Foster care

      Когда Макс на деревянных ногах добрался до Фостера, тот заканчивал с кем-то говорить по телефону. Полиция? Лила? Опека?       — Такси, — ответил на его незаданный вопрос Фостер и неожиданно проворчал себе под нос, — надо было сразу вызывать, нет же, потянуло меня на эту остановку!       «Лучше бы я не знал ни про тебя, ни про твои пагубные преступные наклонности» — расшифровал это для себя Макс. Он вполне понимал опекуна. Ему тоже сейчас было от себя так мерзко, что даже подташнивало. Внимание рассеивалось, взгляд прыгал по деревьям, по случайным прохожим, цеплялся за столбы и асфальт. Хотелось уснуть и больше никогда не просыпаться.       — Макс, — Фостер мягко, но непреклонно развернул его к себе за плечи, — постарайся держать себя в руках. Я тебя не съем. Нам просто нужно тихое место, чтобы поговорить. Потерпи немного, ладно?       Конечно, не съест. Это же бессмысленно. В чужом спокойствии угадывалась безжалостная логика: зачем тратить эмоции на постороннего и практически уже чужого человека? Наоборот, нужно быть максимально собранным и беспристрастным, чтобы не дать продавить себя, не дать раскрутить на жалость.       — Ладно, — согласился Макс, убеждая себя, что нужно быть благодарным. В полицию его явно тащить не собирались, уже хорошо. Возможно, Фостер даст ему возможность жить дальше без уголовного прошлого в анамнезе.       Учитывая, что автостанция была буквально в нескольких остановках, такси подъехало быстро. Фостер кивнул Тиреллу на заднее сидение и сел рядом. Хотя Макс бы на его месте перебрался бы вперед, к водителю. Пальцы машинально нашли заглушку ремня безопасности. Защелкнуть, отщелкнуть, защелкнуть, отщелкнуть…       — А тот брелок, который я дарил тебе, где он? — невпопад спросил опекун, неожиданным вопросом выбивая у Макса землю из-под ног. Тирелл тупил, наверное, добрых полминуты, прежде чем смог сосредоточиться и дать ответ.       — На другом рюкзаке. На школьном.       Решил забрать? Хотя зачем он ему, он же копеечный. Тем более, что никто из остальных не боялся ремней безопасности. Честно говоря, Макс тоже почти забыл о нем.       — Если что, — понизил голос Фостер, — у меня есть нож и я смогу быстро освободить тебя. А сейчас постарайся успокоиться, дыши и считай встречные машины.       Ситуация чем-то напомнила день похорон. Тогда он тоже считал машины. Макс даже немного оскорбился.       — Я в порядке.       — Ты бледный и у тебя расширены зрачки, — отрезал Фостер, — на «в порядке» это не похоже.       — Может пакетик дать? — беспокойно спросил таксист. Макс был уверен, что тот не сколько за него переживает, сколько за химчистку салона.       — Нет, спасибо, — откликнулся Фостер, доставая из кармана зазвонивший телефон, — да? Нет… Нет, я задержусь. Возникли некоторые обстоятельства… — он тихо фыркнул, — я знаю, что Юджин со мной не согласится, но есть вещи важнее лазаньи… Нет, будь это всего лишь национальная безопасность или нашествие инопланетян, я был бы уже дома. Не ждите, ужинайте.       Если бы Макса так не раздирали бы эмоции сейчас, он бы даже посмеялся. Надо же, Фостер даже умеет шутить, обидно, что Макс обратил внимание на это только сейчас. Машина повернула налево, съезжая с дороги, которая вела в их район. Тирелл, забыв про счет, опустил взгляд на свои побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в рюкзак. Фостер прав, он не в порядке, надо прекращать вести себя как истеричка.       — А мы не… — он хотел сказать «домой», но запнулся на слове, понимая, что вроде как и не имеет больше права называть то место домом, — а как же мои вещи?       Куда бы Фостер ни хотел его сдать, неужели он даже не даст ему возможности собраться? А с другой стороны, а разве он может быть уверен, что Макс не прихватит с собой что-нибудь ему не принадлежащее?       — А что твои вещи? — опекун нахмурился, а затем прикрыл глаза, как будто бы считая про себя, медленно выдохнул и очень спокойным голосом произнес, — Макс, я не собираюсь тебя никуда сдавать, успокойся. Тут неподалеку квартира одного моего знакомого, мы заедем туда и вернемся.       — Почему? — сипло спросил Макс, чувствуя, как ему снова не хватает воздуха. Только уже по другой причине, — вы же все видели. И все поняли.       — Считаешь, мы не в состоянии разобраться с этим самостоятельно?       Вообще-то… Макс так не считал. Однако, он был уверен, что опекун не захочет разбираться, попросту избавившись от проблемы. Какой смысл лечить надломленную ветку, когда можно просто аккуратно спилить ее? Он закусил губу, чувствуя, как где-то внутри него срываются клеммы самообладания.       — Я сейчас расплачусь, — хрипло предупредил он. В большей степени для того, чтобы Фостер не подумал, что он собирается таким образом давить на жалость.       — В Мосуле было проще, — непонятно проворчал себе под нос опекун, вжикнул молнией своей спортивной сумки, вытащил из крайнего кармана пачку сухих салфеток и протянул Максу, — нужно воды?       Тот замотал головой, до боли сжимая губы, чтобы даже звука не вырвалось. Он понимал, что слезы уже не остановить, но рыдать в голос при таксисте было бы совсем унизительно. Хуже всего потому, что Максу было стыдно за причину этих слез. Дело было не в его преступлении или раскаянии, а в банальном страхе. Бесполезно, конечно, но Макс задрал голову повыше, в детской, наивной надежде, что слезы закатятся обратно. И хотя все находящиеся в машине были уже взрослыми, они все сделали вид, что у него получилось.       Вышеупомянутая квартира находилась не так уж далеко от центра, располагалась на первом этаже и отнюдь не выглядела кому-то принадлежащей. Минимум мебели, никаких вещей, фотографий или безделушек, выдающих характер владельца. В ванной даже шторка не висела, а возле раковины — никаких зубных щеток, ватных палочек или всякого такого. В таком виде агенты готовят квартиру к осмотру покупателей. Однако Фостер по-хозяйски прошел в крохотную кухоньку, выудил откуда-то пакетик рассыпного чая и принялся колдовать над чашками. Макс, нахохлившись, сидел на стуле и пытался взять себя в руки: если бы его состояние можно было измерить воображаемой шкалой, бегунок таскало бы туда-сюда — от упаднического «Выгонят» к безумной надежде «Не выгонят», а потом паническому «А если не выгонят, то что тогда?».       — Мне было бы гораздо проще, если бы я понимал твою логику, — неожиданно сказал Фостер, ставя перед Максом темно-синюю чашку с гербом. На поверхности плавали не то какие-то цветы, не то полупрозрачные листочки какой-то травы, — но твоя мотивация ставит меня в тупик.       Учитывая, что логика Фостера тоже ставила Тирелла в тупик, выходило, что они квиты.       — Ты не клептоман, — так и не дождавшись от него реакции, продолжил рассуждать Фостер, — это легко заметить. Можно, конечно, сказать, что птичка не будет гадить в собственном гнезде, но на деле это не так. У тебя не было «сокровищницы» ни в том доме, ни в этом. К вещам ты потребительски-равнодушен, это заметно сразу. Деньги тратишь исключительно на какую-нибудь еду, и твои личные траты за все то время, что ты у нас живешь, не превысили и сорока долларов. Значит, ты воруешь не ради выгоды. Что тогда? Спортивный интерес? Желание почувствовать себя особенным? По тебе незаметно, что это приносит тебе удовольствие, скорее наоборот, тяготит. Побыстрее бы закончить — вот, что было написано на твоем лице, когда ты залез в рюкзак того парня рядом с тобой. Зачем тогда, Макс?       И как ответить на этот вопрос? Еще семь месяцев назад ответ был бы прост. Макс собрал бы полное комбо: и жажда наживы, и самовозвышение, и спортивный интерес — все то, что утратило свое значение, когда Дженны не стало, а базовые потребности неожиданно оказались закрыты.       — Ты был им что-то должен? — неожиданно спросил Фостер, — тебя шантажировали? На какой крючок они тебя поймали?       Тирелл, удивленный такой проницательностью, оторвался от созерцания лепестков в чашке и поднял на Фостера глаза. Тот смотрел на него с какой-то печальной серьезностью, но, что больше всего поразило Макса, без разочарования.       Медленно, постоянно сбиваясь и путаясь, но даже не пытаясь подбирать слова, чтобы хоть как-то обелить себя, Макс начал рассказывать. Про Роба, которому он «дорого обходился», Чака и Чарли, которые дали ему возможность почувствовать себя независимым. Про банду и учебу, про то, как гордился, что Чарли называл его своим преемником и восхищался его успехами. Про «увольнение» и отработку, а еще про угрозу быть раскрытым, ведь банда своих не бросает.       — Подожди, — прервал его Фостер, — ты боялся, что мы узнаем, что ты карманник, поэтому продолжал воровать?       В его изложении это и правда звучало глупо. Хотя Макс и без того знал, что его поступки продиктованы тупиковой логикой, страхом быть раскрытым. Но подчиняясь этому страху, он вместо того, чтобы выбраться, утопал все глубже и глубже.       — Ты мог просто рассказать мне. Ну, хорошо. Не мне, Лиле в конце концов! Это бы лишило этого твоего Рико рычага давления, неужели ты не думал о том, как ты рисковал каждый раз?       — Я боялся, — тихо повторил Макс. Поймают его или нет — это еще неизвестно. Чарли учил его убегать, «скидывать» награбленное, даже помогал заучивать реплики — что говорить, если поймают за руку. Макс знал, что ему могут предъявить, даже если он окажется в участке. Что до Фостеров… Он до сих пор не верил, что опекун после этого разговора не передумает и не решит избавиться от паршивой овцы.       — Везет же мне на малолетних идиотов, — вздохнул Фостер, — можешь собой гордиться, ты установил новый рекорд.       Максу очень хотелось спросить, кто установил предыдущий и каким образом, но вместо этого он спросил другое:       — Что теперь со мной будет?       Фостер отодвинул чашку с чаем, к которому так и не притронулся.       — Мы не выгоним тебя, если ты об этом, — сказал он и, в целом, мог больше не продолжать. Максу теперь было глубоко фиолетово, что опекун для него придумает, главного наказания, из-за которого он и натворил это все, он мог больше не бояться, — но пусть твои намерения были далеки от преступных, ты знал и прекрасно отдавал себе отчет, когда шел на очередное дело. И даже если это и выглядело подростковой глупостью, воровство было и остается уголовным преступлением. Я обсужу этот вопрос с Лилой, но просто поркой ты не отделаешься.       Тирелл почувствовал, что его бросило в жар. Надо будет вернуть ей данное ею слово. Он не заслуживал этого аванса.       — Я понимаю, — тихо сказал он, — это честно и я… Я правда этого заслужил.       — Самое грустное, что этого легко было бы избежать, расскажи ты нам обо всем сразу. Я же говорил, что верю тебе, жаль, что ты не поверил мне в ответ, — Фостер бросил короткий взгляд на часы над кухонным столом и поморщился — батарейка села и время в этой кухне давно уже остановилось. Секундная стрелка все порывалась снова идти вперед, вздрагивала, тикала, но оставалась на месте, — здесь или уже дома?       — Здесь, — уверенно сказал Макс. Ему не хотелось портить остальным настроение. Это было бы нечестно. В конце концов, у них же там лазанья, а тут он со своим багажом грехов. Лила почему-то всегда устраивала что-то вроде мини-праздника, когда Фостер возвращался домой. Было бы жестоко лишать этого остальных.       — Тогда пошли.       