Foster care

      Ужасно, просто нестерпимо хотелось потребовать: «Пусть он уйдет!», но у Макса банально не хватало воздуха, чтобы выдавить из себя слова. Поэтому оставалось смириться с тем, что Юджин увидит его слабость. Еще хотелось возмутиться, бросить в лицо Фостеру, что это лицемерно и нелогично, сначала наказывать, а потом утешать, обнимать за плечи и давать в себя выплакаться. Но это было слишком много слов (а Максу сейчас были доступны разве что междометия) и дополнительных эмоций, а если смешивать слезы и возмущение, получится какая-то смешная каша в итоге. Да и сил на то, чтобы отталкивать, тоже как-то не наблюдалось. Собственно, как и желания. Видимо, Максова гордость решила, что ей терять уже нечего, а что до Фостера… На безрыбье, как говорится…       Вопреки логике, тот не спешил отправлять его в угол/в комнату/к доске «сделать выводы, за что получил», да и ожидаемых нравоучений тоже не последовало. Видимо, опекун посчитал, что все, что следовало сказать, уже сказано, с другой стороны, еще когда их только разняли, Макс уже тогда понимал, чем, как, за что и почему он получит. Так что по-своему это было даже хорошо, Тирелл не любил повторений очевидного и попыток давить на совесть — ничего, кроме досады это у него не вызывало. Но и логичной жалости, неловких утешений тоже не было. Когда Дженна считала, что она перешла черту, ей было свойственно такое, как будто бы она считала себя виноватой и так вот коряво, завуалированно просила прощения, оправдывалась. Рядом с Фостером Макс такого не ощущал. Опекун не ощущал себя виноватым, поэтому его реакция была направлена непосредственно на Макса: успокоить неожиданный поток слез, помочь прийти в себя, утихомирить взбудораженные эмоции. И ничего больше. Гидра жалости к самому себе, разбуженная болью, не получила ожидаемой пищи и постепенно снова опустила свои змеиные головы куда-то на самое дно души. Макс сам не понял, как он начал успокаиваться, а потом снова поймал легкий синкопный ритм, с которым Фостер мягко похлопывал его по спине, и слезы стихли сами собой. Однако отталкивать его не спешили, давая окончательно восстановить душевный баланс и отстраниться самому.       — Почему в первый раз меня пожалели? — шмыгнув носом, спросил Макс. Поскольку нос был забит, голос получился сиплым и гундосым. Поэтому вопрос прозвучал с какой-то претензией, которую Макс в него не вкладывал.       — Потому что первый раз, — спокойно пояснил Фостер, наклоняясь к полочке под столешницей, куда буквально десять минут назад положил пачку сухих салфеток, которые они использовали, чтобы не закапать клеем стол, — потому что не знал твоей реакции, твоего болевого порога, имеет ли это вообще смысл в отношении тебя и еще много чего.       Макс, уже потянувшийся за салфеткой так и замер на месте, удивленно уставившись на Фостера. Черт побери, это даже не укладывалось в голове. Это была совершенно непонятная и в чем-то может быть даже неуместная искренность. И хотя Тирелл сам не знал, какой ответ он ожидал услышать, этот его немного ошарашил. Может Фостер и характеристики на них пишет? А если бы смысла не имело? А если бы он переносил боль как-то иначе или вообще не переносил? А если…       — Воды?       Воды неожиданно хотелось. Как и высморкаться, умыться и получить разрешение с чистой совестью подняться наверх и забраться под одеяло. Вернулось давно забытое, но когда-то в еще раннем детстве прочувствованное ощущение того, что ты прощен. Такое призрачное облегчение, окрыляемое успокоение, когда понимаешь, что вот теперь все хорошо и ты снова любим и на тебя никто не сердится. Хотя, если уж на то пошло, Макс не просил прощения у Фостера за драку, чтобы тот вслух простил его, да и опекун не демонстрировал, что он рассержен или разочарован. Во всяком случае, во время самого наказания. Если бы Макс не ощутил его злость непосредственно сразу после драки, то глядя на пасторальную картинку починки купола, он бы даже не предположил, что буквально за двадцать минут до этого их с Юджином едва растащили.       — Спасибо, — Макс вцепился в стакан и, наконец, отошел. Фостер кивнул ему, указав подбородком в сторону стены, где лежали кресла-мешки. О том, чтобы сесть сейчас не могло быть и речи, поэтому Тирелл расценил этот жест как приказ остаться.       Юджин, которого наказание Макса отвлекло от жаления себя, с видом «мне терять уже нечего» шагнул было к Фостеру, но на полпути передумал и сел на диван рядом, утыкаясь лбом ему в плечо. Максу сразу стало неловко, но уйти он не мог, а отвернуться — значило, самому поставить себя в угол, ну то есть носом в стену. Поэтому пришлось упорно смотреть в сторону и стараться не вслушиваться в то, что Юджи чуть слышно и неразборчиво говорит старшему. Вряд ли тот надеялся на смягчение приговора, поскольку Фостер не убрал ремень и все равно, перегнув его через колено, еще и зажав его ноги между своих, стянул с него штаны и трусы, видимо, это было их что-то свое, личное, о чем Юджину важно было сообщить до того, как начнется наказание.       