. — В том-то и дело, Арс. Не решатся. — В угол загоним — будут зубами глотки грызть, это если патроны закончатся, — Дима трет глаза. Лицо у него усталое до ужаса. — Работаете как обычно. Со светом, в смысле. Антон, твоя задача — отрезать все пути связи. В первой от выхода комнате компьютер стоит, проведете его туда, парни. Блокни все к херам, выруби им связь с городом и другими точками. В компьютере будут договоры в электронном виде, их все копируешь. — Тоха кивает, сглотнув. Ты ненавязчиво касаешься пальцами его плеча. — Документы ищите в тех четырех комнатах, образец сброшу каждому, форму заполнения знать как «Отче наш». На точке будет человек пятнадцать максимум, вооружены, но без крупнокалиберного. Позов замолкает, а ты смотришь на него сверху-вниз, мягко улыбаясь. — Дим, Димка, Димочка, — тянешь, смотря ему в глаза. Очки Поза бликуют. — Не волнуйся ты так, нормально всё будет. С другой стороны Сережа с оттяжкой хлопает его по плечу. Ты забираешь карту, складывая ее аккуратным квадратиком. Отходите все вместе, плечи у Антона напряженные, когда ты смотришь ему в спину. — К Игорьку съездим на днях, потренируемся, — тихо говорит Серый, становясь у твоего плеча. — С Ирой. — Окей. Не въебаться, конечно. Ты сглатываешь, убираешь челку с глаз и думаешь о том, что перед делом нужно сходить подстричься — ты знаешь, что волосы потом пропитываются кровью и запахом смерти, вы с Серым моете голову по три-четыре раза после каждого дела, но никогда об этом не говорите. Не приебаться, конечно. Хотел в пекло — получай, бойся своих желаний, Арсений. Хорошо бы Антона не брать, думаешь ты, и косоёбит от этой мысли по-страшному. Толку от него не будет, лишних трепыханий с твоей стороны — вполне. Ты усмехаешься, напряженный. Сережа становится с правой стороны, трет бороду пальцами и тоже смотрит на Антона, оценивающе так, сомнительно. Ты сглатываешь, чувствуя нарастающее желание выпить. Макар с Шасти уходят покурить. Уже дома, глотая темное нефильтрованное, ужасное на вкус, потому что Серый пиво выбирать не умеет и, выбирая, даже не старается — ты смотришь карту, задумчиво проводя пальцем по обозначенным краям домов. Сережа по-прежнему у правого плеча, скребет ногтями бороду и смотрит что-то в телефоне. Включенный экран мелькает голубоватым светом на периферии. Ты говоришь: — Я ж нихуя делать не умею. Матвиенко даже не сразу отрывается от телефона. Пролистывает еще пару фотографий в инсте, лайкает одну и наконец смотрит на тебя. — О чем ты вообще? — Сейфаки ломать только да людей стрелять. Полжизни этим занимаюсь. — Ну да, — Сережа хмыкает. — Даже драться нормально не научился. — Иди нахуй. Серый пожимает плечами. Ты сглатываешь, и слюна после мерзкого пива такая же мерзкая на вкус. — А ты че об этом задумался? — спрашивает Матвиенко. — Кризис среднего возраста? Или хочешь специальность сменить? Поздновато, Арсений Сергеевич. Голос Сереги тихий, с издевкой, а взгляд добрый-добрый, будто он обнять тебя хочет, да так, чтоб воздуха не хватало — Серого на такие нежности расщедрить сложно, да и сейчас не сделает — но смотрит, все равно, тепло так, любовно считай. По-дружески — так сильно, что пробирает, разъебывает почти болезненно. Ты усмехаешься. — Ну и че, до старости этим заниматься? — спрашиваешь, делая еще один глоток, странно удивляясь мерзкому вкусу пива, о котором знал. — Ты ж экономист по образованию. Пашку попроси, он, может, устроит куда. Ты толкаешь противно ржущего Сережу локтем. Говоришь ему: — У тебя так легко всё. — А всё и легко, Арсений. Потому что пиздеть мы все горазды и о будущем задумываться тоже. Только пока Круг есть, мы тоже есть. В нем. Мечтатели, блять, — Сережа кривится. — Хуйня всё. Остается сейфаки ломать да людей стрелять. — Мальчик мой, а кто мне про победы затирать будет? — ты вопросительно изгибаешь бровь и твои губы почти улыбаются, но сам ты держишься. — Боевой дух поднимать там, говорить, как я всех нагну и всё такое?.. — Ты и нагнешь, — отвечает Сережа абсолютно серьезно. — Ты ж, блять, живешь этим, тебе мои слова последние лет восемь нахуй не нужны. Матвиенко откладывает телефон на диван, и тот укатывается ему под ногу. Ты прикрываешь глаза, постукивая ногтями по стеклянной бутылке. Если лет восемь — сколько ж вы с Серым знакомы-то… Кажется, будто всю твою осознанную жизнь. На деле чуть больше десяти лет, и