Милостью небес

      Следующее утро застало Рауля полностью собранным, он беспокойно ходил из стороны в сторону по гостиной своей парижской квартиры и предавался размышлениям. В кои-то веки просыпаться рано не было необходимости: вчера вверенный его заботам новый знакомый, словно невзначай предложил на следующий день не торопиться и назначить встречу «в разумное время, хотя бы не ранее полудня», чему виконт совершенно не имел желания возражать. Однако сложившаяся привычка взяла свое, и с первыми лучами солнца Рауль был уже на ногах, сколько ни пытался он задержаться в царстве Морфея. Несколько лет службы пролетели словно день — казалось, только вчера он приносил священный обет в Сен-Дени перед прахом почивших монархов и перед своим дорогим благодетелем и наставником. От предстоящей разлуки в ту минуту душу так нестерпимо щемило, что он не смог вымолвить и слова о том, как глубоко благодарен он был ему и как горько было это внезапное расставание. В то же время как он тогда жаждал начала настоящей, полной подвигов и приключений взрослой жизни! Что же, сейчас он, кажется, мог гордиться тем, что с честью оправдывает оказанное ему доверие. Он с первого дня, нисколько не приукрашивая своих успехов, мог радовать графа, подробно сообщая ему в письмах о ходе своей службы. Ожидания же и чаяния его самого также полностью оправдались — он чувствовал себя в армии в своей стихии, многочисленные поручения увлекали его, опасности лишь возбуждали воображение и желание действовать, рядом были надежные друзья, всегда готовые разделить его тяготы и стремления. Он невольно улыбнулся, думая о предстоящем в скором времени следующем походе. Однако сейчас виконт ходил по комнате, которую Оливен заботливо приготовил к его приезду, словно не в состоянии найти себе места. Привычное кресло после походных условий казалось слишком мягким и неудобным, и он никак не мог в нем усидеть. На столе лежало оставленное им здесь вечером письмо от графа, и он еще раз, не торопясь, со всем вниманием и благоговением, перечитал его. Подумать только, они разминулись всего в каких-то несколько дней! В последних строках, как Рауль и ожидал, было упоминание о том, чтобы он не беспокоился делами в Бражелоне — на время своего отсутствия граф отдал все необходимые распоряжения, и также не утруждал себя нанесеним визитов их ближайшим соседям. Рауль с горечью подумал, что не было необходимости уточнять, о каких именно соседях шла речь. Искать встречи с Луизой он бы не осмелился и без этого напоминания — свое отношение к тому, во что стремилась перерасти их детская дружба граф уже озвучивал, и вполне определенно. Но и о полном разрыве речи не шло, о запрете переписки граф никогда не говорил ни слова, оставляя Раулю эту призрачную и редкую возможность немного утешить тягость разлуки.        Каждое письмо от Луизы словно окрыляло его, и он их помнил наизусть. Но, боже, какой же она всё еще была наивный ребенок! И сколько лет ему предстояло терпеливо и безропотно ждать, пока она повзрослеет, и надеяться, что за это время граф переменит свое к ней отношение! Он собрался было написать в Блуа, но никак не мог заставить себя взяться за перо и бумагу, рассеянно глядя на идеальный порядок на столе и как бы не решаясь нарушать его. Вопреки его ожиданиям, наступление отпуска не принесло с собой должного чувства удовлетворения и радости. Последние два дня в Париже были наполнены событиями: торжественный приезд армий и встреча с приятелями из других полков, аудиенция и прием у Конде, его поручение и знакомство с поручаемым его заботам иностранным вельможей на следующее утро. Последний, в отличие от де Клиссона, ввел Рауля в курс своих дел чрезвычайно добросовестно, заняв на целый день, так, что он едва успел на встречу с д’Артаньяном, где его ждала новость о внезапном отъезде графа. После полутора месяцев утомительного перехода, когда видишь изо дня в день всё те же лица сослуживцев и однообразные пейзажи, эти события промелькнули вереницей, словно яркий и беспокойный сон. Наяву же в голову невольно лезли мысли о том, что как ни захватывающа и желанна была жизнь военного, временами сложно было не чувствовать её пустоты: большую часть времени она проходила так далеко от тех, кого он любил. В конце концов, желая развеяться, Рауль решил выйти заранее и пройтись пешком. Однако Париж, залитый еще более ярким чем вчера весенним солнцем, нисколько не отвлек его. После туманных болот и непроходимых дорог Фландрии знакомые бульвары и площади выглядели нереальными, словно декорации. Казалось, только загляни за угол, где притаилась тень, и никакой соседней улицы там не окажется, будет зиять серый провал, пустота, завешенная развевающимися лохмотьями, а толкни любой из фасадов — и тот накренится и без звука упадет в эту же пропасть. Из этой смутной задумчивости виконта вывел де Наварретте, вновь пришедший заранее и уже ожидавший его у парадного входа в Пале-Рояль. В нереальном зыбком мире почему-то именно улыбка нового знакомого, спокойная и сдержанная, показалась чем-то устойчивым и привычным; тени вдруг отступили, Рауль словно на мгновение оказался дома. — Рад вас снова видеть, — невозмутимо произнес герцог после обмена приветствиями. Есть новости, хорошие или дурные, смотря как к ним относиться. Весь двор сегодня занят внезапно прибывшим посольством, и встретиться с нужными людьми нам сегодня не удастся. Поэтому, готов не занимать сегодня более вашего времени. — Очень жаль, что произошла эта непредвиденная задержка, — вежливо ответил Рауль, — ведь вы говорили, что очень ограничены во времени. — О, право, не стоит переживать. Вчера мы так рьяно принялись за дела, правильнее сказать, это я так занял вас своими делами, что небольшая передышка не будет лишней. — Мне, однако, кажется неправильным предоставлять вас самому себе на целый день. Всё же, во Франции вы пока гость. Если вам будет угодно, давайте прогуляемся, Париж заслуживает того, чтобы его увидели.