В отличие от Макса, Юджин предпочитал не сдерживаться. Он выпускал свою боль в крике с самого первого удара, пытался улизнуть, вывернуться и даже в порыве эмоций отбивался. Правда в большей степени попадало дивану, который оказался весьма привычен к тому, что в него орут и бьют кулаками и локтями по подушкам. Спасать Юджина Макса почему-то не тянуло, хотя и было ужасно жалко. В первый момент, когда мелкий выкрикнул что-то особенно ядовито-оскорбительное, Тирелл весь подобрался, ожидая, что Фостера сорвет, но тот даже в лице не переменился, привычный к такой реакции, зато стало понятно, почему он так сдержанно орудует ремнем. После каждого удара он выжидал, давая Юджину время переварить боль, выдать реакцию (воплем, ругательством или даже информацией, куда Фостеру стоит сходить) и относительно успокоиться.       «Вот вам и ответ про десять минут…» — подумал Макс, понимая, что у него самого никогда бы не хватило выдержки и терпения на что-то подобное. А уж окажись на месте Фостера Роб… Того тоже заботило, куда попадает ремень, но его мотивация была куда банальнее — Баркли не любил следы и критичные повреждения, относясь к ним, как к уликам. Поэтому мог лупить по одному месту до сине-багровых синяков и даже короткой потери чувствительности — там, где уж точно все прикрыто бельем. Фостер же равномерно, алыми мазками-полосками, раскрашивал кожу в алый, умудрившись это проделать даже при учете, что Юджина сложно было удержать на месте. Мелкий, как и Макс, сломался ближе к концу, когда Фостер объявил, что остались последние пять ударов. Видимо, выдержки тоже на финал не хватило. Правда на этот раз его слезы были тихими и не такими бурными, как когда он горевал за сломанным куполом. Сопротивление же прекратилось сразу, как прозвучали первые всхлипы. Юджин обмяк, распластался по дивану и Фостер зачем-то опустил руку, которой придерживал его за спину, позволив Юджину вцепиться в свою ладонь. Последние удары показались Максу гораздо более слабыми, вызвав легкий намек на ревность. Хотя, если уж соотносить внешний вид и ощущения, вряд ли задница Юджина пострадала меньше, чем его собственная.       — Что? — Фостер наклонился, пытаясь различить, что ему неразборчиво говорит Юджин. Макс ничего толком не расслышал, поэтому пришлось догадываться по контексту, — я знаю. По крайней мере, ты постараешься.       Он подтянул к себе не сопротивляющегося Юджина и даже одел его, как маленького, Макс очень понадеялся на то, что, когда успокаивали его, это выглядело куда более достойно и не так… Дженново.       — Никаких драк, — повторил Фостер, поднимая глаза на Макса. Тот понадеялся, что его лицо уже приняло максимально нейтральное и привычное выражение.       — Я уже понял, сэр, — вздохнул он, мысленно готовясь к лекции.       — Понять — мало, желательно еще соблюсти. Считайте, что вы отряд, команда, единый организм. Выйдет из строя один, сломаются все. Поэтому разброда, шатаний внутри быть не должно, — ровно и непреклонно продолжал Фостер, — Про глупость и идиотизм я уже молчу. А если вам не хватает острых ощущений и боли, я всегда могу вам их организовать.       И он красноречиво указал подбородком на лежащий на подлокотнике дивана ремень. Макс молчал, не зная, что еще отвечать, Юджин тихо всхлипывал.       — А теперь по кроватям, уже поздно, — велел Фостер.       В спальне приглушенно горела одна из настольных ламп. Эндрю, видимо, ждал их, но не дождался и уже заснул. Мальчики, стараясь не шуметь, принялись расстилать постели. Перед тем как лечь, Юджин, все еще всхлипывающий время от времени, поймал Макса за руку.       — Ты правда на меня не сердишься? — абсолютно по-детски спросил он. Тирелл ощутил себя в начальной школе.       — Нет.       — Извини за ногу. И за то, что сказал тебе. Оно иногда так накатывает на меня, что я не успеваю остановиться, — признался он.       — Все в порядке, не переживай. Ложись давай, — вздохнул Макс, ощущая очень странное и непонятное чувство. Возможно его с большой натяжкой можно было идентифицировать как «старший брат», но он не был уверен, что расшифровал этот сложный комок эмоций правильно. Что-то подтолкнуло его руку и он абсолютно машинально взъерошил Юджину все еще влажные волосы.       Уснуть, к сожалению, не вышло. Задница ныла и даже, кажется, излучала тепло. Лежать приходилось на животе, к чему Макс не привык, засыпая обычно в позе эмбриона. Но даже на боку лежать было дискомфортно. Вдобавок со всей этой суматохой, он забыл совершить свой привычный набег на холодильник и сейчас ему невероятно сильно хотелось есть. Еще и нога разболелась. От бывшей усталости и упадка сил не осталось и следа. Промаявшись почти час и так и не заснув, Макс не выдержал и, стараясь не наступить ни на что в темноте (еще не хватало повторения!), выскользнул из спальни. Может после сэндвича уснуть будет проще?       