это не так-то много — потому что по всем законам не должно получаться такой дружбы в вашем возрасте, а она вот — есть. — Я в спецназе на таких насмотрелся, — бросает Серый. — Ебнутые нахуй. — Напоминаю тебе о прошлом? Это как ебать ту, что похожа на бывшую. — Прикинь, я так и делаю. — Еблан. Разговор — ни о чем, но как раз из тех, что еще долго не выходят из головы. С Серегой ведь действительно легко пиздецки, потому что ты свои загоны хуячешь подальше, расслабляясь, и замечаешь вдруг, что мысли-то простенькие, бытовые, че б перехватить на кухне, кинчик какой-нибудь посмотреть вечерком, хуйней помаяться — а делать ты будешь то, что умеешь. И все так чистенько, гладенько, будто с пола песок подмели, блестит аж. Лег-ко. Пиво отхлебываешь, морщишься, говоришь Серому, что он нихуя в алкоголе не смыслит и выбирает всегда какое-то дерьмо, а Матвиенко твоим похуизмом не проникается, говорит: — Ты ж, блять, лучший. Тебя поэтому и переебывает. Ты зажрался уже сильно, чтоб кому-то доказывать, что лучший, но тебе подтверждение надо — чтоб опасность в лицо ебашила, чтоб смерть в спину дышала — а ты сухим из воды выходишь и нахуй всех шлешь. Сомневайся, пизди про старость, что хочешь делай, а по-другому не можешь просто. Не умеешь… Тебе же не в замочках ковыряться нравится, а то, что это замочки людей, которые считают, что лучше тебя, и только ты знаешь, что это хуйня все. Он замолкает, облизав губы, ты безразлично смотришь на тыльную сторону его ладони — пальцы мелкие, с крупными костяшками, перебитыми к херам. Сережа фыркает и качает головой — так что кичка его болтается из стороны в сторону, резинка чуть ползет по волосам вниз. — Ты смерть наебываешь, Арс. И жизнь на кон, потому что хули нет-то? И похуй тебе на всех. Ты оптимист ебаный. Твой стакан наполовину полон победами и наполовину пуст жалостью. — Оратор ты, конечно, так себе, на хлеб не заработаешь. Пойдем людей стрелять, может? — ты пожимаешь плечами, совсем не впечатленный, и откладываешь наконец заебавшую бутылку пива на пол. — А, и кстати. Мой стакан не наполовину — он полон. До краев. Сережа кивает, будто в чем-то убедившись, а ты снова втыкаешь в карту, смотря распечатку. На самом деле, смотреть на эти прямоугольники, обозначающие дома, у тебя уже нет сил. Четыре штуки. Почти вокруг самого большого — вашего склада, и лес. И дороги далеко. Населенный пункт есть, он на углу карты, весь даже не поместился, кстати, и ты лишь запоминаешь, где он начинается. Отмечаешь про себя: если что, в правую сторону от центрального выхода не бежать. И не ехать. До главной дороги далековато, зато та — напрямую через аэропорт и нахуй — в смысле, подальше от заварушки. Удобно — а еще удобней, что выездов-то на главную куча, перехватить тяжко будет — у вас есть шанс. У вас дохуя шансов. Сережа снова залипает в телефон. Тебе хочется сказать ему, чтобы учил местность, но он пошлет тебя нахуй, не дослушав до конца, поэтому ты заваливаешь рот самостоятельно и, вспомнив его последнюю тираду, ляпаешь просто так: — Не прав ты. Не плевать мне на всех. — Окей. Серый отвечает это совсем просто, не задумываясь, бубнит себе под нос, а потом смотрит тебе в лицо и улыбается — тоже просто, легко так, будто вы здесь анекдоты травите. А ты в себе это чувствуешь — вот так вот лежишь на диване, во рту будто рыба сдохла, так мерзко от пива серегиного, а дышишь полной грудью, ощущая в собственном теле ту спящую силу, которой всё по плечу. Нагнешь всех, ты знаешь. Ну куда тебе по-другому-то? Ты хочешь многое — но ничего другого так сильно. Серый рассказывает о своей новой девушке — они не встречаются, на самом деле, трахаются пару раз в неделю, переписываются ни о чем и оба кайфуют от этих отношений, потому что за ними ничего не стоит. Удобный — Серега для девушки и она для него. Ты видел ее однажды: симпатичная, худенькая очень, с улыбкой красивой — она подмигнула тебе, поздоровавшись, а ты сказал, что тебя ждет твой парень — и ретировался под задушенный смешок Матвиенко. Тот вечер ты провел в баре, купил двум девчонкам коктейли, позволял им себя обнимать, но уворачивался от поцелуев их липкими губами — и думал обо всем на свете, так много, что проебал момент, когда девушки успели нехило так накидаться. Пришлось сажать в такси, придерживая за талии, и тонкая ткань платья струилась у тебя под пальцами полузабытым