Милостью небес

      В скольких бы кампаниях ни довелось участвовать солдату, вечером накануне нового похода его охватывает томительное ожидание, смешанное с преждевременной тоской по тому, что он оставляет, уезжая. Рауль, впрочем, знал, что он сумеет без большого труда, повинуясь здравому смыслу и привычке, отбросить это смутное волнение. Силы понадобятся на следующий день — а потому вечером он мгновенно заснет, чтобы проснуться с первыми лучами утра бодрым и готовым ко всем предстоящим испытаниям. Распоряжения были отданы, гарнизон готов, приказы от командования получены, а отдохнувшие лошади ждали в стойле. Столичные дела были успешно завершены — нанесены все запланированные визиты, отданы распоряжения касательно парижской квартиры, с теми друзьями, с которыми не предстояло назавтра отправиться в путь — попрощались. Оставшаяся половина вечера была свободна, и он, наконец, имел возможность сделать то, что собирался успеть за время отпуска, да все откладывал: взять в руки томик стихов, которым де Гиш снабдил его еще в день приезда, разрезать страницы и углубиться в чтение. Не прошло и получаса, как его прервал постучавший в дверь Оливен. — Всё ли готово к завтрашнему выезду? — не дожидаясь доклада, спросил Рауль. — Да, сударь, всё в полном порядке, как вы распорядились. Только что передали письмо. — Должно быть, наконец, от графа! Положи на стол. Оливен оставил пухлый пакет, скрепленный по углам темным сургучом, и Рауль поднялся, откладывая начатое чтение. О, если бы жизнь была подобна книге! Не будем мечтать о том, чтобы заглянуть в грядущее, и оставим теологам и философам вопрос, предопределена ли человеческая судьба, или каждый творит её своими поступками. В книге своей жизни мы лишь способны предугадывать начало новых глав или интуитивно чувствовать, будет ли новый знакомый одним из основных или же второстепенных действующих лиц. Но как заманчиво было бы на время становиться не персонажем, а читателем, и иметь возможность, например, вернуться в начало, чтобы посмотреть на происходящую историю под новым углом, и обратить внимание на детали, что мы упустили, увлеченные лихими поворотами сюжета. Или хотя бы одним глазком заглянуть в главы, посвященные другим героям! Пакет оставленный Оливеном словно бы и являлся отсылкой к главе, по воле господина д’Артаньяна проливающей свет на личность нового друга виконта, герцога де Наварретте, ставшего к настоящему моменту де Криером. Очевидно, сведения были запрошены капитаном из разных источников: разорвав плотную коричневую бумагу Рауль обнаружил внутри несколько отдельных писем. Он сломал печать самого тонкого из конвертов. «Настоящим уведомляю, что в годы с 1635 по 1645 среди обучающихся в Королевском университете указанного вами лица, герцога Аугусто де Наваррете не числилось ни среди выпускников, ни среди поступивших и не закончивших обучение ни в одном из колледжей. Также уведомляю вас, что среди обучающихся и слушателей в указанные выше годы не было ни одного подданного испанской короны.» Ниже стояли подпись секретаря и заверение вице-канцлера. «Но это не имеет малейшего смысла», — подумал Рауль, еще раз быстро пробегая по украшенным вензелями строчкам, — Если что-то и могло меньше всего подвергаться сомнениям, так это образование герцога. Говоря о тонкостях навигации он не раз цитировал Гемма Фризия и Меркатора, словно отвечая на экзамене. Заходила ли речь о предметах, связанных с морским делом или с философией, разбирался герцог в теме прекрасно. Всё это, безусловно, можно было бы узнать из книг или от учителя при домашнем обучении. Но было в его рассказах что-то, свойственное воспитанникам университетов: не столько знание предмета, сколько образ мыслей, манера рассуждений. О годах учебы он заговаривал пару раз и рассказывал, хоть и скупо, но довольно красочно. Детали немного отличались от того, что иногда рассказывал граф о своих годах, проведенных в Наваррском колледже, но были вполне правдоподобны. «Да и для чего бы герцогу это выдумывать?» Прочитанное, несмотря на свою очевидную нелепость, оставило в душе неприятный осадок. Медленно, словно колебаясь, он разорвал второй конверт. Писавший был, по-видимому, земляком господина д’Артаньяна, служившим во флоте, и в его повествовании ничего не противоречило рассказам герцога. Господин этот не имел чести быть знакомым с де Наварретте лично, но был о нём чрезвычайно высокого мнения, отметив его выдающуюся отвагу в битвах у берегов Эспаньолы, а также Ямайки. Об участии де Криера во многих из упомянутых событий Рауль не знал, тот скромно обошёл их в своих рассказах, либо едва упомянул, значительно приуменьшив свою в них роль. Даже сквозь гасконское бахвальство автора письма читалось его невольное уважение к противнику доблестному и достойному, несмотря на то, что тот являлся тогда подданным другой короны. Рауль кивнул про себя: «В таких выражениях я мог бы писать о некоторых испанских или фламандских офицерах, если бы спросили мое о них мнение», — думал он, пока не дошёл до последнего абзаца: «Осмеливаясь предположить, чем могут быть вызваны ваши вопросы, мой друг, отвечу начистоту: я, как старый солдат, привык, не вдаваясь в высокие материи, судить людей по их поступкам и тому, что имел честь видеть собственными глазами. Потому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть