Ситуёвины

      Он очень долго вычухивался после ранения на Скадовске. Сразу там, на соседней с сухогрузом посудине, я оказала ему первую помощь, потом с грехом пополам на артефактах мы доковыляли до научного лагеря за Юпитером, а оттуда еще спустя неделю отдыха и лечения у их медиков, совершенно без денег и без половины своего добра — продали все, что было не жизненно важно — приползли на болота к Доктору. Он тогда осмотрел шведа, взял у него пару анализов, дал лекарств и отправил нас домой, потому что у него и так была полная коробочка: нейтралы и долговцы, пострадавшие от набега мутантов, заняли все свободное место и возможности для лечения.       Когда мы наконец добрались домой, Бункер отпер меня обратно к Доктору, помогать, а сам остался отлеживаться и лечиться. Видя, что он еле ноги тягает, я не хотела его оставлять одного, но он буквально вытолкал меня из убежища и заставил идти к старику на болота. Деваться было некуда, я пошла.       Док был рад — работы правда оказалось дофига, так что я застряла там почти на месяц со всеми делами. Когда освободилась — подходил к концу декабрь, близился новый год и я кинулась лихорадочно добывать варган, который уже давно задумала подарить шведу. Нашла. Достала.       В последние дни месяца Бункер двинулся к долгарям на базу, я с ним, да там и застряли в новогоднюю ночь.       Я и не думала даже, что он настолько ненавидит новый год… Огребла тогда от него знатно за то, что притворилась пьяной, но ради момента, когда отдала ему подарок — оно того стоило. Наверное, никогда не забуду его выражение лица и почти мальчишеское, недоверчиво-радостное удивление в огромных глазищах. Не поверил, растерялся и онемел… а потом долго не мог расстаться с этой шаманской примочкой.       Когда вернулись домой — он играл по вечерам так долго, что впадал казалось в какой-то транс, а после этого очень крепко засыпал. Все это было для меня непонятным и странным, но Бункер только умиротворенно вздыхал и говорил, что ему хорошо и он рад, что снова прикоснулся к чему-то, что связывает его с родиной.       Так прошло ещё несколько дней. Одним вечером на улице началась буря: гудел ветер и стрекотали снего-дождевые капли в воздуховодах вентиляции, тянуло холодом — не-то ливень, не-то метель поднялась в Зоне… Поганая погода. Мы с Бункером затопили буржуйку в убежище и грелись, сидя на моих ящиках. Он пытался научить меня играть на тальхарпе, чтобы вдвоем можно было потом что-то сочинять, у меня нифига не получалось.       Я вообще была изрядно удивлена тем, что он дал мне в руки свою прелесть, которую раньше не позволял даже потрогать, не то, что играть на ней, и расстроена от того, что с такой простой на вид штуковиной не могу справиться (походу, по части музыки у меня рученьки были из жопоньки), Бункер тоже расстраивался по этому поводу — видимо, очень ему хотелось сыграть что-то вместе.       На варгане играть я больше не пыталась, ибо не понимала, каким образом нужно дышать, чтобы получались все эти магические звуки — то, что у меня вышло с первой и последней попытки, больше походило на дребезжание ржавой бочки, скачущей по ступенькам.       — Давай завтра ещё пробовать. Ты быть устала, того и не полутьйаться. — Забрав у меня тальхарпу, Бункер отнес ее на место и обратно плюхнулся рядом со мной на ящики.       — Как хочешь. Можем попробовать, но я сомневаюсь, что у меня завтра получится лучше. Хотя… на Рождество каких только чудес не случается.       Он удивлённо моргнул, переспросил:       — Рождество? Притьем дэто? Оно уже пройти…       — Не-ет. — Я замотала головой, показывая, что не согласна. — Оно только завтра, православное рождество. У вас празднуют раньше, а у нас теперь.       — Гмм … — Он хмыкнул, озадаченно огладил бороду. Помолчал немного и спросил, глядя на меня со знакомым недобрым прищуром. — И у вас его праздновать, как и новый год?       — Неее. Не везде и не все. Здесь его вообще не празднуют, а у нас дома праздновали хорошо: это был семейный праздник. С этими словами я уселась по-турецки на ящиках, повернулась лицом к Бункеру, и сама не знаю зачем, стала рассказывать о традициях, какие были на Рождество в деревне, где я жила в детстве.       О том, как готовили двенадцать постных блюд на стол, как бабушка варила кутю с маком и вареньем, медом, и узвар, а мы малые тырили из него вареные сухофрукты, как вечером потом собирались с первой звездой и ходили щедровали, как ходили на всенощное в церквушку, и мама пела там с другими женщинами. Бункер слушал внимательно, иногда то хмурился, то усмехался. Я догадывалась, что он половины не понимает из рассказанного, но никаких объяснений он не просил. Так и продолжал смотреть на меня, и чем дальше, тем больше его взгляд становился рассеянным, погруженным в себя. Казалось, он проваливается не-то в свои мысли, не то в картины, что видел в голове, пока я говорила.       А мне как назло еще вспомнилась одна из слышанных в детстве молитв, и я запела, как могла:

Написовашеся иногда со старцем Иосифом, Яко от семене Давидова, в Вифлееме Мариам…

      Услышав это, Бункер вынырнул из своих мыслей, глянул на меня очень серьезно, чуть наклонив голову на бок, вслушиваясь, деловито кивнул — я поняла это как разрешение продолжать.

Чревоносящи безсеменное Рождение. Наста́ же время Рождества, и место ни еди́ноже бе обита́лищу…

      Голос у меня был слабый и невыразительный, я просто старалась попадать в тот мотив, который запомнила, а еще мне было дико неловко под взглядом шведа — он смотрел на меня слишком со знанием дела. Чтобы не показать себя совсем уж ни на что не годной, я упрямо решила допеть до конца.

Но, якоже красная палата, вертеп Царице показашеся… Христос раждается прежде падший воскресити образ…

      Дальше, кажется, было продолжение, но я его не вспомнила уже, поэтому замолчала. Закрыла глаза, боясь смотреть на Бункера, ждала ехидной усмешки или замечания относительно того, как пою — почему-то даже стыдно стало, но он сказал совсем не то.       Забравшись с ногами на мою койку, прислонился спиной к стене, вытянул ноги и свесил голову, стал разглядывать свои ладони, будто ища на них что-то, потом вдруг растерянно глянул на меня и пробормотал:       — Христос… никогда я не понимать дэтот религия. Как люди придумать себе такого бога?       — В смысле? — Я аж икнула — слишком неожиданным оказался вопрос. Я ждала чего угодно, но не этого. Не сразу поняла, что он имел в виду, а когда дошло — подсела ближе, прижалась сбоку. Кажется, разбор моих певческих умений отменяется и его потянуло на философствование. Вроде бы бесполезное занятие, но мне было интересно узнавать, как он понимает мир.       — Ну… странно дэто. Он есть милосердный, он всех любить и может простить даже убийцу, если тот раскаяться. Он тьеловетьйнее, тьем люди и за дэто быть убитым… и даже на дэто он пойти добровольно ради людей… Нье понимаю.       — Нууу…таким образом создатель всего по идее хотел показать людям пример. Образец человечности, как ты говоришь. — Я попыталась что-то объяснить ему из того, как сама все понимала, но Бункер мотнул головой.       — Нэи… как люди так придумать? Снатьяла создали милосердного бога, а потом показали, как убили его за дэто… просто потому, что сами такими не были и на его фоне казаться варварами. И дэто написали и подтвердили, что варвары и есть… Нье понимать. — Он затряс головой и сжал переносицу пальцами, помассировал. — Дэто не пример того, каким надо быть. Дэто есть пример, как делать нье надо… Если ты быть не такой как есть всье, если ты есть милосердный — тьебя в итоге распнут…       С тяжелым вздохом он поерзал на месте, повернулся ко мне лицом и глянул как-то совсем разбито.       — Врать дэто всье есть. Люди есть животный, а налитьйие ума не каждый делать лутьйше… Наоборот только…злее. Изощрённый… подлый.       Глаза у него стекленели, язык заплетался — мы вчера поздно легли, а сегодня рано встали, остались довольны, но ничерта не выспались, и теперь его клонило в сон.       Понимая, откуда ноги растут у такого видения им всего, я изрядно подвисла, не зная, что и ответить. Понимала, что он смертельно разочарован в людях, но ни разубедить, ни помочь в этом ему ничем не могла. Да и нужно ли было?       — И мы с тобой тоже животные? — Спросила, лишь бы не молчать, ибо пауза уже странно затягивалась.       — Тоже. Мы тре дагар застрелить бандитов, который лезть в убежище. Ты два и я.       — Мы защищали свой дом. — Я не-то попыталась оправдаться, не-то возразила.       — Йа…как и все животный. Защищать свой территорий. Иногда я думать, что лутьйше быть ближе к ним, тьйем к людям.       — Не согласна. — Отлипнув от шведа, я собралась было высказать ему свое длинное-пространное мнение о том, что разум все же делает человека лучше, чем животных, но он обломал мои задумки на корню.       — Я знать…ты есть утьйеный. Ты думать инатьйе и видеть людей инатьйе. Дэто можно спорить долго. Не хотьйу. Лень. Устал.       Я аж рот раззявила от неожиданного окончания только начавшейся дискуссии. Ну как так можно? Бункер ничего больше не стал объяснять, откинул голову на стену, усмехнулся, широко зевнул и потянулся, хрустнув плечами и шеей, помолчал.       — А ты если еще петь — бояться не надо. Тогда будет легтьйе полутьйятся.       Сказал опять совершенно неожиданно, положил мне руку на плечо и мягко сжал. Я почувствовала, как у меня краснеют уши — да что ж такое…       — А что у вас пели дома? Ты говорил, что твой отец был финн? На каком вы языке дома говорили? — Чтобы отвлечь его от меня самой и больше не возвращаться к моим вокальным «способностям» я решила отвлечь его тем, что приходило в голову. Ерунда вроде, но Бункер воспринял серьезно.       Опустил голову, потупился, будто разглядывая что-то через свои колени, улыбнулся в усы — усмешка вышла горькой.       — Нас плохо понимать и свенскен и финландар. Мы жить на грансен, и там все быть отьень смешанно.       — Ооо… знакомо. У нас тоже народ из деревень, что ближе к Украине, когда приезжал к нам — наши их с трудом понимали. — Я вспомнила похожие моменты из детства, вставила свои пять копеек в его фразу — Бункер в ответ кивнул и проворчал:        — Дэто быть отьень неудобно. Мей долго переутьйивали потом, но так нитьего и не вышло.       Вздохнул, почесал макушку, покачал головой, будто подумал о чем-то, чему до сих пор поражается.       — А ты помнишь финский? Можешь что-то сказать на нем? — Сама уже не знаю, зачем спросила это, наверное, просто из любопытства.       Бункер хмыкнул.       — Я скоро и свенск забыть тут. Не то, что финск.       — Блин… — В этот раз уже я тронула его за плечо и сжала. Потом не удержалась, и взяла его за руку — от жары в натопленном убежище все вены у него на кисти и предплечье набухли и проступили под горячей кожей, мои пальцы уже сами потянулись прикоснуться — он не отреагировал. Привык уже к этой моей странности.       Посидел какое-то время молча, все так же разглядывая свои колени, потом вдруг коротко вздохнул и запел:

Pakkasyö on ja leiskuen pohja loimuja viskoo Kansa kartanon hiljaisen yösydän untaan kiskoo Ääneti kuu käy kulkuaan, puissa lunta on valkeanaan Kattojen päällä on lunta, tonttu ei vaan saa unta

      Я обалдело хлопнула ртом, поняла, что он поет не на шведском — речь была совершенно другая, раскатистая и мелодичная одновременно. Чуть отодвинулась, вгляделась в его лицо — он пел, прикрыв глаза, будто подсматривал строчки песни на закрытых веках, и как всегда толком не открывал рот (или то из-за усов не было видно?). Между бровями и на переносице собрались напряжённые морщины.