ощущением развязности. Потом рейд по барам продолжился, и в третьем ты уже целовал какого-то парнишку, блять, ты лишь надеялся, что ему есть восемнадцать, зажимая его в кабинке туалета, темной и грязной, — трахаться не хотелось, отвлечься — да. Тормоза сработали, когда парень бряцнул пряжкой от ремня — она ударилась о дверь кабинки так громко, что тебя аж подкинуло. Ты извинился, чмокнул его в уголок губ и свалил по-быстрому. Пацан смачно выругался тебе в спину. Жизнь менялась. Менялась оценка твоих действий — ты на многое смотрел по-другому, люди вдруг обрели лица. И ты видел их, и знал, что видишь их отчетливо. Это начало напрягать — просто потому, что ты понятия не имел, что с этим делать. Ты жить нормально не умел — все время какие-то предосторожности, минимум привязанностей, быстрые связи, много секса, мало чувств — а потом тебе тридцать восемь, ты живешь с лучшим другом, не общаешься с семьей, имеешь дохуя денег, но не возможностей их тратить — и все становится немного тщетным. Ты даже на секунду думаешь блевотную мысль о том, что пока ты пытался наебать смерть, жизнь наебала тебя — но откидываешь ее практически сразу же, потому что это слишком страшно и все-таки не так. Антон еще есть. Но ты себя с Антоном не отожествляешь, говоришь нужное ему «встречаться», еще много чего ему говоришь, неважное это всё, пустое. Потому что Антон, задевший тебя за живое своей улыбкой, Антон не отсюда — он уйдет, дай бог если не убьют, уйдет однозначно — ты чувствуешь это в нем, пытаясь распалить его желание. Это пока он бросает свое сопливое «только с тобой», «мое место тоже здесь», ты ставишь еще максимум год — и пошлет он нахуй и тебя, и Круг ваш, и работу эту вшивую. Ты даже готов — пусть шлет. Приручит демонов своих под контролем Круга и пустится в свободное плавание, чтоб никто не указ и море по колено. Антон вырвется — ты знаешь. По крайней мере, тебе хочется так думать. В своем дневнике памяти ты выделишь ему отдельную страницу, запишешь в разделе «продолжительные отношения» и, может быть, даже вспомнишь о нем, когда хватанешь пулю в сердце, кто знает. Драматизм со всех щелей, хули. Сейчас, когда до ближайшего дела осталась ровно неделя, а вы с Сережей и Ирой только вернулись от Игорька, ты чувствуешь, как жизнь снова вливается в свою колею — и какое-то ощущение звенящей правильности поселяется в голове. Игорь говорит, что с возрастом ты только хорошеешь — а Серый вместе с Ирой прячут улыбки, зная правду: это не возраст, это приближающееся ощущение риска, это осознанная возможность скорой смерти и уверенность в победе, в том, что всё у тебя получится, что со всем ты справишься, черт возьми. Игорь выкладывает перед тобой Глок и Беретту, а ты любовно оглаживаешь прохладную рукоять и думаешь, что с начальной скоростью в 350 метров в секунду и твоей меткостью мало у кого есть шанс увернуться от пули. Ты любишь оружие и знаешь, что это взаимно. Оно помогает тебе жить ту жизнь, от которой ты без ума. На прощание Игорь говорит тебе с Серым «До встречи», и ты киваешь, потому что он срастил, что готовится что-то важное, и поэтому бросает, как бы невзначай и не смотря вам в глаза короткое: — Берегите себя. Ты отвечаешь, что Удача тебя щадит. А потом распинаешься о том, что Игорь станет твоим передатчиком в бегах, связистом, гонцом, приносящим вести с родной земли, кем еще только не — и это всё лишь потому, что не знаешь, как реагировать на его заботу. Уже дома, вечером, Антон спрашивает в сообщении: «Можно приехать?», и ты бесшумно смеешься на кухне, где включил чайник, но не включил свет — он спрашивает, все еще, а мог бы завалиться просто так. Ты кидаешь в ответ «конечно» вместо лаконичного «да» и просишь Серого сходить погулять. Матвиенко сначала переворачивается на другой бок в своей кровати и только потом фокусируется на тебе. — Пошел нахер, Арс. И Антона своего туда же. — Сергуль, ну пожалуйста. Свали по-братски? — Блять, ну у него же своя квартира есть, там и трахайтесь… Сейчас, черт. Вызови такси мне, в офисе перекантуюсь. — Мы на всю ночь, Серый, — ты улыбаешься, протягивая Матвиенко штаны с футболкой. — Пассии своей напиши. — Точно! — Серый усмехается, трет глаза, такой заспанный и усталый, с выбившимися волосами из-под кички. — Ща, жди. Щурится, смотря в экран телефона. Ты смотришь на мелькающие блики за окном. Девушка