слухи, ходящие вокруг указанной вами персоны». Рауль в негодовании отложил письмо. Если этот господин не верит сплетням, для чего вообще он их упоминает? Хотя, нужно отдать ему должное, не опускается до их пересказа. Он несколько минут смотрел в сторону, пытаясь отделаться от охватившего его ощущения, словно он испачкался, наступив в грязь. Не потому ли досада, охватившая его, была столь велика, что намек писавшего был созвучен с его собственными — даже не сомнениями, скорее вопросами, которые неизбежно возникали в ответ на недоговорки, излишнюю таинственность, которой был окружен герцог, ещё до последней встречи, произошедшей при столь неблаговидных обстоятельствах? Оставалось последнее письмо. Рауль резким движением сломал печать и развернул несколько страниц, исписанных по-испански, и первым делом взглянул на подпись — вместо имени были лишь инициалы, известные, очевидно, господину д’Артаньяну. Он принялся за первый лист, перескакивая со строки на строку, и содрогнулся от бросившихся в глаза слов: «Незаконнорожденный … усыновленный из милости в возрасте … несмываемое пятно на странице древнего и славного рода де Наварретте … и от человека, чье происхождение столь туманно, неудивительно … явившийся в Старый Свет, руководимый местью, с явным намерением присвоить себе … иного и нельзя ожидать от того, кто не может назвать имен своих родителей…» Скомканная страница полетела через стол, а вслед за ней и другие, оставшиеся непрочитанными. Рауль вспыхнул до слёз. Так вот в чём заключались эти слухи! «Право, хотелось бы лично поговорить с написавшим это. И на языке, понятном любому мужчине, сопровождаемым звоном стали!» Он вскочил, с преувеличенным спокойствием собрал разбросанные по столу измятые листы и принялся по одному сжигать их в пламени свечи. Что бы ни было в продолжении, читать далее он не собирался, да и если бы захотел, пожалуй, был не в состоянии. Первым порывом было действовать, схватить шпагу, плащ и выбежать на улицу, уже по пути решая, куда направиться. Однако, господина д’Артаньяна уже не было в Париже, и о сроках своего возвращения он говорил весьма туманно. Как смел автор этого последнего доноса, кем бы он ни был, рассуждать в подобном ключе, да еще и поверять это бумаге? Обсудить это с господином д’Артаньяном нужно было лично, и это откладывалось, по-видимому, по меньшей мере на несколько месяцев. Касаться подобной темы с господином графом, хотя бы речь и шла лишь о третьем лице, представлялось Раулю немыслимым. Так что это станет еще одной вещью, о которой он не сможет говорить с ним — почему-то все они были связаны с де Криером. С герцогом хотелось бы встретиться, скорее повинуясь какому-то душевному порыву, словно принося этим извинения. Рауль чувствовал, что смятение, во власти которого он находился, мгновенно уляжется, как только он увидит спокойное, благородное лицо друга, обращенную к себе его доброжелательно-ироничную улыбку. Но минуло уже более недели, с тех пор, как они окончательно распрощались. Тот, должно быть, уже отплыл от берегов Франции, направляясь на свою далекую родину, ставшей теперь французской территорией. Слова из последнего письма чувствительно задели за живое, их нельзя было невольно не применить к себе. Никто никогда ещё не смел бросить ему подобного в лицо. Но не потому ли, что за его спиной всегда был тот, кто от этого оберегал лишь фактом своего существования? Де Криеру же, видимо, уже не раз приходилось отстаивать свою честь самому, поэтому он и держался порой так настороженно и отстраненно. Гнев понемногу отступал, уступая место сочувствию. Несчастье друга Рауль ощущал едва ли не сильнее, чем мог бы собственное. Как, должно быть, непросты были его юные годы! Сколь бы добрыми и великодушными ни были люди, взявшие на себя заботу о нем, как одиноко и бесприютно расти в чужом доме! Почему-то о себе в подобном ключе он никогда не думал: место отца и матери в сердце было занято его дорогим опекуном. Он никогда не чувствовал себя обделенным и не нуждался ни в чем большем. А на долю его друга выпал еще один удар — смерть его опекуна и покровителя, де Наварретте-старшего, о котором он обычно говорил довольно сдержанно, по–видимому, не желая выставлять напоказ своих чувств. Кажется, Огюст говорил, что стал наследником когда он был лишь немногим старше Рауля. Об этом исходе, применительно к графу, не хотелось даже начинать думать. «Как теперь, зная правду, мне смотреть герцогу в глаза? Я никогда не смогу говорить с ним откровенно и объяснить, что эта история нисколько не влияет на мое к нему отношение. Не смогу же я рассказать, откуда узнал обо всём. Вот поэтому и не нужно совершать поступки, в которых стыдно было бы признаться, как и говорит господин граф. Одна маленькая ложь влечет за собой следующую, как снежный ком. Однако, в каком же возрасте он был усыновлен? Может статься, он всё же знал своих настоящих родителей? И о какой мести шла речь? Если это и правда, по-видимому, на неё были причины.» Ответы на эти вопросы было уже не получить, от писем остался лишь пепел. Увы, нам не дано заглянуть в главы, посвященные другим персонажам. Даже получая такую возможность, мы не в состоянии воспринять полученные подсказки и видим лишь часть правды, словно ослепленные собственными страхами и страстями.