Милостью небес

— Лежите, вам нельзя вставать. Де Криер попытался подняться как только приоткрыл глаза и едва не охнул от боли, от которой успел отвыкнуть за время обморока. Перевел взгляд с лица графа на окровавленные бинты, горой лежащие на невысоком столе рядом с кушеткой, на окно, пытаясь определить время — кажется, было уже далеко за полдень. — Что произошло? Говорить, как он тут же выяснил, было еще тяжелее, чем двигаться. — И почему вы не сказали, что ранены? — А, это сущие пустяки, царапина! — попытался отмахнуться герцог, как будто вовсе не он лежал без сил, будучи в состоянии лишь вздохнуть и едва ли пошевелиться. — Действительно, на вид не опасная, но по причине которой вы провели без сознания несколько часов. Как только вы доехали верхом? Граф, не оборачиваясь, кому-то кивнул, и из затемненного угла комнаты шагнул слуга, с которым герцог был уже знаком, который протянул ему чашку с крепко пахнущим настоем. — Сейчас придет доктор и осмотрит вас. — Доктора не нужно, нужно ехать покуда еще светло. А вот если бы не этот милостивый господин, — он указал на Гримо, — я, пожалуй, сейчас уже подъезжал бы к …— начал говорить он. Перед глазами заплясали разноцветные пятна, слившиеся в одно, багрово-черное, набухавшее, несшее с собой что-то неотвратимо жуткое, от чего герцог пытался отвернуться… Чашка выскользнула из его ослабевших пальцев и Гримо едва успел подхватить ее. Доктор подтвердил заключение Атоса, добавив к этому, что у больного также сломано несколько ребер. Промыв рану, наложив лекарство и сделав свежую повязку, он рекомендовал ему полный покой до того, как воспаление не пройдет, и рана не затянется. Герцог, который ненадолго пришел в сознание и выпил назначенные микстуры, тотчас после этого провалился в беспокойный сон. Его осторожно перенесли и устроили в приготовленных покоях на третьем этаже. Несколько раз он просыпался, пытаясь подняться, с намерением срочно уехать, каждый раз выслушивая спокойный ответ графа, что в его состоянии о том, чтобы сесть в седло не могло быть и речи. — Послушайте, — наконец терпеливо проговорил Атос видя, что его гость сейчас во власти лихорадки едва ли мыслит здраво, — все, что могу вам предложить, это перо и бумагу. Но и то завтра, а сейчас время уже позднее, и вам нужно уснуть. — О, вы же сами говорили, что рана лишь поверхностна. Если вы о том, чтобы мне успеть составить завещание — не извольте беспокоиться, моя последняя воля уже давно записана, а-ха-ха!.. оох ты, дьявол! — невольно простонал герцог. Пришло выжидать, прежде чем к нему вернулась способность дышать, а вместе с ней и говорить. — Простите, это, кажется, было неуместно. А ваша идея просто блестяща, как бы мне не хотелось это отрицать. Совершенно не будет лишним написать несколько писем. «Само собой, а вот идея смеяться со сломанными ребрами, как и ехать верхом, далеко не блестяща» — с неожиданной для себя досадой подумал граф. — Отдыхайте, поговорим утром. То, что лежало в основе выдержки Атоса, его неповторимого хладнокровия, которое в моменты критической опасности так часто выручало и друзей и его самого — было способностью виртуозно, словно бы по щелчку пальцев выключать чувства, отодвигать их на второй план, оставляя поле действия для разума. Не стоило, однако, надеяться, что описанный манёвр проходил бескровно. Как и за любой незаурядный дар, за этот его обладателю приходилось расплачиваться. О, чувства никуда не исчезали. Лишь скрываясь на время, они были готовы в самый неожиданный момент нахлынуть как снежная лавина, от малейшего неосторожного намека, увлечь его в тёмные ущелья страха, мрачной скорби и стыда, и, наконец, оставить погребенным под тяжестью сокрушенного, безнадежного отчаяния. Время было еще не позднее, но граф, покинув гостя, с каждым шагом чувствуя, что его всё больше мутит, быстро прошел в свою спальню, опустился на диван и уставился невидящим взглядом в стену напротив. Перед ним, в крови и во плоти, предстало прошлое. То, которое он пытался исправить, потерпев в этом полный крах. О котором он не смог рассказать в порыве откровенности даже самому близкому и надежному другу, и в котором временами переставал признаваться даже себе. О котором он промолчал во время казни Анны, не в силах облечь в слова ни ее преступление, ни собственное бессилие. То прошлое, которое не покидало его ни на день. Ему иногда казалось, что не проходило и минуты, чтобы что-то о нем не напоминало, даже после появлении в его жизни Рауля — наоборот, в особенности после его появления. Его и Анны сын, рожденной в браке и пропавший в младенчестве, с её исчезновением, его законный наследник. «Ведь я всегда знал, что он жив, — его губы скривились