Ситуёвины

      Дело было не вечером, но делать было определенно нефиг. Иногда в середине лета бывали такие дни, когда заняться было просто нечем: наступало короткое, на несколько дней, затишье, народ кемарил на базах и стоянках под теплым солнцем, которое в кой-том веке вылезало из туч, мутанты после брачного сезона расползались по норам, плодить и растить свое поганое потомство. Ничего особого не происходило, никаких заданий, работы и чрезвычайных событий не было и я начинала страдать откровенной фигнёй — экспериментировать со всем, что попадало под руку.        В этот раз в моём распоряжении оказалась вся лаборатория Доктора — он в сопровождении квада нейтралов ушел в Припять, к яйцеголовым из НИИЧАЗ, а меня попросил приглянуть за домом и Дым Дымычем, чтобы он не стал с голодухи на людей кидаться. Бункера тоже не было — ушел еще раньше Доктора, подался на Янов, к тамошним свободовцам, чего-то ему от них нужно было, поэтому мне пришлось запереть его убежище и перебраться на другое болото. И там-то я от нефиг делать уже развернулась: в саду у Доктора была старая, высоченная яблоня и яблоки как раз на ней начинали спеть. Потому, как мне уже давно было пофигу на запреты не есть ничего местного, я попросила Дымыча нарвать мне с десяток, а когда получила желаемое — подалась на кухню.       В общем, яблокам от меня досталось изрядно: сначала они были очищены, мелко нарезаны и сварены в своем соку и сахаре, потом измельчены в микромельнице, потом — заморожены. Лабораторный морозильник у Доктора дааавно не видел ничего съедобного, но я это исправила. Потом получившуюся смесь я ещё раз измельчила и снова сунула в морозилку, хотела вечером ещё раз повторить процедуру, но пришел Бункер.       Возвращаясь с из своей вылазки, зашёл к Доктору отдать ему пару новых артефактов, а увидев меня — изрядно удивился. Я объяснила ему, почему нахожусь не в его убежище, рассказала, куда подался Доктор на что швед только устало вздохнул, махнул рукой и спросил, можно ли ему остаться ночевать здесь и уже никуда не идти дальше.       Я помогла ему разгрузиться, отвела в комнатуху для гостей, пошла растопить баню — что могло быть лучше после долгой вылазки, чем хорошенько вымыться. Бункер ясное дело не стал отказываться.       Когда выбрался из бани — я думала, что он захочет поесть, но он не стал этого делать. Доплелся до занятой им кровати, рухнул и заснул почти сразу же, толком не одеваясь и не укрываясь. Я тогда не стала его тормошить — пусть отдыхает, пошла ещё раз достала свое недомороженое из яблок, опять измельчила его, сунула обратно в морозилку.       Перед тем, как лечь самой спать, зашла к Бункеру, убедиться, все ли нормально. Он был в порядке и спал, лёжа на спине и раскидавшись по койке. Худой, заросший, с бронзовым от загара лицом и всё таким же бледным телом, от того, что даже летом оно было скрыто под одеждой, с выгоревшими в льняной цвет бровями, волосами и бородой. Похожий на негатив фотографии молодого лешего.       Какое-то время я уже по привычке разглядывала его — он что-то видел во сне: глаза быстро двигались под закрытыми веками, лицо хмурилось, свисающая с койки рука дергалась. Спустя пару минут развернулся на бок, тяжело вздохнул и затих — заснул крепче, видимо.       При виде его расслабленного, спящего, меня саму потянуло в сон, потому я тоже залезла на второй этаж койки и вскоре сама отключилась.       На утро первым делом вспомнила о мороженом, поняла, что его можно доставать и, тут же с кровати прямой наводкой поковыляла в лабораторию к холодильнику.Бункер уже что-то шаманил на кухне, но я не стала заглядывать. Прежде надо было самой попробовать, что получилось, а потом уже ему предлагать — черт знает, может, оно не вкусное.       Но подобие мороженого получилось ещё ничего — напоминало фруктовый шербет, в который маленько зажабили сахара, поэтому я со вполне довольным видом выползла с кружкой этого ведьмовства на кухню, к Бункеру и предложила ему.       Он сидел с такой же железной кружкой за хлипким столиком возле окна, задумчиво смотрел на серое в тучах хмурое небо — утро выдалось сырым и пасмурным, собирался дождь, но никак не мог собраться и пойти. Отхлебнув немного кофе, а это был именно он, ибо такой запах ни с чем не спутаешь (где только и достал) швед так же задумчиво глянул на меня. Вид у него был очень усталый, и такой же хмурый, как и утро за окном.       — Тьего там у тебя? — Он подозрительно принюхался, но за кофейным запахом, заполнившим всю крохотную комнатуху трудно было что-то ещё различить.       — Вкусное. Хочешь попробовать? — Я подошла к нему впритык, держа в руках свою посудину и ложку. Зачерпнула немного мороженого, съела и черт меня дёрнул — потянулась к шведу и поцеловала его в приоткрытые губы — горячие и горькие от выпитого кофе.       