Грубая нежность

Бесконечный цикл мы зашли за край       Не знаю сколько пропущенных украшают экран блокировки моего телефона. Не знаю сколько часов я реву, не вылезая из кровати. Не знаю почему в мою дверь долбят третий час. Не знаю кто стоит за ней. — Открой, блять, эту ебаную дверь. — Кричит до боли знакомый голос. Но я не могу пошевелиться, не могу встать, не могу открыть глаза, из которых непрерывно льются слезы. Не могу. — Я знаю, что ты слышишь меня, Софа. — От бессилия в голосе слышится злость, слышатся ноты сожаления, частицы дрожащего тона. Все зашло слишком далеко. Игра, которая, мне казалось, пройдёт через неделю переросла в искренние чувства. Переросла в переживания за человека. В интерес, где он находится. Но все это меня не сильно пугает. Пугает, что эти чувства могут быть взаимны. На негнущихся ногах подхожу к двери, приоткрывая ее. В квартиру мигом влетает черноволосый. — Чего же ты хочешь, Матвеев? — Шепотом произношу я, уходя обратно в комнату. — Ясности. — Присаживаясь рядом со мной на не заправленную кровать, отвечает Дима. Вместо объяснений своему поведению, молча смотрю на него глазами непонимания. — Что за качели ты устраиваешь? — Брови подняты, губы приоткрыты, кадык нервно дрожит. — Что за дуру ты исполняешь? — Его явно волнует мое отношение к нему. Но почему? Почему он просто не уйдёт? Почему просто не забудет обо мне, как об очередной игрушке? Неужели? Нет. Не может быть. Дыхание сбивается, руки начинает трясти, на глазах рождается новая волна слез. Взаимно? Запиши Мысли не хотят собираться в нечто целое. Чтобы придумать что-то, похожее на предложение, уходит больше пяти минут. Все это время черноглазый смотрел на меня неотрывно. Словно пытался залезть в голову и самому узнать ответ. — Дим. — Опять молчание. Опять тишина. Опять не знаю, что сказать. Опять теряюсь в сознании. — Я не знаю. — Единственное, что получилось сказать. Эти три глупых слова вызвали у Матвеева агрессию. — Понятно. — Сквозь зубы процедил тот. — Значит, больше моей ноги в твоем доме не будет. — Встает с кровати, быстро направляясь к выходу. — Ты моя аскеза. Ставлю тебя, и твое нахождение в моей жизни, в ограничение. — Хлопок двери. Снова темнота. Снова одиночество. Снова ненависть к себе. Стирай

***

Неделя пролетает незаметно. Неделя пролетает в слезах. Пролетает со свежими, не зажившими шрамами на ногах. С новыми порезами на сердце. Не помню, сколько дней в мой организм не поступает пища. Но вот я стою в зале с коллегами, в ожидании оценок от телезрителей. Все проходит слишком идеально. Слишком хорошо выглядит Дима. Слишком хорошо выгляжу я. Но все хорошо только визуально. Внутри все пылает, чувствую дрожь в руках. Кидаю взгляд на Матвеева и замечаю его тусклые глаза, потухла искра, потух огонь. Его улыбка, родная улыбка, кажется, чужой. Кажется, совсем, незнакомой. Улыбается не он, улыбается его тело. Но не он. — Софа, вы отлично выглядите. Что-то случилось, что вы так светитесь? — Спрашивает, оголяя зубы, Марат. — Что-то да случилось. — Подмигиваю Башарову, улыбаясь. Слышу томный выдох. Не трудно догадаться от кого. — Поделитесь? — Спрашивает ведущий. — Определенно важный человек взял на меня аскезу. Может, поэтому все хорошо? — Сквозь боль улыбаюсь. Сквозь ком в горле смеюсь. Сквозь плену в глазах смотрю на чернокнижника. В качестве реакции, служит улыбка шатена, что смотрит на нас непонимающе. — Да, Марат, чтобы кое что понять, нужно поставить то, без чего ты не можешь, в ограничение. — Подключается Матвеев. — У вас какие-то отношения? — Хитрые глаза с прищуром явно хотят шоу. — Какие отношения? — Лисья улыбка по привычке расположилась на моих губах.