Сережи отвечает коротким «да» на его «если я сейчас приеду, примешь гостей?», и ты закрываешь их переписку на сережином телефоне, пока он плещется в душе, кидая ему с комнаты: — Согласна она! — Отлично! — орет Серый с ванной. — Носки чистые дай. Ты смеешься чему-то своему. Антон на пороге твоего дома спустя полчаса, с какой-то извиняющейся улыбкой и растрепанными волосами. Сережа свалил минут пять назад, ты хочешь спросить, не встретились ли они у подъезда, но не спрашиваешь — потому что Тоха сразу целует тебя в губы, трется носом о щеку и улыбается-улыбается-улыбается — немного пьяно и грустно. — Так соскучился? — спрашиваешь, пока он снимает обувь, неловко опираясь на твой локоть. Его кроссовки, оранжевые, солнечные, летние — стоят в коридоре ярким пятном, глаза мозолят. Антон говорит «да». Ты улыбаешься ему, гладишь по спине, лопатки перекатываются под ладонью, куртка комкается под пальцами, шуршит. — Чай будешь? — Не буду. Ты не особо догоняешь, что он хочет — и просто ведешь его в комнату, так и не включив там свет. Антон прижимается сзади, ты думаешь, что если он сейчас захочет поебаться — ты себя не пересилишь, секса не хочется абсолютно, мышцы ноют от усталости, в ладони после сегодняшнего дня как будто зажат пистолет, и указательный все еще на спусковом крючке. На самом деле — указательный сейчас гладит Антона за ухом, тот притирается щекой к твоему плечу — стоит, неудобно согнувшись, дурень, а ты думаешь о том, что не прочь бы поспать. — Давай диван разложим, — тихо говоришь ты, и Антон кивает, но не разжимает своих полуобъятий, в которых жарко до ужаса, и губы его на шее, такие же горячие, и дыхание, прерывистое, легкое — Вы раздеваетесь полностью — спокойно и буднично, будто идете в душ, и открывающееся тело не рождает никаких желаний — только мягкие ненавязчивые касания к спине, губами по шее, по лицу, не спускаясь вниз, не до возбуждения — до тихого единения в легком прикосновении к волосам. Чужая обнаженная кожа кажется беззащитной. Собственная — покрывается мурашками, подрагивают ресницы у прикрытых глаз. Обоим — въебывает. Антон целует тебя в шею, маячит где-то перед глазами его макушка, а чужие волосы лезут в рот. Хорошо тебе с ним — пиздецки. Нет, правда, ты хуеешь от того, как может быть хорошо с другим мужиком, даже когда вы не ебетесь. Тебя по стенке размазывает его вздохами-теплом-вспотевшим телом, его запахом — даже несмотря на то, что парфюм у Антона такой себе, он пшикал тебя им пару раз, когда вы дурачились на кровати, а ты жмурился и пытался отвернуться, но упрямо тянулся споймать чужие запястья и притянуть к себе. А сейчас целуешь его волосы, пахнущие им же, и проспиртованная горечь этого парфюма отдает на языке. Счет времени теряется постепенно. Сначала ты прикидывал, что вы обжимаетесь примерно минут пять, десять, потом — полчаса где-то, все в молчании, с моментами, когда замираете оба, вслушиваясь в тишину, а потом совсем потерялся, выпав, и когда снова находил себя — руки Антона держали крепче, а сам ты застывал, сжимая пальцами его плечо, заполошно дышал в губы и смотрел в глаза ему — долго и протяжно, нечитаемо, Шаст улыбался тебе, ловил губами твой выдох и коротко касался щеки. — Давай съедемся, — шепчет Антон. — Я тебе ключи оставлю. Хочешь? — Шасти. — Давай, а? Ты улыбаешься. Ты не знаешь, что отвечать. Антон терпеливо ждет, и если бы не твоя рука на его груди, слушающая бешено колотящееся сердце — ты бы поверил в его спокойствие, повелся бы на этот легкий изгиб губ — в полуулыбке, совсем не давящий, будто готовый любой ответ принять. — Уже и дубликат сделать успел? — наконец спрашиваешь ты. Собственный голос отдает хрипотцой. — Успел, — кивает Антон. — Бля, ответь, а, чтоб я не мучился. Вот как — мучается. Ты усмехаешься, касаясь своими носом его — задевая самый кончик, смотришь в глаза ему расфокусировано, пока Антон губы поджимает, серьезный такой. Сердце его под твоей ладонью колотится по-страшному. Большими, широкими ударами отдается в твою огрубевшую кожу, живое такое, чувственное. Тебе хочется провалиться. Ты нащупываешь это снова — что-то бо́льшее, что-то важнее собственных побед, разящее такое, резкое — тебя будто холодной водой окатило. Съехаться, конечно. Чтобы однажды кто-то из вас просто не вернулся домой. Антон кивает, улыбается еще легче, чем улыбался до этого, моргает пару