Ladosta tulee, hankeen jää, harmaana uksen suuhun Vanhaan tapaansa tirkistää kohti taivasta, kuuhun Katsoo metsää, min hongat on tuulensuojana kartanon Miettivi suuntaan sataan, ainaista ongelmataan

      При всем заметном усилии голос его звучал многим мягче и глубже, свободнее, что ли, чем раньше. Его, видимо, больше напрягало припоминание текста песни, чем само пение.

Partaa sivellen aprikoi, puistaa päätä ja hasta: Ei, tätä ymmärtää en voi. Ei, tää pulma on vasta.» Heittää tapaansa järkevään taas jo pois nämä vaivat pään Lähtee toimeen ja työhön, lähtee puuhiinsa yöhön

      Не закончив, он запнулся, переставил строчки местами, быстро облизнул пересохшие губы, запел дальше.

Aitat ja puodit tarkastain lukkoja koittaa nytkyin Lehmät ne lehdoista näkee vain unta kahleissa kytkyin …

      Не допел до конца. Сбился, несколько раз пытался продолжить, но, видимо, так и не вспомнил слов, разочарованно вздохнул и тряхнул головой.       — Ну…тьего-то такое. — К моему удивлению тоже с заметным смущением бормотнул и повел плечами.        Я обалдело хлопала глазами и смотрела на него, как на попавшего в Зону Феанора. Чего это было? Почему даже его голосом это звучало как язык светлых альвов? Да и голос у него был совершенно другой… Неожиданно убаюкивающий и мягкий, как атмосфера в крохотном доме на севере, где тепло и уютно в лохматом одеяле, а в окно под крышей видны отблески северного сияния…       — Нье смотри так на мей. — Отводя взгляд, Бункер несильно толкнул меня ладонью в грудь. — Дырка будет. Одна только недавно зажить, а ты новый сделает.       В голосе его слышалась усмешка, но он, если и улыбался, то самыми краешками рта, под глазами и по щекам у него пошли красные пятна.       Мне самой стало неловко от того, что вогнала его в такое же смятение, какое сама испытала недавно, потому попыталась сменить тему и отвлечь его.       — А того, скажи… финский сложнее шведского?       — Йа… сложнее. — Он кивнул. Завозился и лег на край койки, расслабленно вытянулся. — Там есть правила дэтот…грамматик. Сложнее.       — Блин. Но красиво же как… А о чем песня?       — Дэто… тонтту… Дэто есть… — Он помялся, подбирая слово, зажмурился, снова потер пальцами переносицу и закрытые глаза. — Я нье знать, как у вас дэто называться. Дух, который дом охранять.       — Домовой? — Мне забавно стало наблюдать за ним, как он подбирал слова и вспоминал что-то своё, далёкое, видимо, из детства теплое, от чего лицо его неуловимо изменялось. Будто оживало и смягчалось немного.       — Наверное. Я нье знать.       Я коротко рассказала ему о том, кто такие домовые в русской мифологии, и он закивал.       — Йа. Полутьяется, что домовой. — С этими словами он сожалеюще вздохнул и потер ладонями все лицо. — Детский сказка.       — Не знаю, мне кажется место, где люди говорят на таком языке, само по себе должно быть похоже на сказку. — Все ещё под впечатлением от песни я легла рядом с ним, обняла за руку. — Очень необычно и красиво.       — Йа…там быть правда сказки. Зимой, осенью…отьень красиво. Там лес вокруг и река, а за ней быть уже Финланд.       Он снова вздохнул и замолчал. Я прижалась к нему крепче, а после недолгого молчания приподнялась на локте и потянулась поцеловать не-то в попытке отвлечь от мыслей, не-то просто ради удовольствия.       Он не дался. Прикрыл мне рот ладонью и покачал головой.       — Нье надо.       Я легла обратно. Он развернулся на бок, лицом ко мне и прикрыл глаза, устроился удобнее, сунув руку под голову.       Через несколько минут молчания и наблюдения за ним засыпающим меня осенило очередной грандиозно глупой мыслью.       — Слушай, Пэр… а может, давай бросим тут все к чертовой матери и поедем туда, к тебе? Поселимся где-то в лесу и будем жить так же, как и тут: охотиться, ухаживать за домом…       Я снова приподнялась, заглядывая ему в лицо, ожидая какой-то реакции, но он только зажмурился и скривился как от боли.       — Ты же нье глупый баба, Сульема… даже со всье наш деньги нам не хватит их, чтобы сделать себе новый документы, уехать туда, купить или построить дом…хоть какой-то. Там бомбарей в лесу не бывать. — Не открывая глаз, он проговорил это очень терпеливо, будто ребенку объяснял. — И чтобы охотиться — надо платить налог, инатье тебя снатьяла штрафовать, а потом садить в тюрьму.       — Почему?       — Закон дэто есть такой.       — Тю…а кто в лесу там увидит, что мы делаем?       — Егери. Та и много тьего уже там поменяться. Может, везде в лесу камеры или дроны летать… И ещё….я пока не понять до конца, как дэто работать, но мы физитьески там долго не прожить.       — В смысле? — От последней фразы у меня все мысли об условностях жизни в Швеции из головы вылетели.       — Я говорить дэто с Доктор, он сказал, что поискать кое-какой инфы и сказать мей. Тогда может мой догадка подтвердится.       — Та о чем ты, Бункер? Объясни? Почему мы там физически жить не сможем?        Что он решил подтвердить? Как Зона влияет на человека? Да и так же понятно, что плохо. Но, почему мы там не проживем? Наоборот, в чистой природе с нормальной едой должны восстановиться по идее…       — Я рассказать. Попозже. Если Док подтвердить мои догадки. А сейтьйас давай лутьйше подремаем. Тьего-то я устал.       С этими словами он развернулся спиной ко мне, натянул на себя одеяло и замолчал.       Какое-то время я ещё лежала в недопонимании, уставившись в его спину, думала, прикидывала в уме, о чем он мог догадаться. Потом решила, что бесполезно ломать себе голову, осторожно перебралась через него и уселась за стол. Достала блокнот с карандашом, тёрку и, сидя как раз напротив своей койки, где он задремал, стала набрасывать очередной рисунок с натуры.       Это было все же лучше, чем гадать о догадках, в которых он сам сомневается. Если правда что-то важное и подтвердится — он скажет. А если не подтвердится…все равно, думаю, скажет. Хотя бы ради того, чтобы поделиться мыслью. Тогда все и узнаю. Перевод полной песни: Ночь морозна и блестит северное сияние, Жители тихий домов спят полуночным сном, Ни звука, луна путешествует и деревья белы от снега. И на крышах тоже снег, и только Домовой не может спать. Он выходит из сарая и стоит на сугробе перед дверью, По старой привычке он вглядывается в небо, смотрит на луну. Он смотрит в лес, чьи деревья защищают дом от ветров, И думает, как решить свои вечные проблемы. Почесывая бороду, он удивляется, качает головой и говорит вслух: «Нет, я не могу понять. Это настоящая проблема». Как рассудительный человечек, он прогоняет прочь свои мысли, И приступает к демам и работе, к своей ночной рутине. Он заглядывает к овцам в яслях, видит, что они уже спят, Куры уже на жердочках, петух во главе всех, В будке просыпается сторож и виляет хвостом, Домовой в тени, наверняка, знаком ему. Человечек исчезает в доме, в доме спят хозяева. Можно сказать, что они уважают Домового. Он на цыпочках подкрадывается взглянуть на милашек-детей, Кто-то бы не обратил внимания, но для него они — великое чудо. Все спит, и лес притих во льду, Ручеек журчик в одиночестве, проносясь сквозь деревья, В полусне Домовому слышится песня ручейка, Он размышляет, куда дорога приведет ручей. И где он берет начало. Ночь морозна и блестит северное сияние, Жители тихий домов спят полуночным сном, Ни звука, луна путешествует и деревья белы от снега. И на крышах тоже снег, и только Домовой не может спать.