Мать моя аномалия, как же это ярко на контрасте получилось…       Мне захотелось ещё, я отстранилась, чтобы взять ещё мороженого в рот, но осеклась.       Сидя на низком стуле, судорожно сжав пальцы на своей кружке, Бункер смотрел на меня снизу вверх взглядом, в котором в стеклистое, дерущее крошево смешалась боль, тоска, ностальгия и что-то ещё мать его так, от чего зрачки его разлились чуть не во всю радужку, вытеснив собой ее привычный зеленоватый цвет.       — Ты чего, Бункер? — Спросила я после неудобной, затянувшейся паузы.       — Нитьего. Вспомнил. — Выговорил хрипло и деревянно. Беспомощно огляделся по сторонам, будто ища, чем защититься, вдруг выбрался из-за стола, забрал кружку с кофе и торопливо двинулся на улицу.       Я не стала идти сразу следом, подождала.       Он не ушел во двор, остался на крыльце под навесом, сел на недавно отремонтированные ступени, сгорбился весь, уперся локтями в колени, свесил голову.       Осторожно подойдя поближе, я спросила:       — Можно я с тобой сяду?       Он молча кивнул. Я подошла, села рядом на ступеньку, глянула на него — он смотрел в кружку с остывающим кофе, которую все так же сжимал в руках.       — Тебе плохо? — Я спросила это, переживая о том, что после вылазки в Зону с ним физически могло быть что-то не так, но он только мотнул головой.       Продолжая глядеть в кружку, будто видел там что-то важное, дорогое ему, тяжело вздохнул и на выдохе простонал что-то тихонько на шведском.       Я решительно ничего не понимала в происходящем, но не стала его тормошить. Поняла уже, что это плохая тактика — она никогда не работала с ним. Его бесполезно тормошить — только разозлится, лучше дать ему время. Чтобы собрался с мыслями и эмоциями, тогда только сам скажет, что его беспокоит.       В этот раз ждать пришлось довольно долго. Просто сидя рядом, ковыряя из кружки мороженое, поглядывая на него — мрачного и молчащего, утонувшего в своей памяти и в себе самом, застывшего в нахохленной позе…       Пошла морось. Сначала мелкая, противная, она вскоре перешла в ровный, тихий дождь. Ветра почти не было, заросли кустов перед домом и деревья за сараями монотонно зашумели, все пространство вокруг, все видимое размылось за пеленой дождя и потеряло четкость.       Я осторожно приобняла Бункера за талию, ожидая, что он оттолкнет меня, но он не стал. Только еще больше напрягся. Отхлебнул кофе из кружки, посидел немного и всё-таки отодвинулся чуть дальше, отстранившись от объятия.       Я не стала приставать снова — похоже, не время было. Хотелось спросить его, что всё-таки произошло, но я изо всех сил сдерживалась, хотя меня и разбирало мрачным любопытством. Не-на-до. Пусть сам заговорит. А если нет, то, значит, и не надо это и вовсе выспрашивать.       Но он будто прочитал мои мысли, оторвался от созерцания кружки, посмотрел на дождь, потом, не глядя на меня, тихо проговорил:       — Дэто уже быть с мей. Кофе с мороженой. — Растерянно покачал головой и добавил совсем тоскливо: — Когда-то уже быть. Так давно уже…я потьйти забыть.       А я, получается, напомнила ему своим действием об этом, и теперь его снова нагребло тоской. Черт возьми… что ж так некстати.       Меня иногда удивляло, насколько сильно он переживает все. Вроде бы и времени уже много прошло, должно все отболеть по идее, но иногда ему как по живому чем-то заденет и он начинает маяться, будто все случилось совсем недавно. И тогда уже я теряюсь в догадках, что делать. Обнять его, дать почувствовать, что не одинок, или оставить в покое одного, чтобы мог переболеть наедине с собой, не чувствуя никакого наблюдения.       Монолитовцы, походу, таки научили его читать мысли. Почти сразу, после того, как я подумала о его реакции, он заговорил:       — Я бы хотьеть нитьего не тьйувствовать, но дэто происходить само собой. — Голос его звучал глухо и разбито. — Даже если напиться, то быть только хуже ещё. Нье могу нитьего сделать с дэтот голова.       Отставив свою кружку, он обхватил ладонями себя за затылок, согнулся ещё больше и закачался из стороны в сторону.       Захотелось как-то поддержать его, развлечь внезапно накатившую тоску. Сказать, что он теперь не один, снова не один, но опять я не была уверена, стоит ли это делать. Рад он этому, или нет? Или, может, одному ему было бы все же проще?       Понимая, что лучше пока не говорить ничего, но не в состоянии спокойно смотреть на его терзания, я осторожно обняла его за руку и прижалась щекой к его плечу.       