не то от радости, не то от нестерпимой боли, — потому что, каким бы чудовищем она ни была, со своим ребенком так, как сказала, даже она поступить не могла». А это значило, что чудовищем был он сам. Сдавшимся в первый раз тогда, тридцать лет назад, после безумного года, проведенного в поисках: кажется, что в радиусе тридцати лье он лично опросил каждого, кто мог хоть что-то знать, осмотрел каждый куст и лачугу. Наводя справки за пределами своих владений, обратился к таким связям, о которых до этого и не подозревал. И в итоге сдавшийся, бросивший всё, что у него еще оставалось от фамильной чести, смеявший надеяться, что мушкетерский плащ сможет скрыть его позор. И сдавшийся второй раз — когда поверил ей. Дуло пистолета уперлось его бывшей жене в лоб, а она продолжала улыбаться и говорить о мести. За то, что он сделал с ней, одного лишь убийства наследника было мало — сколько детей умирает во младенчестве, а ведь граф молод, успеет обзавестись еще не одним. Нет, говорила она, глядя на него своими светло-голубыми, словно прозрачный лёд, совершенно нечеловеческими глазами, следовало заставить его страдать до конца дней. Он может навести на нее хоть дюжину пистолетов — это не поможет, где ребенок он не узнает. Она сразу избавилась от него, отдав каким-то людям, цыганам, которых к утру и след простыл. Щелчок возводимого курка — должно быть, вкупе с выражением его лица в тот момент, возымел свое действие — срывающимся на какое-то звериное подвывание голосом она призналась, что солгала. После неудавшегося повешения, в ночь её побега ребенок утонул: упал в воду, когда она переходила реку вброд, она не смогла его спасти. То, что он прочитал тогда на её лице и принял за безутешное горе, было или животным страхом или искусно исполненным притворством. Как он мог в очередной раз ей поверить? «Нет, довольно, — решил граф, — сейчас совершенно не следует об этом думать. На то, чтобы сокрушаться, времени было достаточно, а теперь нужно, наконец, попытаться исправить свои ошибки». Перед глазами снова встало лицо его гостя, настолько похожее на его собственное, что это казалось неправдоподобным. Хотелось снова в этом убедиться, но больного сейчас беспокоить не следовало. Всё же, в этой истории многое было неясным. Почему в первую очередь он явился не к нему, а к виконту? Это было попыткой подобраться поближе, навести справки, не выходя из тени? Нельзя было не подумать о некой ловушке, или намерении создать почву для шантажа, для возможности диктовать свои условия. Однако, насколько граф помнил из писем Рауля, с момента их знакомства прошло уже несколько лет. Не слишком ли долгий срок? За такое время планировались и воплощались заговоры против короны. Ответов на эти вопросы нужно было добиться немедленно. Добиться? Он поморщился. О, да, не свались его гость в обморок — какая досадная помеха! — он уже всего бы добился. Насколько нужно быть бесчувственным, чтобы не замечать, что тот от слабости едва держался на ногах? В первую очередь нужно было убедиться, что болезнь отступила, хотя и казалось, что волноваться совершенно не о чем. В подобных ранах Атос разбирался прекрасно, имея опыт как их нанесения, так и получения. Тем не менее, не стоило торопить события и заводить этот разговор, если только гость сам его не начнет. Пока же его долгом было всеми средствами обеспечить больному лечение и покой, в которых тот нуждался. Сон долго не шел, и Атосу показалось, что неуверенный стук в дверь разбудил его всего через несколько минут после того, как он смог задремать. Не спрашивая, он сразу направился в покои, отведенные герцогу. Вопреки прогнозу доктора и его собственным ожиданиям, за прошедшие несколько часов жар лишь усилился, и больной снова был в забытьи. Длинные золотистые волосы, мокрые от испарины, разметались по белоснежной подушке, и мгновенно из памяти графа всплыла похожая картина, этого же цвета волосы Анны, тогда ещё его любимой молодой жены, при совершенно других обстоятельствах … Он вздрогнул и постарался отогнать воспоминание. Таз с ледяной водой и уксусом стоял тут же подле кровати, компрессы слуги начали делать с час назад, едва заметив усиление лихорадки, но больному это не помогало. Его лицо снова и снова искажалось гримасой боли, он стонал и метался по постели. Внезапно он открыл глаза, обвел комнату пустым, невидящим взглядом, и начал что-то бессвязно говорить, мешая французские и испанские слова со словами другого языка, которого граф не понимал. Помочь Атос ничем не мог, быть безучастным свидетелем мучений было невыносимо, но невозможно было и уйти. Больной успокоился лишь под утро, а граф уснул там же, где провел ночь, в кресле напротив изголовья кровати.