Милостью небес

      Атос проснулся, почувствовав на себе взгляд. Господин де Криер полусидел в постели и смотрел на него не отрываясь, пристально, словно чего-то выжидая. Поняв, что замечен, он нисколько не смутился и не отвел глаз. Молчаливое противоборство взглядов продолжалось еще с минуту, после чего де Криер произнёс, словно в попытке сгладить произведенное неприятное впечатление: — Простите, но остаться в этой комнате для вас было не самым удачным выбором. Могу поспорить, что ночь была беспокойной. — Волноваться сейчас следует не обо мне. Как вы себя чувствуете? Де Криер равнодушно пожал плечами. — И часто с вами подобное? — продолжил граф. В ответ герцог снова изучающе посмотрел на него и медленно проговорил: — Я, по счастью, почти ничего из произошедшего накануне ночью не помню. Чего и всем бы пожелал. — Слуги здесь глухи и слепы, когда дело заходит о вещах, которые их не касаются. «Но я беспокоюсь вовсе не о слугах». Герцог, хотя и выглядел осунувшимся, держался и говорил вполне живо. Улучшение самочувствия по сравнению со вчерашним вечером было налицо. Однако Атос, ещё раз внимательно взглянув на него, лишь утвердился в мысли, что любое волнение было бы сейчас ни к чему, и что все объяснения подождут. «У него темно-синие глаза, а вовсе не прозрачно-голубые, как были у матери, как мне вчера показалось» — вдруг подумал он. — Мне сегодня гораздо лучше, — заговорил герцог, — Не судите, что выгляжу неважно — я обыкновенно бледен, особенно по утрам. Верхом, конечно, при всем желании и лье не проеду. Но если вы одолжите мне экипаж, я, не мешкая и не задерживая вас более, отправлюсь в путь. — Позвольте узнать, к чему эта спешка, и почему вы не хотите остаться, покуда не выздоровеете? — Позвольте мне сперва услышать, — спросил герцог в ответ, — почему же вы так стремитесь меня задержать? — Причины, чтобы остаться, кажется, очевидны. И мои мотивы для вас, я полагаю, абсолютно прозрачны. Де Криер не ответил, и на этом разговор закончился. Последовавший через час визит доктора отнял у герцога почти все вернувшиеся было силы. Граф, с молчаливого согласия больного, остался в его комнате во время перевязки. Рана была как рана, Атосу приходилось наблюдать и гораздо более серьезные. Но даже вид несовместимых с жизнью увечий никогда не производил на него такого тяжелого впечатления. Когда доктор снял старую повязку, перед глазами замелькали светящиеся точки, уши заложило, словно от близкого выстрела. Подобное он испытывал, когда Рауль во время купания в реке наткнулся на острую корягу и глубоко, чуть ли не до кости, распорол себе ногу. Но тогда одна мысль о том, что он обязан своим видом успокоить ребенка, тем самым помочь ему преодолеть боль и страх, а не напугать и взволновать еще больше своей неуместной слабостью, позволила ему мгновенно взять себя в руки. Сейчас же сохранять выдержку было необходимо как никогда. За ночь заметного улучшения, конечно, не могло произойти. Рана всё ещё скверно гноилась, и предстояли недели ежедневных перевязок. Доктор старался действовать наиболее деликатно, осторожно размачивал припекшиеся бинты, но, при всей сноровке, провести это безболезненно было невозможно. Герцог же держался молодцом, не проронил ни звука и даже не поморщился, лишь закусывал губы, пока доктор отворачивался за новой порцией корпии. Однако, когда процедура наконец закончилась и за доктором закрылась дверь, он, едва сдерживая дрожь, обессиленный, откинулся на подушки и погрузился в беспокойное забытье, сменившееся сном. *** Этот кошмар он уже видел. Тонущая во мраке комната. Кипенно-белые простыни, которыми застелена кровать, и он посреди — как на ладони, легкая добыча. Он пытается скрыться, уползти в тень, но руки и ноги не слушаются, скользят по гладкой поверхности. Тогда это был свет луны, а сейчас — свечи. Зачем эти люди зажигают столько свеч? Он просит погасить их, но ему не отвечают, словно никто не понимает его языка. Эти люди говорят не на чужом языке — они немы, и словно деревянные марионетки, подчиняются своему господину. Раньше угрозы прятались в тенях и были безлики и безымянны, и от этого казались ему страшными. Но он ошибался. Более опасным враг стал сейчас, когда у него появилось лицо. Спокойное, неподвижное, словно высеченное из камня лицо. «Croko delios» — «человек-камень»… Чёрт бы побрал древнегреческий, для чего он его ещё помнит? Крокодил стоек и терпелив, как само воплощение мудрости веков, взрастивших его. Он в своих владениях и в своем праве. Нанесет единственный удар, сделает один смертоносный бросок и заглотит его, свою добычу, целиком. Но лишь когда сочтет нужным, а пока будет наблюдать, выжидая лучшего момента, спокойный, уверенный в своей неуязвимости... Кажется, или кто-то боится? Думал, давно уже разучился… Даже во сне он помнит, что кто-то должен помочь. У него есть проводник, который знает заклятье против крокодилов и против их слуг. Крокодил не посмеет напасть при нём. Он явился и спас его, когда другой надежды не было. Почему он оставил его сейчас, когда так нужен? Где он? Почему не приехал?