Милостью небес

Нашёлся. Жив. Эта мысль брезжит на краю сознания, появляется первой, едва он начинает просыпаться. Трели летят звенящим потоком, сливаются в благозвучной гармонии. Кажется, будто он в храме, где служат праздничную литургию. Если запрокинуть голову, сквозь резную решётку окна виден краешек неба. Туда, в недосягаемую высоту, и устремляются звуки, отражаясь эхом от сводов. Несмолкаемый гимн, воспевающий искупление и жизнь. В полусне он почти чувствует ту торжественную легкую радость, что нисходит на душу, осенённую таинством причастия. Достигнув самой пронзительной ноты, песнь обрывается, чтобы через миг вновь взвиться ликующей волной. Окна спальни графа выходят в парк. Птицы здесь, в Бражелоне, весной поют оглушительно, с каким-то неистовым самозабвением. Разбуженный этими звуками и своими мыслями, Атос проснулся рано. За окном было ещё по-ночному темно. А в выстывшей к утру спальне — очень холодно. Зима кончилась, камины без особой надобности не разжигали. Постоянно топили сейчас лишь в гостевом крыле. Он приподнялся и подтянул одеяло. Устроился повыше, опершись спиной о подушки, и прикрыл глаза. Расслабленная улыбка, которую он едва ли осознал, тронула губы. Первое волнение от обрушившихся новостей улеглось. Но с того дня, когда граф узнал в неожиданном госте своего пропавшего сына, мысли об этом не покидали его. Они определяли теперь все его устремления, а душу наполняли чувством, близким к эйфории. Спустя столько лет узнать, что его ребенок, старший сын жив! Он свыкся со своим горем и выучился сдерживать его в одиночку. Прошлого уже ничем не исправить, об этом у Атоса не возникало иллюзий. И всё же чувствовал он себя сейчас как узник, которому отменили смертный приговор, и перед которым приотворилась дверь темницы. Радость была непривычна и вызывала ощущение сродни беспомощности. Она обжигала, как некогда отчаяние. Была слишком велика чтобы, не разделяя ни с кем, вместить её лишь в своё сердце. О ней хотелось кричать. Увы, но с этим чувством он должен был оставаться один на один. И даже сейчас, под покровом утреннего полумрака, не мог позволить себе предаваться своему счастью беззаветно. Он тихо вздохнул. Птичий хор за окном всё не смолкал. Не открывая глаз, граф продолжил вслушиваться в бесконечные серебристые переливы. От пения птиц не приходилось просыпаться, когда он жил в Берри. Природа полноправно властвовала в тамошних лесах, окружавших Ла Фер. Но замок был за стеной, которая защищала покой его обитателей и ограждала от любых вторжений, даже столь невинных. Увы, молодой хозяин замка тогда позабыл, что от иных напастей стены не уберегают… Прошло почти тридцать лет, мало-помалу притупилась боль и отдалилась пережитая тогда трагедия. Однако если другие воспоминания потускнели, память о своём дитя граф бережно хранил. Воображение создавало образ, который и спустя годы не покидал его. Подобно живому ребенку, тот рос и взрослел, как если бы это происходило у него на глазах. Сколько раз ему случалось обманываться, увидев на улице мальчика, а затем юношу подходящего возраста! Сейчас его настоящий сын был перед ним. Атос снова судорожно вздохнул, думая о том, что не так представлял эту встречу. И что господин де Криер всё ещё считается для него посторонним, лишь гостем… Безупречно похожий на образ, который представлялся ему, и совершенно не похожий. Плоть от его плоти, но чужой, незнакомый человек. В котором жила неизвестной природы душа. Её нужно было сперва понять, чтобы принять. Граф ловил себя на том, что во время бесед вслушивается в звук его голоса, пытаясь постигнуть большее, чем заключалось в словах. Ему казалось, что он и понимает уже что-то… Ничего, кроме как слушать и строить догадки пока не оставалось. Ни на один из волновавших его вопросов он до сих пор не получил прямого ответа. Молчание иной раз бывает вознаграждено более, чем любые расспросы. Полагая так, граф предоставил своему собеседнику право задавать направление разговору. И быстро убедился в том, что линия, которой он решил придерживаться, потребует от него терпения. Господин де Криер — словно бы всецело и искренне — принял на себя роль лишь благодарного гостя и добросовестно её исполнял. Он оказался занятным собеседником. По-французски он говорил бегло, и от предложения Атоса перейти на родной для него испанский вежливо отказался, заверив, что в этом нет нужды. Атос и до того знал, что герцог прибыл из краёв дальних. И неспокойных, находящихся теперь на стыке интересов нескольких могущественных стран. Он занимал там не последнее положение — о чём Атос также знал — а потому жизнь его была тесно переплетена с войной и политикой. Эти темы были бы интересны графу и сами по себе. И тем увлекательнее было слушать о событиях, разворачивающихся в Новом Свете, от того, кто был не только их свидетелем, но и участником. В словах герцога, хоть и произносимых по-французски, слышался отзвук величия старинной благородной Кастилии. В них была поначалу неспешная, надменная величественность; увлеченный азарт, когда он перешёл к рассказу об особенно опасных сражениях; и простота с оттенком иронии, когда речь заходила непосредственно о нём самом. Однако приходили и минуты, когда оживление и непринуждённость вдруг оставляли господина де Криера. Он хмурил лоб и глядел перед собой, словно позабыв, о чём говорил до того. И что-то в выражении этого бледного лица вдруг отчётливо напоминало о Мордаунте. Который не принял протянутой ему руки — ненависть его была сильнее жажды жизни, и несчастный предпочёл погибнуть, но попытаться отомстить. Об их смертельном объятии, когда тот, обвившись змеёй, тянул Атоса ко дну Ла Манша; о том как горели легкие от ледяной воды, а рука инстинктивно нащупала и выхватила кинжал. Граф мрачно подумал, что, если рассудить, стены Бражелона отнюдь не надежнее утлой лодки, качающейся на черных волнах пролива. Что может человек, оказавшийся во власти стихии? Следить за погодой и морем. Когда нужно — поставить парус или приналечь на вёсла. В остальном — отдаться на волю Всевышнего, принять свою судьбу и помнить, что она в Его руках. Всё же его гость не совершил пока, ни словом ни делом, ничего, несущего угрозу или хотя бы вызывающего подозрение… Снаружи весело, нетерпеливо залаяла собака. Конюшни располагались в стороне от замка, но в тишине утра звуки разносились через весь двор. -Да погоди! Не прыгай же под ноги! Кому говорю! Стукнула дверь, послышался скрип колёс телеги. Лязгнула железная цепь и глухо ударила по пустой бочке: конюх запряг лошадь и отправился за водой. Граф сел на кровати, коснувшись босыми ногами ледяного пола. Рассвет ещё не начался, но уже заметно посветлело. Его тяжелые мысли рассеялись, так же, как и мрак царивший до того в комнате. Он дернул за звонок, чтобы принесли воду для умывания и платье. Начинался новый день.