Ист-Грейвс

      Кевин любил шахматы, потому что это интересно и успокаивает, заставляет сосредоточиться и забыть об обсессиях и компульсиях. Аарон любил лопать шахматы, потому что в Ист-Грейвс они были шоколадными на круглых подставках из печенья — на случай, если кто-то из пациентов решит в прямом смысле съесть фигуру соперника. Когда он играл с Кевином, независимо от того, кто «съедал» фигуру, они неизменно оказывались во рту младшего Миньярда — иначе он просто не соглашался играть. Эндрю сидел, сложив руки на спинке стула и пустыми глазами глядел сквозь шахматную доску, иногда открывая рот, чтобы Аарон или Кев поделились с ним фигурой из белого шоколада.       Кевин терпеть не мог шашки, потому что они были круглыми и тупыми, а сама игра — бессмысленной. Кевин был шашечным расистом. Эндрю игнорировал практически все настольные игры, которые могла предложить скромная подсобка больницы. Ники любил все игры, когда он не проигрывал. Ну, его можно понять. Каждому хочется победить, а не оказаться дураком в простой, но интересной игре. Хуже всего, когда ты сам предложил в неё сыграть, раз двести упомянув, что это — твоя любимая игра и ты в ней царь и бог… Тогда уж совсем неловко.       Кевин возбужденно рассказывал близнецам, как первый раз играл в «Монополию» лет десять назад. Аарон, кажется, не слушал его. Он лежал, устроив голову на согнутой руке и смотрел сквозь живот Кевина. Эндрю устроился на своей кровати точно в такой же позе, но слушал в пол-уха: он больше подмечал движения рук, подергивание плеч, скорость речи. Кевин волновался, причём сильно, но это волнение было приятным. Эндрю решил, что нужно прекратить эту тираду прямо сейчас, иначе потом Дэя просто будет не остановить. — Первое правило, Кевин. — устало произнёс он. — Но я не… не рассказал… — Расскажешь завтра. — миролюбиво отозвался старший Миньярд. — Скоро отбой, ты переволновался. Тебе нужен отдых, Кевин.       Кевин, конечно же, обиделся. Эндрю взял на заметку попросить у Грейси бумагу и что-нибудь пишущее.       Аарон любил играть в карты, особенно в «дурака». Он был тем самым человеком, который яро агитировал начать игру, а потом все круги сидел на подушке, скрестив ноги, с лицом лица, и наблюдал за соперниками, стреляя взглядом поверх своих шести карт — оценивал возможности и представляемую угрозу. Даже когда проигрывал, с него не слетала маска абсолютного безразличия. Так и не скажешь, что он без ума от игры.       Ники часто расстраивался, когда Аарон обыгрывал его, и приходил жаловаться Эндрю: бесцеремонно залезал на его кровать, укладывал голову Миньярда себе на грудь и по кругу наглаживал едва ли не до залысин, глядя в потолок и причитая, что Аарон наверняка жульничает. Если абстрагироваться от трёпа Ники, можно уснуть на нём, но Хэммик иногда не контролирует свои замечательные руки, и те вместо ласки приносят боль — дёргают за волосы. В таком случае Эндрю хватает его руку и кусает за палец, приводя в чувства и напоминая о правиле «Не дёргай, блять, мои волосы!» Ники извиняется, возвращает голову Эндрю себе на грудь и снова наглаживает, пытаясь успокоиться. Эндрю чувствует себя тем самым кроликом, которого дают пациенту на приёме у психотерапевта, когда приходится рассказывать о чем-то тревожном или неприятном: заглаженным, зашуганным, посередине лысым.       Когда Эндрю надоедает, он останавливает руку Ники в своих волосах и прижимает к затылку до тех пор, пока она не расслабится и не исчезнет дрожь. Хэммик успокаивается и выбирается из-под Миньярда как из-под тряпичной куклы, не обращая внимания, что роняет его голову на матрас. Эндрю делает недовольное лицо, но никак не комментирует.       У Эндрю есть одна излюбленная игра — «Гляделки». Он может часами смотреть на Аарона, Ники и Кевина, и они не смогут запретить ему по одной простой причине — Миньярд развлекается. Он смотрит на брата, который выполнил своё обещание, данное батончикам «Баунти», и выкрал их у Боба, и теперь лопает, томно выдыхая — едва не стонет от наслаждения. Он смотрит на Ники, который рисует его цветными карандашами на куске картона. Он смотрит на Кевина, складывающего всю их одежду ровными квадратиками, чтобы потом разом смахнуть всё на пол, подобрать и сложить по новой. Миньярд закатывает глаза — Дэй опять нервничает.       