раз и говорит тебе: — Ладно. Извини. Ты смотришь на него — и чувствуешь себя последней скотиной. Он этого не заслуживает. Он не заслуживает того, чтобы так относиться к тебе в принципе, но какая разница, если ты — какой есть, и Антон тебя именно такого выбирает — как по битому стеклу идет. Если кого-то и должны пристрелить, то зачем перед концом не есть последний ужин? Это как не жить, зная, что все равно умрешь. Бессмысленно лишаешь себя всего. Антон в категорию «всего» входит лишь малой частью — но частью важной настолько, насколько тебе бы этого не хотелось. — Что извини-то? — ты насмешливо выгибаешь бровь. — Просто думаю, где коробки большие под все мое барахло взять. — Вот ты еблан, блять… Сердце у тебя под ладонью снова частит. Антон бьет тебя рукой по груди и качает головой, шумно выдыхая. Он весь как-то вмиг расслабляется, ты понимаешь это руками, чувствующими его тело. Антон говорит: — У меня чемодан здоровый есть. И коробка из-под пылесоса где-то осталась. — У тебя есть пылесос?! Он посылает тебя нахуй, зарывшись носом в подушку. Ты целуешь его в лоб поцелуем Иуды — ты не хочешь переезжать к нему полностью, но пару вещей перетащить можно, чтоб успокоился. А Серый пусть девчонку свою водит почаще. Вы лежите еще долго, переплетя ноги, с пальцами на груди, по коже, от последних ребер до бедра, с мягкими улыбками, глаза в глаза. Антон красивый — ты касаешься его щеки губами и ложишься совсем близко, теряя зрительный контакт. Он обнимает, ладонь — на лопатке. Лучше бы вы ебались, правда. Ты в такой нежности не можешь найти отдушину — не расслабляешься толком, весь какой-то собранный, готовый отвечать на очередной сопливый вопрос — и хорошо вроде, внутри так спокойно, чисто, а руки чешутся. Работать хочется, ломка как будто — и свербит где-то в подреберье это чувство. Оно на вкус кисловатое, резкое — ты проглатываешь его вместе со слюной, Шаст целует тебя в волосы. Вырисовывает что-то на твоих лопатках, ведет от родинки к родинке, замирает на каждой, коснувшись пальцем. У него на запястье ожог от сигареты, ты спрашивал, как он умудрился такое себе поставить, Антон улыбался и говорил шепотом: «Это знак», ты качал головой, отбрасываясь пустым «придурок» — но внутренне тащился от таких тупых диалогов, которые не приводили ни к чему. — Хочешь, можем уехать? — начинает Антон. Ты тихо усмехаешься, так, чтоб он не видел: началось. — Куда-нибудь свалить навсегда, вдвоем только. Жить где-нибудь в Италии, на берегу. У них там дома такие красивые, солнце парит и цветы, зелень повсюду, прикольно так. Домик у моря хочу, чтоб выходишь покурить и на воду смотришь… Он говорит дохуя — убаюкивающе мягко, пиздит себе про Сорренто, курортный Римини, Флоренцию, про сады, говорит об острове Изола-Белла, что-то еще, ты совсем теряешься и через пять минут даже не можешь понять, об Италии вы все еще или уже нет — неважно. Пиздеть мы все горазды, как сказал Сережа. Делать — нет. Антон даже не предлагает тебе уехать по-настоящему, так, мечтает, лежа голым в кровати, потому что ночью мечтать намного легче и строить планы — тоже. Завтра всё развеется, завтра ты скажешь ему: «Какое уехать, у нас тут работа, ты че. Я тебе в Сорренто что, гостишки ломать должен да туристов пугать? Не-е-ет…» Он даже говорит про деньги — мол, еще не накопил столько, чтобы там дом купить, но если вместе с тобой, Арс, ну не знаю, там же и снимать в принципе можно — ты не удерживаешь тихий смешок, и Антон обиженно замолкает. — Здесь тоже заебись, — говоришь шепотом, смотря на Шаста. — С тобой — заебись. Он ведется. Улыбается слегка, глаза прикрыв. Ведет ладонью по плечу, царапает кожу ногтями и смотрит так долго, протяжно, не моргая почти. Ты его хочешь — всего и полностью, так, как не хотел бы в принципе кого-то желать, но не всё в своей жизни можно контролировать. В легких неприятно что-то щекотит — такой странный у Антона взгляд. Тебе кажется, будто он сейчас либо признается в любви, либо убьет тебя. Антон не делает ничего из этого — просто молчит, пялит на тебя, пока ты берешь его руку в свою и подносишь к губам. Пальцы у него длинные, но грубые, сбитые, все в рубцах, кулаки с твердой костной мозолью, некоторые раны можно было бы и зашить — но вы тогда забили на это хуй, и теперь шрамы там некрасивые, рваные какие-то — ты целуешь каждый. Даже тот, свежий, от