***

— И что это было? — Гнев в глазах чернокнижника вызывает у меня искреннюю улыбку. — Ты о чем? — Режим дурочки, по привычке, включается. — Я - аскеза, Дим. Кажется, ты нарушаешь правила. — Смех и качание головой с абсурдом украшает всю ситуацию. — Блять. — Ругается матвеев. — К черту эти правила. — Мягкие губы накрывают мои, но вместо нежного, мягкого поцелуя, получается грубый, страстный. Словно, весь гнев, всю обиду, всю боль он вымещает на моих губах. Руки нагло расположились на талии, сжимая ее. Чувствую вкус крови, голова кружится. Сердце танцует ламбаду. — Дим, — Отрываясь, проговариваю я. — Такси ждёт. — Блеск в глазах, сбитое дыхание. Тугой узел завязался где-то внизу живота. — Поехали. — Грубо хватая меня за плечо, направляет к автомобилю. — Нет. — Улыбаюсь, сказала я, мягко вырывая руку из его. Большая ошибка. — В смысле нет? — Непонимающе хлопает глазами, самыми красивыми глазами. — Я с тобой никуда не поеду. — С паузами между слов, мурлычу я. Огромная ошибка. — Но я должен тебе многое сказать. — Опять дрожит кадык. Опять трясутся руки. — В ту ночь ты сказал все, что мог. — Отрезаю я и ухожу прочь. Чувствую его взгляд на себе, а на глазах копятся слезы. Почему ты не бежишь за мной? Почему не схватишь и не посадишь меня в эту ебаную машину? Почему ты так легко сдался? Почему не сказал то, что хотел? Почему отпустил.

***

Быть белой и пушистой точно не мое. У белых и пушистых нет пиздеца и драмы.

      Солнце не просыпается, падают градусы. Пасмурная Москва, бутылочки с ядерной жидкостью украшают мою квартиру. Голова мертва, нет больше мыслей. Смысл жизни отобрал мой смысл жизни. Как бы он не пытался объясниться, как бы не пытался оправдаться. Слушать не хочу. Не хочу слышать его бархатный голос, от которого по коже моментально разлетаются мурашки. Не хочу больше видеть его темные глаза, в которых я видела себя счастливой. Не хочу чувствовать на себе его руки, которые нежно гладили мое тело. Не хочу видеть его яркой улыбки. Ничего не хочу. Но глупая улыбка на губах, глупые пальцы, что набирают знакомый номер. Глупые гудки долго тянутся, давая одуматься. Поздно. — Привет, Дим. — Смех вперемешку со слезами вырывается с уст. — Что делаешь? — Четыре утра, Фролова. Ты ахуела в край чтоли? — Хриплый голос отзывается на другом конце провода. — Что могут делать люди в такое время? — Не знаю, — Хихикаю, прикрывая рот рукой. Но через секунду осознаю, что Матвеев не может увидеть мои действия и цокаю. — Я что-то не так сказал? Почему такая реакция? — Чувствую как он заказывает глаза и переворачивается на спину. — Какой ты тупой, боже. — Опять хмурю брови, закусывая губу. — Ахуеть, Фролова, я еще и тупой. Ты, сука, звонишь мне почти в пять утра. Что ты хочешь? — С явной агрессией, на одном дыхании, выпаливает чернокнижник. — Тебя хочу. — Надуваю губы, словно обиженный ребёнок, у которого забрали конфету. — Ты что? — Искренне непонимающий голос. Слышу, как он поднимается с кровати. — Что? — Глупо. Очень глупо. — Повтори. — Грубый тембр, заставил мою кожу покрыться мурашками. Но я молчу. — Блять. — Тугой выдох, вижу, как он протирает лицо ладонью. Отчего внизу затягивается узел. — Дим? — Прикусывая нижнюю губу, слишком игриво произношу его имя. Сука. Вместо ответа, слышу краткие гудки.

***

      Он грубо хватает меня за горло, прижимая к стене. Вторая рука расположилась на талии. — Повторишь? — Властно смотря на меня сверху, проговаривает черноволосый. — Ты такой сексуальный, когда злишься. — Кладу руку на его достоинство, мягко сжимая. — Сучка. — Рычит тот. — Поиграть хочешь? — С вызовом смотрит в мои глаза. — Будет тебе игра. Разряд Дваряд Триряд