Единственная комната здесь была такой же безликой, как ванна и кухня. Серый раскладной диван, простенький, икеевский. У них с Дженной когда-то был такой, еще до переезда к Роберту. Макс как-то прыгал на нем, не удержался и выбил о подлокотник зуб. К счастью, молочный, но перепуганная залитым кровью ртом сестра сначала панически потащила его в клинику, а потом на нем же и отшлепала. Все повторяется. Что тогда, что сейчас, Макс сам был виноват в своем положении, что тогда, что сейчас, он знал, что поступает неправильно, и что тогда, что сейчас он без выкрутасов спустил джинсы, признавая правоту старшего. Вот только тяжесть проступков со временем только выросла. Как и тяжесть наказания.       Фостер сразу же взял неотвратимо-неспешный ритм. Так, чтобы каждый удар вышел тяжелым, расчетливым, максимально доходчивым. Макс уже по своей позе понял, что эта порка будет особенно запоминающейся — опекун положил его на одно колено, как тогда Юджина, зажав его ноги между своих. Знал, что сам Макс долго не улежит. Сразу же перехватил запястья, лишая возможности заткнуть себе рот футболкой, в стремлении удержать голос. Впрочем, диванные подушки неплохо впитывали в себя не только слезы, но и крики.       — Правило номер семь, — взял паузу мистер Фостер после первых двух десятков ударов, пока Тирелл жадно хватал губами воздух, давясь слезами. Опекун даже отпустил его запястья, впрочем незамедлительно легонько шлепнув его по руке, когда Макс рефлекторно потянулся к пекущей от боли заднице, — помнишь его? Колонка обязанностей.       Макс только покачал головой, не в силах выдавить из себя ничего членораздельного. Он честно пытался вспомнить написанные четким почерком строчки. Однако, несмотря на то, что видел их каждый день, сейчас в голове образовался вакуум.       — Ничего, потом запомнишь, — бесстрастно резюмировал Фостер и процитировал, — «Дети обязаны незамедлительно уведомить старшего в случае возникновения проблем и затруднений любого характера». Ты должен был прийти ко мне сразу. И этого разговора бы не было. Руки, Макс!       Запястья опять перехватили и прижали к пояснице. Макс сжался, ожидая удара, но все равно оказался к нему не готов. Ремень широкой полосой впивался в кожу, как будто хотел прикипеть к ней и утянуть за собой. Тирелл видел где-то в книге выражение «снимать кожу лоскутами» и сейчас ему казалось, что Фостер делает то же самое. Однако, когда алое зарево удара рассеивалось, и безжалостно-неотвратимо прилетал следующий, Макс осознавал, что кожа все еще на месте и даже чувствительности не потеряла. Последнее — к сожалению. Вдобавок ритм, неумолимо-жестокий, неспешный, как будто бы специально подобранный для того, чтобы между ударами идеально вписывалась когда-то услышанная в мультфильме фраза: «Жулик, не воруй!».       — Четвертое правило. Та же колонка, — дождавшись, когда его рыдания немного стихнут, задал следующий вопрос Фостер. Он не торопил и Макс не знал, благодарить или ненавидеть его за эти передышки, но на этот раз вспомнить было легче.       — По… пос… последствия, — с третьей попытки выдавил он ключевое слово.       — Правильно, — чуть мягче ответил Фостер, — там есть приписка про срок давности. Но нет приписки о том, что после наказания мы не возвращаемся к произошедшему, если, конечно, не случится рецидив. И я очень надеюсь, Макс, что больше мне не придется повторять эту порку. Руки сюда.       Вернуть запястья за спину, зная, что это окончание паузы, было особенно сложно. Каждый последующий хлопок, жег сильнее предыдущего. Каждый раз Макс с отчаянной надеждой мечтал, что уж этот-то точно будет последним, но стоило боли хоть немного притупиться, как прилетал следующий. Ему казалось, что их число перевалило уже сотню. Он смутно помнил, что в какой-то момент боли становится так много, что перестаешь ее чувствовать, сознание отключается, тело перестает реагировать и Роб прекращает. И, пожалуй, если бы это действительно был он, все бы действительно давно прекратилось. Роб бил чаще, сильнее и быстрее, буквально за минуты поднимая шкалу интенсивности до максимума. Фостер же удерживал ее где-то на середине, не доводя Макса до исступления, но и наказание из-за этого казалось безжалостно-бесконечным. Впрочем, он ведь это заслужил? И в момент, когда эта мысль окончательно оформилась у него в голове, все прекратилось.       