Foster care

      На утреннюю тренировку их не поднимали. Сначала Макс воспринял это событие с внутренней благодарностью, потом поймал мрачный взгляд Эндрю и понял, что это Фостер продолжает своеобразную опалу. Тирелл оказался прав, когда он спустился на кухню, опекун уже закончил завтракать и ушел. Лила сидела у окна и сосредоточенно заполняла какие-то бумаги.       — Доброе утро, — рассеянно сказала она, — ты чего так рано?       — Пятница же, — удивился Макс, — я дежурю.       — Нил мне уже помог, — над переносицей у нее возникла тонкая морщинка, пока она выискивала какой-то документ в общем ворохе бумаг, — но от второй чашки кофе я не откажусь.       Макс мрачно покосился на накрытый стол и ровную стопочку ланч-боксов. С точки зрения логики, стоило бы ощущать благодарность, но мальчик испытывал иррациональную обиду и немного досаду.       «Ну и пожалуйста! Больно надо!» — подумал он, внутренне желая демонстративно уйти, чтобы показать, что только приветствует избавление себя от нудной обязанности. Во-первых, никто не ездит по мозгам занудными наставлениями, равнодушными приказами и вечно сдержанным тоном. Во-вторых, теперь можно будет высыпаться и проводить утро в нормальном режиме, а не вот это вот все — упал, отжался, побежал. В третьих…       — Макс?       — А? — Макс, прерванный на мысли, рассеянно оглянулся на Лилу. Та понимающе мягко улыбалась, вертя в пальцах ручку.       — Ты стоишь посреди кухни и пыхтишь, как сердитый ежик, — она комично подняла брови. Макс смутился и направился к кофемашине, излишне резко хлопнув дверью шкафчика, за которой висела мусорная корзина, — неловко себя чувствуешь?       — Нормально! — отрезал Макс, переворачивая рожок с кофейным жмыхом над мусоркой. Спресованные крупинки не хотели выпадать и он сердито стукнул по рожку ладонью и негромко выругался. Кофе выпал, но вместе с фильтром. Пришлось лезть в мусорку, доставать, а затем промывать фильтр под краном. Все это время Макс кожей чувствовал насмешливый взгляд Лилы.       — Почему-то для многих детей становится открытием, что взрослые тоже могут обижаться, — в голосе Лилы слышалась еле заметная смешинка, — мы так привыкаем к тому, что те, кто старше — мудрее и опытнее нас, что порой отказываем им в проявлении эмоций. А ведь они никуда не деваются. Твои взрослые никогда не обижались на тебя?       Макс сердито засопел, в глубине души признавая ее правоту. Он плохо помнил реакции родителей, разве что мамины поджатые губы, когда она сердилась. И то, Макс всегда знал, что мама сердится не по-настоящему, хотя и боялся этого ее выражения. Дженна… Дженна всегда вскидывала подбородок и запиралась в ванной. Но стоило Максу просительно поскрестись в дверь, она всегда отвечала. Оскорбленным тоном сначала прогоняла его, потом выслушивала неловкие извинения под дверью и выходила. Минут двадцать-тридцать недовольных взглядов, а затем ее броня давала трещину. И это всегда воспринималось им как должное — дети капризничают, обижаются и хохочут, взрослые — злятся, сдержанно качают головами и дозируют раздражение в голосе.       — Только злились, — коротко ответил Макс, заливая воду в отсек. Несколько секунд он молчал, а затем не выдержал и обиженно спросил, — почему он избегает нас?       — Тебе честный ответ? — странно ответила вопросом на вопрос Лила. Макс никогда не понимал таких вопросов. Как будто кто-то всерьез ответит: нет, я бы хотел, чтобы мне соврали.       — Конечно.       — Потому что боится, что не выдержит и простит вас, — хмыкнула Лила.       Макс удивленно посмотрел на нее. Нет, в какой-то мере подобное ему было понятно. Он сам так поступал иногда после ссор с Дженной. Когда внутренне он уже понимал, что простил сестру, но продолжал хранить оскорбленное молчание. Интересно, Фостер тоже втайне наслаждается их виной? Хотя нет, иначе бы он не избегал их, а наоборот, явно демонстрировал свое игнорирование.       — Тогда это глупо! — возмутился Макс, подставляя ее чашку под краник кофемашины.       — В какой-то мере, — не стала спорить Лила, — а еще — абсолютно бесполезно. Зная Юджи и Кети, не сомневаюсь, что они возьмут его в плотную осаду…       Макс на это ничего не ответил. Уж проще дождаться, пока Фостер сам оттает, попросить прощения и мир вернется на привычные рельсы. Хотя… Поймав себя на нелогичности, Макс досадливо поморщился. Только что он же как раз рассуждал, как же хорошо без стоящего над душой опекуна!       «Как же это все бесит!»       — Спасибо, — улыбнулась Лила, забирая у него чашку, — подожди, не уходи. Раз уж ты тут, надо, чтобы ты кое-где расписался…       — А что это? — напечатанные типовым шрифтом документы, пестрящие строгими официальными заголовками «Форма 312», «Отчет о здоровье и благополучии…», «Ходатайство 1039-b», аббревиатуры вроде ACS, KinGAP вызывали скуку, но и закономерный интерес.       — Бюрократия, — пренебрежительно вздохнула Лила, — отчеты для страховки и социальных служб. Терпеть не могу их заполнять, поэтому всегда откладываю до последнего, но сегодня вечером к нам заглянет Тейлор, так что потрачу день на заполнение и передам ей все сразу, — она поморщилась, выискивая из однотипных форм, характеристик и отчетов нужные листы, — так… Твои мы еще не заполняли, а нет, Нил написал характеристику и все… Так, давай расписывайся вот тут, тут и вот здесь. И еще тут.       