сигареты. Который знак непонятно чего — у Шаста выражения лица такое, будто ему больно. — У меня язык — не скальпель, расслабься. Он нервно усмехается. Ты целуешь запястье. Мажешь языком по внутренней стороне ладони — она потная, соленая, ты пытаешься не морщиться, и Антон шутливо бьет тебя пальцем по носу. Куда там дальше — в нормальные отношения и счастливую жизнь? По-твоему — в пизду. Ты сглатываешь, смотришь в глаза ему и говоришь: — Поехали к Игорю еще. Пожалуйста. Он сникает, отводит взгляд в сторону и поджимает губы, будто сейчас выдаст капризное «не хочу», но он выдает другое, решительное: — Я не буду стрелять в людей. Вот так вот. Тебя этими словами прошибает — не так, как раньше, когда его голос дрожал, и убийство отдавало лишь страхом, невозможностью переступить через что-то в своей голове, нет, сейчас Антон говорит это уверенно, твердо, с абсолютным пониманием того, что́ он говорит и зачем. И это — выбор. Такой сильный — стена между вами — непоколебимый, тотальный, у тебя нет никаких шансов пробиться, ты чувствуешь это — и проникаешься неосознанным уважением, которое поднимается от живота вверх, к горлу, к пораженному выдоху. Твой мальчик вырос — и он справляется не так, как ты его учил. Ты смотришь на него и очень четко понимаешь: у тебя в лексиконе просто нет таких слов, чтобы его переубедить. Никаких взглядов, касаний, улыбок — в тебе совершенно нет того, чтобы заставить его взяться за пушку. Вот так вот — и ты бы отшатнулся, стой вы напротив друг друга, но ты лишь пораженно хлопаешь глазами и медленно, заторможено киваешь. — Хорошо. Твое «хорошо» ощущается как проигрыш. Тебе хочется убежать. Наверное, Антон улавливает. И не будь этот вопрос так для него важен, он бы начал оправдываться, но нет — Антон дает тебе пережить собственное поражение, смотря в глаза. В конце концов, он отказывается не от тебя самого — а лишь от твоих идей. Не смертельно. Под ребром колит. Сука. Ты злишься, а он поднимается, идет в коридор, к своей куртке, берет сигареты и проходит мимо тебя на балкон — все еще голый, ты хочешь кинуть в него чем-нибудь, но не успеваешь — тянет сквозняком и хлопает балконная дверь. Вот так вот просто — и ты мечешься между «да катись ты нахуй» и «хорошо, я тебя прикрою» — но лежишь на кровати, елозя пятками по простыне, сбиваешь ее в мятый ком и поешь милой леди о том, что твой мост падает. Ты ставишь на то, что ваши отношения продержатся максимум год — и вот здесь ты проебываешься, потому что пиздецки сильно хочешь проиграть. Пусть не год. Пусть дольше. А если дольше нельзя — пусть заканчиваются сейчас. Ты смотришь в потолок, ощущая чужое присутствие совсем близко, разделенный с Антоном балконной дверью и принципами. Гвозди не выдерживают мост. Секундная стрелка раздражающе тикает где-то совсем рядом. Ты ловишь себя на мысли, что никогда раньше этого тиканья не замечал. Люди разворовывают мост, скрепленный золотом. Ты медленно выдыхаешь, пытаясь не ежиться от холода. Время тянется, тишина пугает, руки сжимаются в кулаки и расслабляются — и так по новой. Сердце ебашит о ребра нестройно, непонятно, мечется внутри грудины, неспособное выбрать себе один ритм. Человек, охраняющий мост, засыпает. Босыми ногами по полу холодно. Ты достаешь спизженные с отеля тапки. Говоришь Антону: — Мы не уживемся нахуй. Он облегченно выдыхает через нос и отвечает: — Четыре сигареты тебя ждал. Ты подходишь ближе. Думаешь о том, что Шасту должно быть невъебически холодно обнаженным, но специально не накрываешь его прихваченным с кровати Серого пледом, самолично кутаясь в него с головой. Антон улыбается. Мужик дымит своей чертовой трубкой всю ночь. Ты спрашиваешь: — Не уйдешь из Круга? — Нет, — он качает головой, куря уже не взатяг. — Не уйду, Арс. — Какая разница, убиваешь ты людей или нет, если ты все равно с этим связан? Ты делаешь это очень осознанно — и знаешь, что больно. Антон не вздрагивает, но губы сжимает, смяв фильтр сигареты — стрелять тебя учили, бить словами научился ты сам. Антон смотрит тебе в глаза — все еще какой-то спокойный, почти раздражающий, он решает что-то в своей голове, и ты даже предположить не можешь, о чем он на самом деле думает. Тебе больше и сказать нечего — ну не лицемером же его обзывать? — и потому просто стоишь на балконе, смотря вниз, будто приговора собственного ждешь. Раздражает. По-настоящему. Антон