На этот раз он не стал отодвигаться, наоборот, сам наклонился ко мне и прислонился головой к моей макушке. Долго сидел так, молчал, смотрел вместе со мной на дождь — он падал мутной, сплошной пеленой, шумел, загонял всех обитателей Зоны поглубже в норы, нагонял сонливость. От сырости я поежилась — стало не то, чтобы холодно, но промозгло. Бункер, не меняя положения, вдруг обнял меня за бок, прижался теснее и тихо пророкотал:       — Такь, Суоломэй.       Я не поняла, за что он поблагодарил — за молчание или за мои неуклюжие попытки проявить поддержку, но переспрашивать не стала. Крепче прижалась к его плечу, отсунула носом край короткого рукава рубашки и прижалась губами к теплой коже рядом с одним из шрамов. Бункер чуть вздрогнул, обнял меня второй, свободной рукой за плечо.       — Ты гдье взять мороженый? — Спросил погодя чуть ожившим голосом. В нем даже появился намек на любопытство.       — Сама сделала. У Доктора в лаборатории, из яблок. Там все есть, морозилка, измельчитель… — Я не договорила, потому что швед вдруг резко фыркнул.       — Свьятые ликвидаторы… Такого осквернений его оборудований ещё не видеть. — Отлипнув от его руки, я заглянула ему в лицо — стало немного не по себе от его тона, я даже подумала, что он меня сейчас высмеет или обругает за глупость, но он только молча улыбался. Устало, вымученно, так, что резкие, тонкие морщины разбегались ломанными лучами от уголков глаз.       — Ну, блин! Я все убрала за собой и вымыла. — Ничего умнее ответить ему у меня не получилось, но это, кажись, позабавило его. Заставило улыбнуться ещё шире и тихо засмеяться.       Я прилипла взглядом к его лицу — посветлевшему и такому… малознакомому мне. Мало привычному. Бункер поймал мой взгляд, зацепился, стал сам смотреть на меня очень внимательно, цепко и неожиданно жёстко, что мне стало не по себе.       — Ты против такого нерационального использования? — Спросила я, лишь бы не молчать, лишь бы разорвать напряжённую паузу и контакт взглядов.       — Нэи. — Ответил он коротко, но взгляд не отвел. Продолжал смотреть на меня и выражение лица его уже трудно было понять.       — А где ты кофе взял? — Я не выдержала его взгляда, отвернулась, потянулась за кружкой, стоявшей у его ноги с другой от меня стороны. Он подал ее мне, ответил:       — У свободных. Их торгаши хорошо запасаться едой на Большой земле.        — Ммм… — Пробурчала я в ответ, пробуя его кофе — ядерные отходы. Крепкий, как сатана, без сахара и уже почти совсем остывший.       Пришлось вернуть ему кружку и снова неловко прилипнуть к его плечу.       — Нье вкусно? — Спросил он после паузы. В голосе не слышалось ни усмешки, ни любопытства. Скорее констатация факта.       — Йа. — Я подтвердила его мысль.       Он ничего больше не сказал. Вздохнув, почесал лохматую голову, потянулся, потом ещё какое-то время мы сидели молча, глядя, как дождь постепенно слабеет, слушали Зону. В углу двора гудел и разбрасывал в стороны воду большой трамплин, сразу за забором от дождя взбесилась электра — трещала и шипела, озаряя окружающие кусты мерцающим бледным светом, в стороне заброшенной фабрики начали орать гнили. Их любимая погода, радовались, видимо, ей, сволочи.       Услышав их, Бункер ворчливо выругался себе под нос, мешая русский и шведский — сколько он не истреблял этих уродов, они все равно плодились, как тараканы.       — Ты замёрз. Пошли в дом. — Предложила я через время, ощутив, как у него по спине прошла дрожь. Мне тоже уже было откровенно зябко, но не хотелось вставать и отрываться от странного, почти медитативного залипания вместе с ним. Слушая дождь, слушая Зону с ее странными звуками, каждый думал о своем, чувствуя другого рядом, и от этого было почти хорошо.       — Пойдем. — Неожиданно быстро согласился Бункер. Отпустил меня, текуче поднялся на ноги, и пошел к двери, я — за ним. В доме правда было теплее.       Излом Дым Дымыч, наблюдавший из сарая за чужаками, занявшими дом его старого человека, осторожно выбрался через низенькую дверь на улицу и прошлепал по лужам босыми ногами к крыльцу — чужаки оставили там кружки с чем-то съедобным.       Дойдя к месту, он взял одну, из которой пил этот агрессивный, который вечно с оружием и вкусно пахнет, попробовал ее содержимое.       — Тьпфу! Гадость. — Оно в отличие от запаха человека мутанту явно не понравилось.       Потом взял вторую, которую принесла помощница. Доктор ее так называл, и она правда помогала. Лечила его несколько раз, но пахла вообще не интересно.       Понюхав, что было во второй кружке, излом осторожно сунулся в нее пальцем огромной лапищи, облизал его. Сморщив недовольную морду, снова плюнул, поставил кружку на место и побрел обратно в свой сарай, думая, что люди всё-таки странные существа, если тратят столько времени на то, чтобы сидеть один рядом с другим и есть такую гадость.