Кося глазом на свою характеристику, написанную знакомым четким Фостеровским почерком, Макс послушно вывел свою фамилию в нужных местах на пустых незаполненных экземплярах, проштампованных непонятной аббревиатурой ICPC. С комментарием Лилы он был абсолютно согласен: иначе как бюрократией, документы, напечатанные 8 кеглем с кучей сносок на законы и статьи, назвать было нельзя.       — А можно почитать? — не выдержал он, не отрывая взгляда от своей характеристики.       — Что там читать? Ты абсолютно среднестатистический подросток, — пожала плечами Лила, убирая подписанные им листочки в отдельную стопку и скрепляя скрепкой.       Впрочем, она ошибалась. Согласно документу, Макс был просто идеальным ребенком: послушным, старательным, дружелюбным и, что особенно удивляло, одаренным и умным. Потому что, если быть честным, Макс никогда не считал себя умным и не думал о себе в таком ключе. Фостер также отмечал его сдержанность (ага, про истерики в машине он забыл?), стремление к честности и негативное отношение ко лжи (серьезно?), умение обходить конфликты и выстраивать отношение со сверстниками (драка с Юджином не в счет?). Помимо Фостеровских замечаний, сюда же была подкреплена резолюция доктора Родригес, в которой та указывала, что Макс склонен избегать конфликтов, отказывается принимать помощь авторитетных взрослых, страдает от одиночества (да когда?!!) и что его потенциал раскрывается от нахождения в коллективе. «Максвелл не демонстрирует явных лидерских качеств, но нуждается в признании себя коллективом. Ему нравится быть частью команды, частью единого механизма, в этих условиях его способности раскрываются максимально эффективно…». Дальше шли какие-то непонятные рекомендации, щедро пересыпанные терминами и заковыристыми конструкциями.       — Ты чего покраснел? — удивилась Лила, отбирая у него листочки и с недоумением пробегая глазами текст.       — Ну, это же неправда… — пробормотал Макс, поспешно отворачиваясь. Не верилось, что Фостер так о нем написал. Это было почему-то приятно, но очень смущало.       — Разве? — Лила пожала плечами, убирая характеристику к остальным бумагам под скрепку, — по-моему, ни слова лжи.       Сверху слегка в унылом настроении спустились остальные. Юджин сразу решительно направился к кофемашине, а девочки тоже заинтересовались документами. Один только Эндрю равнодушно скользнул глазами по бумагам и принялся щедро сдабривать кашу корицей.       — Не выспался? — сочувственно спросил его Макс.       — Ага, — невесело буркнул тот, вылавливая из тарелки кусочек яблока, — думал, что наконец-то отосплюсь в свое удовольствие. В результате все утро не знал, чем себя занять. Хочу поскорее в школу. Так день пройдет быстрее.       — Ага, а возвращаться домой как? — метко подметил Макс самое неприятное в семейных ссорах. Эндрю досадливо поморщился, признавая его правоту.       Несмотря на тягостное начало утра, завтрак прошел относительно терпимо. Кейт и Юджин о чем-то шептались друг с другом, Кристина убеждала Лилу, что черная одежда и огромные стрелки — это ее самовыражение и «цвет души сегодня», а Макс все никак не мог перестать думать о том, что Фостер даже словом не намекнул о его проблемности. Хотя, когда он писал эту характеристику? Может, он передумает и уже сегодня перепишет все заново?       Неожиданно наверху раздался непонятный грохот и резкое, но короткое ругательство. Макс и Эндрю, практически синхронно с Лилой повернулись к Юджину, который с преувеличенным интересом уставился в окно.       — Ты что творишь? — зашипела Крис, — тебе проблем мало?       — Это тонко-спланированная операция, — оскорбленно ответил Юджи и с деловым видом поправил очки на носу.       На кухню спустился сердитый Фостер, почему-то в мокрых носках.       — Могу я узнать, кому в голову пришло оставить под моей дверью чашку с кофе? — сердито спросил он.       — Там было не только кофе, а еще тарелка с мармеладными червячками, — с достоинством возразил Юджин и беспокойно вскинул брови, — вы ее не нашли?       Фостер посмотрел на него очень «добрым» взглядом, но Юджи не дрогнул.       — Нашел. Я в нее вступил, — любезно проинформировал его Фостер и Макс подумал, что возможно до совершеннолетия Юджин такими темпами не доживет, — а теперь, будь добр, убери это безобразие!       — Я хотел вас порадовать, — невозмутимо ответил очкарик, соскальзывая со стула и демонстрируя не только отсутствие совести, но и чувства самосохранения.       — Я в восторге, — саркастично ответил Фостер, провожая его сердитым взглядом.       Юджи, почти вышедший из кухни, внезапно обернулся и шкодно улыбнулся:       — Я вижу. Вы же снова с нами разговариваете, — и прежде чем Фостер успел сформулировать ответ, он многозначительно поднял палец вверх и быстро протараторил, — а откатывать уже нельзя! Не солидно! Первое слово дороже второго!       И мухой вылетел из кухни. Несколько секунд стояла гробовая тишина, в которой буханье его пяток по лестнице звучало особенно торжественно и одновременно ехидно, а затем Кристина невозмутимо сказала:       — Пожалуй, я все-таки смою стрелки и переоденусь… Принести вам тапочки, сэр?