Макс ждал и ждал продолжения, сжимался и скулил от жалости к себе, но удара все не было. Все? Почему все? Разве они закончили? Или это опять передышка, чтобы усилить и без того не щадящие ощущения?       — Иди сюда, глупый ребенок.       Сил возражать не было. Гордость сжалась до размера комочка жвачки, забилась куда-то внутрь, а вот жалость к самому себе, наоборот, разрослась и вовсе не возражала, чтобы Макса обнимали и утешали. Правда, жалость не учла, что речь шла о Фостере, который не был любителем ее подкармливать, поэтому ограничился только поддержкой и, вопреки ситуации, неукоризненным молчанием. Тирелл, впрочем, был благодарен и за это…       — Нет, это я… — Макс поднял голову и осознал, что не заметил, как задремал. Он даже не почувствовал, как Фостер аккуратно переложил его на живот, и если бы не знакомая мелодия мобильника, он бы даже не проснулся, — да, со мной. Долгая история, приедем домой, расскажу… Нет, все в порядке — жив, здоров и относительно невредим… — Фостер обернулся и Макс увидел, что тот говорит по его собственному телефону. Опекун поймал его взгляд, прикрыл ладонью динамик и одними губами сказал: «Лила», — да, хорошо. Мы уже скоро едем домой. Да, и я тебя.       — Я что, уснул? Почему? — удивился Макс, приподнимаясь на локтях. Задница тут же напомнила о себе яркой тянущей болью, вынудив охнуть и поморщиться.       — Нервы, стресс и слезы, — пояснил Фостер, возвращая ему телефон, — когда эмоции отхлынули, организм просто перезагрузился таким образом. Ничего страшного, это нормально. Иди умывайся, я вызову машину.       Кривясь и кусая губы, Макс поплелся в ванную. Очень хотелось спустить джинсы и трусы и проверить, во что превратил его зад ремень, но он не был уверен, что сможет потом натянуть это все обратно, а просить Фостера о таком унизительном одолжении…       — Сэр? А мы можем пойти домой пешком? — не выдержал Макс, когда они вышли из подъезда. Боль эхом отдавалась при каждом шаге, поэтому Тиреллу хотелось встать на цыпочки и семенить, как гейша. Он очень смутно представлял себе, как сможет усидеть даже на самом мягком сидении машины.       — Через весь город? — насмешливо переспросил Фостер, поднимая руку, чтобы заехавший во двор таксист их увидел.       — Я не смогу сидеть, — честно прошептал Макс. Самое обидное, что ничего другого-то и не оставалось. Или пешком, или на такси. На автобусах Макс уже наездился, тем более от и до остановки все равно пришлось бы идти, а городской транспорт ходил раза в два медленнее наемного.       — Досадно, — иронично ответил опекун и красноречиво открыл ему дверь. Максу ничего не оставалось, кроме как лезть внутрь, максимально стараясь контролировать лицо.       «Прекращай себя жалеть!» — выругался он сам на себя, — «Полчаса потерпишь!». Еще несколько часов назад он искренне считал, что его выгонят. Боль — вполне подходящая цена за право остаться.       — Можешь на меня облокотиться и лечь на бок, — негромко сказал ему Фостер и уже громче обратился к водителю, — вы не возражаете? У нас сегодня был очень тяжелый день.       — Пожалуйста, сэр, — бесстрастно отозвался тот, — только обивку не испачкайте. И если будем проезжать патруль, разбудите сына, чтобы сел нормально.       Патруль им, видимо, не встретился. Потому что, когда Макс снова открыл глаза, он лежал в своей кровати и было утро.