Сквозь прикрытые тюлевыми занавесками окна в кухню проникал лунный свет, оставляя на плитке светлые квадраты. Макс прокрался к холодильнику и, ощущая себя вором куда сильнее, чем когда таскал кошельки в автобусе, вытащил коробку с мягкими сырками. Хлеб для тостов Лила держала в шкафчике… Ладно, тихо соорудить себе перекус он сможет, а вот как после себя все убрать? Даже случайный шорох гремел оглушительно громко, а уж шум бегущей воды или…       — Ты что здесь делаешь?       Свет вспыхнул. На него удивленно смотрел Фостер и Макс замер, испуганным кроликом, с ужасом глядя на опекуна. Тот ходил слишком тихо. И поймал его на месте преступления. Максу почти физически почудилось рядом присутствие Роба.       — Я… простите, это не то, что вы подумали, сэр! — испуганно залепетал он, чувствуя, как от страха немеет язык, а на лбу выступает испарина, — я… мне просто захотелось есть, я знаю, что нельзя… Я… Простите, этого больше не повторится!       Фостер перевел взгляд на коробку с сырками, уже вытащенный хлеб и первый попавшийся Тиреллу нож.       — Иди за мной, — не меняя выражения лица, Фостер кивнул в сторону гостинной. Макс, почувствовал, что сердце падает куда-то в желудок — только не снова. Вторую порку он не выдержит.       — Я… Пожалуйста, не надо! Я больше не буду, честно!       Однако Фостер прошел в гостиную, но вместо того, чтобы достать ремень и сесть на диван, нашел на стеллаже с настолками маркер и неожиданно подошел к доске.       — Читай, — велел он полминуты спустя, — вслух.       На доске в графе «Права» появилась новая строчка написанная ровными, печатными буквами: «Дети имеют право есть в любое время суток вне основных приемов пищи, если они голодны». Макс почувствовал колоссальное облегчение пополам с ощущением, что он идиот. Он перечитал написанное минимум еще два раза, чтобы убедиться, что ему не чудится, а только потом уже произнес вслух.       — И чтобы я больше этой белиберды от тебя не слышал, — подвел итог Фостер и, развернув Макса за плечи, повел на кухню.       — Спасибо, — наконец выдавил из себя Тирелл, уложив, наконец, в голове произошедшее. Фостер, налив в чайник воды из фильтра, поставил его на плиту, мазнув пальцем по иконкам индукции.       — Пожалуйста, Макс, — ответил он и, помолчав, добавил, — и как в тебе только это сочетается? Вроде серьезный-серьезный, а потом отчебучиваешь что-то вроде прыжков вниз головой или такого вот…       — Простите… — сконфузился Макс, глядя на то, как мужчина намазывает для него сыр на тост. Он снова ощущал себя беззащитным, выбитым из колеи, вытряхнутым из привычной раковины. Возможно поэтому он и задал вопрос, который задавать не должен был, — вы сердитесь на нас? За драку?       Фостер протянул ему получившийся бутерброд:       — Нет, уже нет. Это имело смысл разве что в первые минут пятнадцать после происшествия. В конце концов, вы оба уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что хорошо, а что нет, — он чуть склонил голову, глядя на жующего Макса и, кивнув на стул стоящий рядом, спросил, — а ты?       Макс покосился на стул и покраснел, поняв, что имеет в виду Фостер. Сесть куда-то сейчас не представлялось возможным. Благо, стол, имитирующий барную стойку, был на удобной высоте, чтобы есть за ним стоя.       — Тоже нет, — не поднимая глаз, ответил он. Ни Робу, ни Дженне даже в голову не пришло бы спросить о том, сердится ли он за то, что его наказали, — я же знал, что так будет. Хотя вы не выглядели человеком, собирающимся нас наказывать. Это сбивало с толку. И было нелогично. У вас все нелогично.       Фостер на этот крик души только усмехнулся и вытащил из сушки две чашки.       — Пожалуй, ты прав, будь ты один, — согласился он, вытаскивая из холодильника густой ягодный микс, который у Фостеров было принято заваривать вместо чая, — С одним, ну хорошо, с двумя — проще договориться. Но вас пятеро, а когда людей много, они часто забывают о собственном мозге и начинают думать коллективным. И тогда нужны рамки, правила, ограничители. Можно даже сказать — пугалка. Ремень — не тот метод, который мне нравится применять. Поэтому я предпочитаю делать это редко, но максимально доходчиво.       — Это чувствуется, — проворчал Макс, подтягивая к себе чашку, в которой в розовом вихре кружились ягоды.       Фостер на это только тихо фыркнул и непринужденно взъерошил ему волосы. Макс, вспомнив себя и Юджина, смутился и уткнулся носом в чашку. Сегодня был очень тяжелый день. И только сейчас, несмотря на все еще ноющую пятую точку и саднящий синяк на ноге, он понял, как сильно он устал и как ему хочется спать. И ладно, ерошащий волосы Фостер оказался не такой уж плохой альтернативой обнимающей его Дженне. Естественно, только сегодня.       «А всего-то и надо было — поесть…»