Милостью небес

Утро обещало прекрасный солнечный день, которые так часто выдаются в центральной Франции в середине весны. В тени рощиц еще белела прохладная роса, а на залитых солнечным светом полянках первые бабочки уже порхали над ранними цветами, несколько гряд белоснежных облаков только подчеркивали пронзительную синеву неба. Но скачущий по широкой проселочной дороге всадник, казалось, не замечал окружавшего его ликования природы. Он выехал еще затемно и ни разу не остановился, чтобы освежиться у одного из студеных прозрачных ручейков, которые так соблазнительно блестели на солнце или отдохнуть, вытянувшись на молодой травке. Де Криер — а это был именно он — с утра почувствовал себя гораздо хуже, чем накануне: бок ломило при каждом неудачном движении так, что перехватывало дыхание, края раны воспалились, и она давала о себе знать резкой пульсирующей болью, руки и ноги отказывались слушаться после нескольких дней проведенных в дороге, голова гудела. Мысли путались, все, кроме одной, которая не покидала его во время прошедшей беспокойной ночи: необходимо было сегодня приехать в Бражелон. И следовало бы ему быть для этого визита бодрым и полным душевных сил, поэтому: как же не вовремя была эта глупая дуэль и полученная рана! «Да когда раны бывали вовремя?» — риторически поинтересовался он у самого себя. Оставалось лишь стиснуть зубы, ухватить покрепче поводья и поспешить к назначенной встрече, обращая всё внимание на дорогу, с тем чтобы не пропустить нужную развилку. И стараясь совсем не обращать его ни на накатывающий волнами озноб, ни на желание остановиться хоть ненадолго для передышки в одном из незнакомых ему, но гостеприимных на вид городов, проезжаемых по пути. Он сбавил ход лишь у самой ограды замка, который выглядел в точности таким, каким он его представлял по описанию Рауля. К этому моменту боль в боку, казалось, разрослась, и разливалась огнем по всему телу, отдаваясь при каждом шаге лошади так, что чуть искры из глаз не летели, несмотря на то, что теперь он ехал почти шагом. Въехав в ворота, он миновал только начинающую зеленеть нежной листвой длинную аллею и оказался на открытой площадке у парадного входа, украшенной благополучно перезимовавшими кустами роз, галльского шиповника и пустыми сейчас клумбами. На краю одной из клумб, ближайшей к замку, стоял высокий худощавый мужчина в ливрее лакея, осанкой и выправкой более напоминавший солдата, чем садовника, и красноречивым жестом указывал на что-то мальчику-слуге с небольшой лопатой в руках. Заметив приближающегося всадника, оба поспешили ему навстречу. Герцог спросил у старшего из слуг, верно ли это Бражелон и здесь ли сейчас виконт, однако тот в ответ лишь уставился на него, замерев, и как будто не слыша обращенного к нему вопроса. Мальчик, заметив замешательство своего наставника, принялся отвечать, что это, верно, искомый гостем замок, но господин де Бражелон в отъезде и в скором будущем его не ожидают. Услышав эти новости, герцог нахмурился и задумался. Спустя минуту он принял, по-видимому, решение, молча кивнул, мельком огляделся и принялся было разворачивать лошадь. В это же время старший слуга, пришедший в себя, отвесил мальчику подзатыльник, издал какой-то глухой мычащий звук, по интонации означавший, мол, «что же ты такое несешь, бестолочь?» и начал приветственно махать руками, указывая на замок и на герцога, приглашая его внутрь. Де Криер вскользь улыбнулся разыгранной перед ним пантомиме и несколько замедлил свой поворот, отвлекшись на мальчика, который, осознав промах и желая исправиться, скороговоркой начал тараторить, что, хотя виконта и нет в настоящий момент, гостя с радостью примут его сиятельство граф и господин вне всякого сомнения может дождаться виконта в замке. Герцог не стал дослушивать и уже собрался пришпорить лошадь, как вдруг старший слуга еще более оживленно чем прежде замахал рукам, силясь улыбнуться, что при его от природы угрюмом лице выглядело как жутковатая гримаса. Видя, что гость не собирается останавливаться, он вдруг опрометью бросился вперед и встал посреди дороги, преградив путь, и, когда герцог, ошеломленный таким напором, попытался уйти влево, ухватился за повод и рывком натянул его. Лошадь встала, повернувшись вокруг себя, наездник с трудом удержался в седле, и ужасная боль от резкого движения током пронзила его тело. Он выпрямился и в бешенстве занес было хлыст, намереваясь проучить человека, позволившего себе подобную неслыханную дерзость. Но что-то в позе и поведении слуги остановило его: тот, не отходя и не пытаясь защититься от удара, продолжал так почтительно-извиняющеся, но в то же время крайне настойчиво приглашать его, показывая на замок, по-прежнему не произнося ни слова, что герцог вдруг неожиданно для себя раздумал и решил принять это навязчивое приглашение. Слезть с лошади оказалось тем еще испытанием. Остановившись у парадного входа, он несколько мгновений выбирал сторону, на которую лучше было спрыгнуть, собирался с духом и, наконец, рывком спешился. Дыхание перехватило, темно-бордовая пелена разлилась и закружилась перед глазами. С минуту он не ощущал ничего, кроме боли и стоял, вцепившись в седло и не решаясь отдать поводья мальчику. Овладев собой и стараясь не хромать, проследовал по залитым полуденным солнцем залам, выслушал краткий доклад о себе, невозмутимо шагнул в распахнутую дверь и предстал перед графом де Ла Фер, опекуном Рауля и хозяином замка.