смотрит на тебя и улыбается — так легко, спокойно. Он уверенней, чем ты, он сильнее, у него больше власти сегодняшней ночью — потому что он однозначен в своих решениях. Твердо стоит на ногах, курит свою блядскую сигарету, дымит тебе в плечо и смотрит в глаза. И с ним таким ты ничего не можешь поделать. — Я не уйду из Круга, — повторяет Антон. — И я не буду убивать людей. — Блядство. Он подходит ближе, становится почти вплотную и наклоняется к тебе, коротко целуя. — Спасибо, что пришел, — говорит Антон. Не изменишь, это бездоказательно. Это не логический вывод, это не этический вопрос, это не страх уже — просто наличие внутреннего стержня, который такой же неизменный, как цвет глаз. Здесь все бессильно — перед этим. Ты тоже. Ты видел таких людей, взгляд такой знаком до дрожи — обычно ты в них стрелял, когда они в тебя — не могли. А сейчас, какой-то своей частью, будто оказываешься на их стороне. Антон не убийца — и теперь он это знает, знает про себя эту правду, и ему теперь ничего не противопоставишь, никак, никак, Арсений, посмотри, в кого ты вляпался, черт тебя дери — Ты прижимаешься к нему, он быстро раскидывает руки в стороны, принимая в объятья. Ты чувствуешь, как вверяешь ему свою жизнь, и это жутко. Лучше бы сидеть на пустой кровати и смотреть в стену. Ты очень осознанно идешь на проигрыш, и это страшно — как заходить в мутную воду. Антон сжимает руки за твоей спиной крепче, ты ведешь носом по его шее, вдыхаешь его запах и закрываешь глаза. Блядство. Какого хуя, Арсений? Вы все-таки трахаетесь. Уже глубокой ночью, когда соседи спят и диван порнушно бьется о стену. Чувствуя свою зависимость и одновременно противясь ей, ты нарочно берешь Антона грубо и жестко, смотришь в глаза ему и не выдерживаешь его ответный взгляд. Секс получается каким-то бессловесным разговором, и удовольствия там очень мало, но невысказанных чувств — дохуя. Ты падаешь, теряешься, злишься — и все равно целуешь его. Потому что работа в Круге у тебя его отнимет, и вот сейчас, пока он выгибается и облизывает собственные губы, а ты касаешься пальцами его бедра и не касаешься члена — ты почти готов признать, что пиздецки сильно не хочешь его терять. Он останавливает тебя, замирает, выдыхая в губы, сжимает пальцы на твоем предплечье, немного дрожит и шепчет свое искреннее, с улыбкой: — Тише, Арс, помедленней… больно же. «Мне тоже — больно», — думаешь ты, но не отвечаешь, берешь себя в руки, целуешь его в щеку и снова входишь в него — теперь осторожно, плавно, как с целкой, нахуй, — и горчат во рту дохуя не высказанных слов. Ты сглатываешь, касаясь его щеки, суешь пальцы ему в рот, ведешь по зубам, гладишь щеки с внутренней стороны, лезешь указательным на корень языка — Антон дышит через нос и прикусывает твой палец зубами, давится, глаза прикрывает, вяло вырывается — ты чувствуешь, какую он имеет над тобой власть, и в груди что-то сдавливает. Ты втрахиваешь его в диван, ты полностью контролируешь его тело, ты можешь заставить его кончить, а можешь и не дать ему разрядки, ты можешь разбить ему сердце, всего лишь не согласившись к нему переехать, можешь придушить его прямо сейчас или сразу после вышвырнуть из квартиры, — а еще ты можешь сделать чуть ли не все, что он захочет. Антону нужно только попросить. Потому что у Антона есть принципы, которые он не переступает даже для тебя, а ты остался ни с чем в своей жизни, у тебя принципов как-то не нашлось, и вот, что с тобой стало в итоге — пацан, чуть меньше года назад трясшийся из-за всей вашей движухи внутри Круга, теперь диктует те правила, с которыми ты соглашаешься безоговорочно. Антон тебя чувствует — это ты понимаешь по тому, как он кладет руку тебе на затылок, тянет к себе, обхватив ногами за поясницу, держит твое лицо в ладонях и говорит горячим шепотом и влажными губами: — Это не игра, чтобы победителей объявлять, — целует коротко, задевает верхней губой твои зубы, — возьми меня, не думая об этом, ладно?.. — выдыхает снова, откидывает голову на подушку, упирается затылком, волосы раскидываются по наволочке — ты целуешь его в подставленную линию челюсти, прикусываешь слегка, чувствуя намечающуюся щетину языком. — Я тебя очень, очень… — целуешь снова, языком в рот, навстречу, глубоко и мокро, входя до упора, сжимая пальцами его волосы на затылке. — Очень сильно, Арс. Если бы ты верил признаниям