Он поднимается с кровати, подходит к Кевину и сжимает его запястья, останавливая. — Идём. — коротко произносит Эндрю.       Миньярд выводит его на улицу и бросает мяч ему в грудь. Кевин ловит, несколько раз ударяет мячом об асфальт и возвращает его Эндрю, а тот мгновенно бросает его в Дэя. Кевин уворачивается. — Сыграй со мной. — Я не хочу. — отзывается Кевин. — Ненавижу спорт. — Вранье. — выплёвывает Эндрю, подбирая мяч. — Ты любишь это. И я хочу знать, почему. — Я ненавижу. — чеканит Дэй. — Твоё кольцо. — отзывается Эндрю, коротко кивая влево, и устремляется с мячом к нему, обегая Кевина по дуге. Тот срывается с места мгновенно, преграждает путь и пытается отобрать у юркого Миньярда баскетбольный мяч. — Давай, Кев, расскажи мне. — подначивает Эндрю, ухмыляясь. — Второе правило. — рычит Кевин, отбирая мяч. — Ты не жилетка, чтобы плакаться. — А ты не плачь! — Эндрю срывается на крик и вырывает мяч из его рук. — Злись, кричи, но плакать не смей. Никакое дерьмо не достойно слёз. …И играй. Играй со мной, Кевин Дэй.       И Кевин играет. Быстро, яростно, жестко, отдавая всего себя игре. Всё, что имеет для него значение — отобрать мяч у Миньярда и защитить своё кольцо. Эндрю мог бы поддаться, но Кевин прочитает это в нём и обидится, поэтому Миньярд несётся за ним, чтобы вернуть мяч и забросить в кольцо, зарабатывая первое очко. Пропущенный мяч огорчает Кевина и заставляет задействовать все ресурсы организма, чтобы сравнять счёт и вырваться вперёд. Эндрю не уступает, сражаясь с ним на равных, но пропускает мячи.       Кевин играет, и Эндрю читает его историю. Лучший спортсмен, парень со всеми шансами участвовать в Олимпийских играх. Сильный, упорный, волевой. Что с ним стало? Почему он оказался здесь? Его тревожность отступает, когда он выходит на поле. Была ли она вообще, когда он начинал свою карьеру? Эндрю уверен, что нет, её не было. Тогда что, что с ним случилось?       Эндрю резко останавливается, позволяя Дэю нестись с мячом к его кольцу. — Кевин? — окликает он. Его голос спокойный и тихий, в нём нет никакой угрозы, в нём вообще нет эмоций. Но что-то делается с Кевином в этот момент, когда он слышит зов Миньярда. Из Кевина уходит легкость и грация, исчезает равновесие. Он становится настолько неуклюжим, словно превратился в совершенно другого человека. Дэй спотыкается о собственные ноги и сверзается на землю, разбивая колени и стёсывая кожу с мякоти ладоней. Мяч откатывается от него. Миньярд спешит к другу. — Прости-прости-прости! — Кевин закрывает голову руками, притягивает колени к груди и трясётся, свернувшись в позе эмбриона. — Я забылся! Игра увлекла! Этого больше не повторится! — левая рука зарывается в волосы, и Миньярд наконец присматривается к ней. Перпендикулярно пястным костям идут четыре шрама-молнии — следы перелома.       Для Эндрю всё встаёт на места. «Я ненавижу спорт» — потому что кто-то сломал ему руку из-за своего проигрыша. «Ты не жилетка, чтобы плакаться» — потому что ему больно и страшно вспоминать об этом, это равносильно повторному ломанию костей.       Эндрю ложится на асфальт рядом с ним, мягко сжимает его запястья, прося выпустить из пальцев темные волосы. — Кев, посмотри на меня. — просит он. — Давай, приятель, открой глаза. Его здесь нет, Кевин. Только мы с тобой и мяч для баскетбола. Открой глаза и убедись в этом. — Миньярд чувствует, что кисти под его пальцами расслабились, и отстраняет их от головы Дэя. — Вот так, молодец. А теперь посмотри на меня. — просит Эндрю. Кевин боязливо открывает один глаз: он бешено вращается, оглядывая округу, затем второй. — Видишь, его здесь нет.       Кевин заторможено кивает, прикусывает нижнюю губу. — Эндрю, я знаю, что это против правил, но… не мог бы ты… обнять меня?..       Это было сказано так чертовски тихо и робко, что ему сорвало бы крышу. Миньярд сел по-турецки и безмолвно раскрыл руки для объятий. Кевин всхлипнул и спрятался в нём, как в шкафу: ткнулся заплаканным лицом в грудь-стенку, захлопнул руки-дверцы.       Тогда Эндрю первый раз в жизни, обнимая кого-то, прикрыл глаза. Потому что не чувствовал опасности. Потому что верил. Потому что доверял.