Милостью небес

Де Криера же, за чью честь и душевное благополучие Рауль беспокоился, как за свои, подобные вопросы высокой морали в настоящую минуту занимали менее всего. Корабль его летел, рассекая темные волны Атлантики, выставив по ветру все паруса. На корме верхней палубы, в тесной каюте, воздух был густым от паров спиртного и чада масляных ламп. В кои-то веки по бледным щекам герцога разливался горячий румянец, затуманенный взгляд его был устремлен в игральные карты. — Доволен ли я Бонифацио? Уж поболее, чем его папашей, подоспевшим только к шапочному разбору! — насмешливо сказал он сидящему напротив собеседнику, коренастому негру с круглым, добродушным лицом. — Ведь в том и был уговор! — с пьяным негодованием воскликнул тот в ответ. — Да помню, Петер, не настолько я пока ещё безмозглый! Чайка большой молодец, кроме шуток, и сильно мне помог. — Отрадно слышать, — пробурчал Петер. Обладая живой мимикой, он не сумел скрыть охватившую его гордость, которую вызвала эта сдержанная похвала. Петер потянулся к стоящему позади деревянному ящику за очередной бутылкой. Ловким, небрежным движением отбил горлышко и плеснул ром в кружки. — Знаешь что, герцог? Ведь мы упустили Сильвио, — пристыженно проговорил он. Де Криер преувеличенно укоризненно покачал головой. — С Эспаньолы он отбыл во Францию, и его видели Нанте. Удалось разузнать, что выехал он за тобой в Париж, однако, дальше след потерялся. — И что же? — только и спросил герцог, взглянув совершенно невозмутимо. Петер шумно вздохнул. Только что его друг был здесь, с упоением рассказывал о своем путешествии, и, смеясь, в лицах разыграл несколько самых занимательных сцен из своих парижских приключений. Вроде бы и сейчас всё так же сидел с ним за одним столом, но ощущение возникло, будто Аугусто вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь. До него в такие моменты и в детстве было не достучаться, а теперь и подавно. Так что Петеру приходилось в очередной раз смириться с тем, что хотя он и удостоен доверия своего друга как никто другой, в случившееся с ним, как и в свои замыслы, тот посвящал его лишь отчасти. — Исчезновение Сильвио в Париже — не твоих ли рук дело? — спросил он, прекрасно понимая уже, что на прямой ответ не можно рассчитывать. — Не стал бы я молчать, если бы было моих, согласен? — криво усмехнулся де Криер, — Учитывая, что тянется эта история сколько я себя помню. Петер кивнул. — Да не бери в голову, — проговорил де Криер, — за каждой собакой не уследишь ведь. Он приподнялся, потянулся через стол и ободряюще хлопнул Петера по его широкому покатому плечу. Садясь обратно, придвинул наполненную для него ранее кружку. — Наконец-то старый добрый ром, а не эти кислющие французские помои. Веришь ли, вино у них по крепости будто бочку прополоскали и воду слили, да и на вкус — так же! — пожаловался он. — Неужто еще хуже английского пива? — Вообрази себе! Петер негодующе прицокнул языком и закатил свои огромные, слегка навыкате, чёрные глаза. Он утёр рукавом лоснящееся в жарком свете лампы лицо и проговорил, переменяя тему и возвращаясь к более раннему разговору, понятному им двоим: — Нет, всё же поясни мне, Аугусто … всё поменялось, но дело твое — тебе и решать… Но зачем же было прикрывать его напоследок? — Сам не знаю, — медленно, с ухмылкой, проговорил Де Криер, — понравился он мне — своим… ээ… незамутнённым благородством. Он отложил замусоленные карты на стол и немигающим взглядом долго смотрел на своего собеседника. — Знаешь, как монетку в фонтан кидают, на счастье, — наконец, подобрав слова, заключил он, — Но это тогда, а теперь я и вовсе виконту обязан. — Чёрт, герцог, ты всё же безумен! В следующий раз, когда вздумаешь кинуть в казну французскому королю десять тысяч ливров, лучше отдай их мне! — Вот кто у нас чайка, такой же нахальный! — захохотал герцог в ответ, откинувшись назад. Его друга этот эпитет нисколько не задел, и он лишь широко улыбнулся в ответ. Оба замолчали, каждый думая о своем. Воцарившуюся в каюте тишину нарушали лишь шум волн, мерно качающих галеон из стороны в сторону, скрип снастей, да монотонное пение рулевого. Пустая бутылка из-под рома со звоном прокатилась по полу через всю каюту. Де Криер поймал её, наступив носком сапога, и швырнул в окно, за борт. Он вдруг вернулся к тому, что его занимало с самого отплытия и произнес с негодованием: — Ты мне лучше ответь, какого дьявола ты в порту сказал, что мой слуга, когда ты мне как отец, дурак?! Его собеседник в свою очередь покатился со смеху: — Скажешь тоже, темнокожий — как отец! Да ты ведь и сам знаешь, — продолжил он, отсмеявшись, — Начальник порта, да и все здесь, и человеком-то меня с трудом признают, вот почему. — В таком случае, и я тоже — не человек, раз ты мой воспитатель, — резко бросил герцог. — Аугусто, mi cariño (исп. «мой дорогой»), ценю твою благодарность, хотя едва ли её заслуживаю. Клянусь, с момента разлуки более всего я скучал по твоим благородным порывам! Однако, право, они того не стоят, — просто сказал Петер. «Это правда, какой же из него отец? — подумал герцог, — Может, всего-то лет на пять меня и старше. Но не в возрасте дело. Нет в нем, и не было никогда ни требовательности, ни строгости, да и авторитета маловато. Другого зато в избытке: доброты и милосердия.» Он погрузился в пьяную сентиментальную задумчивость, вглядываясь в лицо друга, который сыграл столь значительную роль в его судьбе. «Словно Пресвятая Богоматерь, готов вместить весь мир в свое сердце. Смешно, ведь если судить по внешности и манерам, женственным его уж точно не назовешь. Да и даром, что ли, начиная с рождения Бонифацио, когда он в действительности стал отцом, его наследников только успевай крестить.» Его друг, также раздумывая о своем, что-то невнятно пробормотал, подбирая карты неслушающимися пальцами с липкого стола. — Но что же будет дальше? — спросил он наконец. — Увидим. Зависит от того, как пойдут дела, и кто как себя поведёт. — И понесло же тебя к чертям на рога в Старый Свет! Петер несколько секунд внимательно вглядывался в лицо герцога. — Аугусто, как бы не допрыгаться на этот раз, — с серьезностью проговорил он, — Если рассчитываешь на поблажку к себе — зря. Герцог помрачнел. — Умеешь ты подбодрить! — И отступать-то уже не куда, — сокрушенно продолжил Петер. — Знаешь, что бывает, когда при шквалистом ветре, как нынче, когда судно несется на всех парусах, капитан вдруг вздумает сменить галс? Крен, притом такой, что всех, кто не удержался, смывает за борт. — Значит, крен! — глаза де Криера весело блеснули в колеблющемся свете лампы. Его друг в ответ суеверно перекрестился: — Да сохрани нас все святые! — Лучше выпьем! Петер, дружище, ты мне читаешь нравоучения лишь потому, что всё еще слишком трезв. Герцог заглотнул полкружки рома, и Петер последовал его примеру.