Foster care

      Случайно или нет, но подопечные мистера Фостера как-то очень удачно попадали в одну возрастную категорию. Не оказалось здесь ни дошколят, ни шестнадцатилетних громил, чего Макс втайне опасался. Такие всегда пытаются установить своеобразную иерархию. Когда они с опекуном спустились на кухню, там их уже ждало блюдо с сэндвичами и остальные ребята. Тот самый Эндрю, которому на возвращение дали полчаса, выглядел неприлично бодрым и довольным. У него были очень яркие синие глаза и непослушная шевелюра, как у подростков из сериалов про девяностые. Возле него на высоком стуле пристроилась хрупкая темноволосая девочка с длиннющей косой, в которую была вплетена розовая прядка, и очень выразительной мимикой. Она так радостно улыбнулась Максу, как будто действительно всю жизнь только и мечтала о том, чтобы с ним познакомиться. От нее очень ощутимо веяло теплом и искренностью. Макс помнил такой типаж по школе — они редко становятся популярными, но при этом им всегда рады в любой компании. Такие люди, как портативное солнце, умудряются обогреть и порадовать всех вокруг. Девочка представилась как Кейт. Зато ее подруга была полной противоположностью. Голубоглазая блондинка, она была потрясающе красива какой-то неживой, кукольной красотой. Юджин хвастливо представил ее как «самую прекрасную улыбку побережья», чем вызвал у Макса некоторое недоумение. Кристина выглядела так, будто она в принципе не испытывает никаких эмоций, а уж что такое улыбка не знает и подавно. Он даже заподозрил, что возможно, она является родной дочерью Фостеров, уж больно ее безразличие напоминало равнодушие мистера Фостера, но, что он, что Лила, были темноволосые и темноглазые. Генетика говорила решительное нет.       Макса усадили на высокий стул, вручили сэндвич с помидором, сыром и салатом и он в полной мере оценил то, что мистер Фостер назвал «умеют не быть навязчивыми». Кристина с небрежным видом аристократки пила чай и листала ленту на фейсбуке, а Эндрю, Юджин и Кейт, перебивая друг друга, пересказывали мистеру Фостеру, как какой-то пацан перецепился на бейсболе о собственные шнурки, упал и выбил себе зуб. Юджин утверждал, что его родители теперь могут подать на школу в суд и требовать компенсацию, Эндрю и Кейт — что парень упал сам, шнурки были его, и школа ответственности за это не несет. Мистер Фостер никак ситуацию не комментировал, не принимая ни одну из сторон. Потом все как-то стихийно перенеслись в гостиную, где Макс неожиданно осознал, что он сидит в кресле-мешке, держит в руке карточки и уже идет второй круг партии в манчкин. Впрочем, игра была недолгой, буквально через полчаса Кристина и Кейт, они играли парой против всех, буквально запинали его в схватке с монстром.       — Извини, Макс, — Кети очаровательно улыбнулась, — выберешь нового персонажа?       — Бери, отомстим им вчетвером, — азартно посоветовал Юджин, которого эта парочка слила кругом ранее, — мистер Фостер, вы с нами?       — Я всегда сам за себя, — невозмутимо ответил мистер Фостер, который выглядел так, будто играет не в настолку, а в покер.       Макс, однако, покачал головой, откладывая карточки.       — Нет, спасибо, я пока пас, — было что-то абсурдное в том, чтобы сидеть здесь и играть в настолки. Меньше, чем за сутки вся его жизнь кардинально изменилась, и он внутренне ожидал какого-то взрыва. Может истерики, слез, желания что-то сломать или испортить. Но почему-то ничего не происходило. Тихо тикали часы, громко возмущался Юджин, отшучивались Эндрю и Кейт, отстраненно портила всем игру Кристина и невозмутимо клал карточки мистер Фостер. Было тепло, буднично, тонко пахло лимонной полиролью для мебели, всему миру, казалось, было абсолютно все равно, что в нескольких кварталах отсюда случилась трагедия. Как будто Дженна была вишневой косточкой, которую выплюнули и забыли о ней.       «Дети имеют право сами решать, какой длины и цвета волосы им носить, если это не нарушает школьный дресс-код.       Дети имеют право уходить из дома, если им необходимо одиночество, при условии, что кто-то из семьи знает, где он/она находится.       Дети имеют право пить кофе за завтраком.       Дети имеют право выражать свои эмоции криком, если им это необходимо.       Дети имеют право на сохранение тайны или секрета, если готовы понести ответственность за свое молчание…»              «Что за бред?» — подумал Макс, а потом осознал, что машинально читал записанные на доске «Права». Только это оказались какие-то странные права, совершенно им не ожидаемые. Он читал права ребенка в школе, они висели на первом этаже рядом со школьной стенгазетой, новостями, объявлениями и всем таким прочим. И такой ерунды в них не было. Колонка обязанностей чуть больше походила на знакомый свод правил, хотя тоже составлялась автором в странном формате.       «Дети обязаны придерживаться распорядка дня.       Дети обязаны слушаться старших, которые несут ответственность за их жизнь, здоровье и благополучие.       Дети обязаны говорить правду.       Дети обязаны учитывать, что у каждого поступка есть свои последствия. Срок давности значения не имеет.       Дети обязаны уважать личные границы каждого члена семьи.       Дети обязаны учитывать свои потребности, чтобы сохранять свое физическое и эмоциональное состояние в пределах нормы.       Дети обязаны незамедлительно уведомить старшего…»              Макс прикрыл глаза, представив, как он объясняет Робу, что его эмоциональное состояние значительно ниже нормы, поэтому он имеет острую потребность закрыться в комнате и не выходить до следующего столетия.       — Макс?       В который раз за сегодняшний день он отключается от реальности? Это могут быть последствия шока, Макс даже ощутил смутный укол вины, что в полицейском участке посчитали, будто он пришел уже после и что он шокирован новостью, а не тем, что видел. Точнее, нет. Тем, что он знал. Возможно, тогда к его состоянию отнеслись бы более внимательно и дотошно.       Мистер Фостер и остальные смотрели на него с беспокойством. Кроме, разве что, Кристины. Но и ее пристальный взгляд, пожалуй, был слишком внимательным.       — Все хорошо? Как ты себя чувствуешь?       — Я… Меня вырубает, — выдавил приблизительную полуправду Макс, — можно я пойду лягу?       — Скоро ужин, может, потерпишь немного?       Макс представил совместный ужин. Вряд ли, конечно, они все берутся за руки и читают хором молитву, но атмосфера скорее всего приблизительно такая же как сейчас: безмолвный наблюдатель Фостер и теплая, устоявшаяся компания его детей, где Макс опять будет чувствовать себя лишним и инородным.       — Нет, я не голоден, спасибо, — сказал он, с печальной обреченностью чувствуя, что это действительно так. Есть все еще не хотелось. Подросток знал себя слишком хорошо, чтобы понимать, что для него это ненормально.       — Хорошо, пойдем, я дам тебе постельное, — мистер Фостер поднялся и протянул руку. Макс несколько секунд тупо смотрел на нее, пока не понял, что из кресла-мешка самостоятельно, не потеряв достоинства, не выберется. Пришлось сжать зубы и позволить себя поднять на ноги. К счастью, опекун сразу же его отпустил.       Как выяснилось, пижама не входила в число «необходимых» вещей, которые Макс додумался захватить с собой. Впрочем, он решил, что вполне может спать и в футболке, однако, когда он вышел из ванной комнаты, на подушке лежала чистая, пахнущая еще ополаскивателем для белья, пижама: темно-синие мягкие штаны и рубашка. Интересно, это чья? Предыдущего «жильца»? Или запасная кого-то из нынешних обитателей? Наверное, Эндрю, они с Максом практически одного роста, Юджин слишком мелкий. И как, спрашивается, Фостер догадался? Влезть в рюкзак он не мог, все время был на виду. Предположил?       Сам мистер Фостер как раз заканчивал опускать ролеты — было около шести часов, на улице было еще светло.       — Еще что-нибудь нужно?       Макс покачал головой. Он чувствовал, что должен что-то сказать, хотя бы поблагодарить, но в голове образовался вакуум. Спасибо, что взяли меня к себе? Так им за это деньги платят, не они, так другие.       — Нет, спасибо, — он остановился на промежуточном нейтральном варианте, но все равно получилось как-то очень натянуто.       — Не за что, — кивнул мистер Фостер, направляясь к двери. Уже на пороге остановился и добавил, — если что-то потребуется, не стесняйся будить. Отбой в половину одиннадцатого, так что, если проснешься и не сможешь заснуть, можешь посидеть тихонько внизу с книгой. Ужин оставим тебе в микроволновке, разогреешь.       Ощущение неловкости выросло в разы. Присутствие опекуна остро стало невыносимым. Ну вот зачем он так? Эта гиперзабота и предупредительность, это так фальшиво и неестественно! Почему он не может просто предоставить Максу возможность незримо сосуществовать? Рано или поздно, это время все равно наступит, разыгрывать радушие уже станет не нужно, можно будет отпустить формальности, почему бы не вести себя так сразу?       — Я понял, — кивнул Макс, внутренне убеждая себя смириться с потребностью взрослых разыгрывать сценки для самих себя. А еще он очень надеялся, что мистер Фостер сейчас не вернется для «душевного разговора» или, еще хуже, для отеческих объятий. К счастью, тот оказался не настолько лицемером, потому что просто кивнул на прощание и вышел из комнаты. Макс сам не ожидал, что у него вырвется такой громкий вздох облегчения.       «Надо лечь и поплакать…» — убеждал себя мальчик, натягивая чужую пижаму. Это должно помочь, его «отпустит», напряжение уйдет, он перестанет шарахаться людей, «проваливаться» в себя, волны глухоты перестанут выбивать его из колеи. Макс лег в кровать, подтянул одеяло к подбородку и дисциплинированно закрыл глаза. Слезы не шли.       Перед закрытыми глазами вспыхивали картинки воспоминаний: сине-красные вспышки маячков полицейских машин, вязаный кардиган сотрудницы органов опеки, которая натягивала рукава на озябшие пальцы, белая рубашка Роба с идеально повязанным галстуком, коричневый пакет с пончиками, внимательный взгляд Кристины…              Дженна, надо подумать о Дженне, он гнал от себя мысли о ней весь день, а сейчас нужно сделать наоборот. Вспомнить все: ее запах, сжатые, побелевшие от напряжения тонкие пальцы на своем запястье, ее голос, прерывистый с визгливыми нотками, ее взгляд из-под сведенных бровей. Но слезы все равно не шли.       «Может пожалеть себя?» — Макс поменял позу, свернулся в клубочек, обнял себя за плечи. В школьном театре им как-то объясняли, как вызвать у себя слезы. Вспомнить что-то грустное, жалеть себя, разбередить рану, накрутить старую обиду или еще что. Тогда в классе у него вышло довольно неплохо, нет, он не заплакал, но глаза увлажнились и голос стал срываться, но сейчас Макс почувствовал себя глупо. Он лежит и уговаривает себя заплакать.       «Странно, раньше слезы не были для меня проблемой», — устало подумал он, нащупывая синяк чуть выше запястья, который оставили пальцы Дженны. Нажал, концентрируясь на краткой вспышке боли. Но слезы так и не пришли.