в любви во время секса — женился бы в восемнадцать. Антон замирает, тянется рукой к своему члену, дрочит себе, ты животом чувствуешь его костяшки и знаешь, что они сбиты к хренам — ты представляешь их так четко, будто видишь всерьез. Он кончает с очередным признанием, которые ты ловишь губами и которое никак не откликается внутри, с таким же успехом он мог бы стонать какое-нибудь другое имя — даже женское, плевать. А вот когда сперму свою собираешь пальцами с его задницы, когда он сжимается специально и в глаза тебе смотрит, спокойно так, преданно — что-то ёкает. Ком подступает к горлу, когда руку ему на живот кладешь, пальцами по дорожке волос, по груди, у него брюхо в конче, ты размазываешь ее по коже и целуешь Шаста в плечо — и так все сжимается в грудине, плохо как-то, болезненно. Сколько ж вы наворотили за одну ночь. Ты бы хотел, чтобы Антон ушел покурить, оставив тебя одного, но Шаст валяется на кровати, его ресницы подрагивают, дыхание ищет норму, но не приходит в нее, пока ты поднимаешься с кровати и уходишь в душ — на самом деле, куда угодно, лишь бы это все не выносить. Антон появляется в проеме двери, которую ты не закрыл, спустя пару минут — и ты видишь его в отражении зеркала, в которое бездумно пялил всё это время. — Я могу уйти, — тихо говорит Антон. Ты усмехаешься. Он твое настроение улавливает, понимает безошибочно, и вот так вот показывает свое участие, а ты качаешь головой, говоря ему какое-то совершенно семейное: — Куда ты пойдешь? Не чужой ведь. Он кивает, но от двери не отходит. Смотрит на тебя внимательно, не на тело твое смотрит — в лицо прямо заглядывает через ебаное зеркало, и улыбка у него совсем немного, но сожалеющая. Ты выдыхаешь, и зеркало запотевает. Ты теряешь с ним зрительный контакт. — Ложись спать, ладно? Я скоро приду. Он уходит — медленно, размеренно стучат его шаги по твоей квартире. Ты закрываешь глаза. Холодный душ, кухня, горячий кофе. Обжигаешь язык, смотришь в окно. Антону понадобилось четырнадцать минут, чтобы сходить в душ и поменять постельное белье — и потом звуки в соседней комнате затихли. За четырнадцать минут твой кофе успел остыть. Во рту по-прежнему что-то медное, неприятное, что хочется сплюнуть. И тянет где-то чуть ниже сердца — слегка совсем, если не прислушиваться — не ощутимо. Но ты один-одинешенек среди кафельной плитки и бодрящего запаха свежеобжаренных зерен — ты не можешь к себе не прислушиваться, и что-то внутри тебя кричит. Не можешь ты его принять. И довериться тоже не можешь. Когда ебешься с ним, слив все свои опасения — вштыривает нехило так, мозги отключаются — тебе даже безопасно, а потом, после, когда спермы в яйцах поубавилось, думаешь о том, что тебе нужен либо такой же, как ты, либо никто. Потому что Антон не отсюда, и ты не знаешь, что с ним делать. Сложно доверять человеку, который ставит свои принципы выше тебя. Потому что ты всегда будешь ставить свою работу выше кого-то другого, вы не сходитесь, тебе больно это понимать, а не понимать не получается. Сколько еще он выдержит твоей жизни со своими принципами? Смешно. Смешно и немного обидно. Любит он тебя, как же. На плаху за тебя пойдет, а не выстрелит. С открытого окна веет запахом сигарет. Антон на балконе курит, понимаешь ты, и ловишь какое-то чувство единения с ним даже сейчас, в одиночестве. Будто он у левого плеча стоит, смотрит на тебя, чуть голову наклонив, и тихо звенят браслеты его дебильные, когда затягивается. Ты пытаешься вспомнить, пришел он сегодня обвешанный или нет — и не можешь. Помнишь шрамы на его руках, а были ли браслеты с кольцами — не помнишь. Есть люди, которые просто не способны на убийство. А есть те, кому с ними не по пути. Ты закрываешь окно, отрезая себя от ночных звуков, прохлады и запаха сигарет. Твой кофе стынет совсем. Ты приходишь к Антону почти через час. Знаешь, что он не спит, чувствуешь даже, но все равно делаешь вид, будто пытаешься его не разбудить. Шаги у тебя бесшумные, глаза привыкли к темноте, а Шаст лежит к тебе спиной и даже по дыханию понятно — сна у него ни в одном глазу. Но ты осторожно ложишься рядом, тянешь с его плеча одеяло, укрываясь им — и смотришь на его лопатки, на затылок, и даже как будто слышишь его разочарованный вздох, но это херня всё, надуманное. На плаху ты ради него не пойдешь, но разрядить в кого-нибудь всю обойму — запросто.