Ситуёвины

      А нефиг было спать голым. Ну, не совсем голым, в штанах, но все равно нефиг — мне и этого хватило.       Проснувшись очередным холодным утром, — зима хоть и кончилась, но тепло еще не настало, — я увидела, что Бункер дрыхнет на своих ящиках без рубашки и не укрытый. Изрядно обалдела от такого, ибо в убежище было холодно, встала с намерением укрыть эту ходячую катастрофу, подобрала с пола его одеяло, чертыхнулась — тоже холодное, взяла свое, подошла…и залипла. Просто залипла, разглядывая его спящего, задумалась.       Ну, и чего в нем такого? Худой, изодранный, заросший… Черт чернобыльский, а не сталкер. Он же раздражал меня сволочь до бешенства, а сейчас вот стою и чуть ли не любуюсь. Что меня в нем привлекло, что теперь даже вся его несуразная, нескладушная внешность не кажется отталкивающей, а, мать его так, наоборот притягивает взгляд?       Понять этого мне не удалось, остановиться вовремя — тоже. Он спал на спине, наклонив голову к плечу, от чего на шее, над ключицей заметно обозначились мышцы и сухожилия. Снорк меня пнул — потянулась и дотронулась, погладила пальцами.       — Ч-черт, Бункер! — Ощутил и подскочил, проснувшись, на автопилоте выхватил нож из-за ящика и чуть не полоснул меня им наотмашь — еле успела отскочить.       — Й-йвлар! — Поняв, что это я, уронил руку с ножом, треснул другим кулаком по ящикам. — Нье делать так! Aldrig!       — Шо?       — Нье делай…никогда. — Повторил, шумно выдохнул и расслабленно повалился обратно на постель. — Плохо контьйится…       Проворчал еще что-то, снова глубоко вздохнул, приходя в себя после внезапного пробуждения.        — Догадываюсь… — Я плюхнулась рядом с ним на ящики, тоже вздохнула, выругалась — он не обратил внимания. Твою ж мать, ну не дура ли? Знаю же, что псих, на кой трогать?       Но блин, что делать, если хочется? Даже сейчас: взять руку, так и не выпустившую ножа, разжать пальцы, погладить, потрогать….       А кто мне мешает? Он не спит уже, потому так реагировать больше не будет. Надеюсь.       Аккуратно беру его за запястье, пытаюсь забрать нож — поднимает голову, смотрит, щурясь.       — Тьего тебе?       — Нитьего. Просто. Дай руку. — С усилием пытаюсь разжать его пальцы — после короткого сопротивления поддается. Забираю нож — царапает меня диким взглядом, напрягается весь, подбирается, приподнимаясь на локте. Так, чтобы он видел, отбрасываю нож подальше от ящиков, где мы находимся, чтобы ни мне ни ему быстро дотянуться получилось. Хмурится, сопит, смотрит на меня испытующе.       — Varför? — Что-то спрашивает, но я не понимаю.       — Чего?       — Затьем?       — Чтобы не пораниться. — Не получается сдержать кривой усмешки, когда прижимаю рукой его руку к постели и с нажимом глажу по тыльной стороне кисти.       Смотрит. Сердито, выжидающе, мол, чего тебе надо от меня? А мне ничего особо и не надо, только дотронуться.       Глажу выше: предплечье, ямку у локтя — кожа прохладная и мягкая, светлая-светлая, снова вниз — узкое запястье, ладонь.       — Тьебе делать нетьего? — Спрашивает, но жестко сделать это не получается — в голосе больше нетерпения, чем злости.       — У тебя есть другие предложения? — Спрашиваю на свой страх и риск — может же гад сказать, что предлагает мне свалить на свои ящики и не отсвечивать.       Но он ничего не отвечает, перехватывает мою руку и тянет меня ближе к себе — придвигаюсь. Наклоняюсь ниже, к лицу — не дается. Отводит голову в сторону, смотрит в глаза, а у самого зрачки разливаются чуть не во всю радужку.       — Нье дразни мей. — Шепчет хрипло, но поцеловать зараза так и не дается.       — А я не дразню. Просто не люблю есть торт, начиная с вишенки.       — А? — Предсказуемо не понимает фразу, округляет глаза, чуть открывает рот — прижимаю пальцы к его губам, глажу, чуть сминая в сторону, он еще больше таращится, отворачивается — другой рукой забираюсь ему под волосы на виске. Жмурится с коротким охом.       Чего? Запрещенный прием? Ну нефиг было спать голым.        Мысленно усмехаюсь про себя, продолжаю свое действие. Затылок, висок, шея, плечо…легко массирую пальцами — он наклоняет голову на бок как кот, подставляя ухо. Пробую обвести его пальцами по краю и немного помять мочку — Бункера мелко перетряхивает.       — Затьем ты дэто делать? — Чуть отстраняется от меня и смотрит снизу вверх. Убираю руку от его уха.       — Не нравится?       — Нравиться. Затьем?       Смотрю на него и не знаю, как ответить. Зачем? Потому что и мне нравится. Причем, уже не только ради того, чтобы понаблюдать, как его разбирает от удовольствия, а чтобы дать ему его прочувствовать. Почему бы и нет, если ему приятно? Холера, а не человек, сколько в нем всего намешано… Гадючья хитрость и почти мальчишеская непосредственность, усталость от жизни и тут же любопытство перед новым, а рядом с росомашьей агрессией в дебри колючей проволоки из странностей и заскоков забита живая чувственность. Мать моя Зона, каким же он был до прихода сюда?        — Ты хотеть мей? — Спрашивает и выдергивает меня из короткой задумчивости, но я не успеваю ответить — он продолжает.       — Если хотеть — так и скажи, я не отказаться. Против инстинкта не пойти. — Рокочет и мрачно, криво ухмыляется.       — Бункер… — С силой сжимаю его плечо, хотя больше хочется отвесить подзатыльника. Ну, какого хрена же? — Черт возьми, да, я хотеть тебя, но я хотеть не только секса. Мне нравится к тебе прикасаться, нравится доставлять тебе удовольствие, нравится…       — Молтьйи. — Резко фыркнув, он затыкает меня, закрыв ладонью рот. — Я понимать. Лишь быть правда.       Садится ровно, берет меня за подбородок, заставляя приподнять лицо и долго смотрит в глаза — странно так, привычно сощурив один глаз и будто присматриваясь, что же за хрень такая перед ним. Я готовлюсь, что оттолкнет, даст по морде или скажет, что не верит мне, но вместо этого он целует меня. Жестко, настойчиво, прикусив мне нижнюю губу, от чего весь поцелуй окрашивается привкусом крови.       Охнув, обвиваю его шею рукам, ближе придвигаюсь к нему, пытаясь замедлить его действия — он недовольно ворчит.       Тогда снова начинаю гладить его по голове, сминать и перебирать волосы, массировать виски и затылок и от этого спустя пару минут он все же немного расслабляется.       На миг отрывается с жадным вздохом, смотрит на меня плывущим взглядом и снова целует — в этот раз уже многим спокойнее. Я оглаживаю ладонями его лицо, впалые щеки, бороду, спускаюсь на шею и мягко исследую ее пальцами — от подбородка вниз, вдоль хрупкого горла, между ключиц и в сторону, на плечо, к ямке над ключицей.       Он фыркает в ответ на мое действие, отрывается.       — Ты хотеть мей… — Бормочет с непонятной интонацией, выжидающе смотрит и пакостно щурится.       — Хочу, Бункер.       — Тогда делай.       Но никто сразу не кидается раздеваться. Еще некоторое время мы целуемся как в последний раз, Бункер прижимает меня к себе, сминает плечи, бока, задницу где достанет, урчит, как довольная химера, потом, насытившись немного, отстраняется и спокойно стаскивает с меня одежду. Осматривает меня как какой-то артефакт и раздевается сам.       В этот раз все происходит странно.       Он усаживает меня сверху, хотя оба еще помним, что в прошлый раз из этого вышло, не дается больше себя целовать и снова неотрывно смотрит на меня. Я не пытаюсь скакать на нем, только ритмично раскачиваюсь, руки свободны — глажу его живот, бока, плечи, задеваю пальцами соски — он принимает все непривычно равнодушно. Лицо его почти не подвижно, он смотрит на меня холодными глазами, хмурится и только дышит чуть глубже, чем в покое. Хотя от такого взгляда мне и становится не по себе — все равно не останавливаюсь. Пытаюсь шевелиться активнее, нахожу его руки, сжимаю в своих холодные пальцы, продолжаю… Результат тот же, только щурится теперь еще пакостнее, чем сначала.       Странно…чего это он? Решил притвориться отмороженным монолитовцем и отбить у меня интерес к нему приставать? Ну уж нет, дудки. Надо было с первого раза влазить в этот образ, а так…когда я уже видела, как он все воспринимает… Теперь не получится. Не отводя взгляда от его лица, продолжаю начатое и как он не сдерживается — возбуждение все равно нарастает. Взгляд его подергивается поволокой, на впалых щеках проступает бледный румянец, дыхание сбивается — оттаивает. Облизывается — губы пересыхают, я наклоняюсь к его лицу, целую, вылизываю горячий рот.        — Kom till mig. — Вывернувшись из поцелуя, он неожиданно притягивает меня к себе, заставляя лечь на него сверху, сгибает ноги и перехватывает инициативу — успеваю только охнуть, а следом он резкими, сильными толчками начинает вколачиваться в меня так, что я с кошачьим мявом утыкаюсь ему в плечо над ключицей. Твою ж мать, не думала даже, что в такой рскоряченной позе может быть так ярко. Он отстраняет меня, чуть приподнимает, чтобы я не лежала плашмя.       — Смотри… — Выдыхает сквозь сжатые зубы, с силой сжимает пальцы у меня на руках.       Приходится чуть приподняться с него, удерживаясь на локтях, но оно того стоит. Глазищи его близко-близко — огромные, темные до жути и странные — вязкая муть удовольствия в них густо замешана не-то с негодованием, не-то со страхом, не-то с какой-то глубокой, несознаваемой болью. Смотрю в них, проваливаюсь в них и от этого до костей пробирает ознобом. Что в тебе живет, швед?       Собственное физическое удовольствие отходит на секунды на задний план, я снова прижимаюсь всем телом к Бункеру — тяжело долго смотреть в его глаза, обнимаю крепко, как могу, уткнувшись лицом в шею, вылизываю кожу над ключицей. Он ворчит, сопротивляется, отпихивает меня от себя.       — Нэй, смотри… — Удерживает за плечи, не давая лечь снова полностью — поддаюсь, чуть приседаю на четвереньках, сильнее насаживаясь на него.       — Й-йавлар… — Уже я сквозь стон ругаюсь его словом, потому что ощущения становятся до предела сильными.       — М-мкхх. — Он чуть кивает. — Смотри-смотри…       Не дает мне отвернуться или закрыть глаза, а когда я опираюсь и на руки — снова подхватывает меня под задницу. Немного замедляется и какое-то время двигается плавно и мягко, заполняя меня до конца так, что я сама уже невольно начинаю ерзать и вертеться, чтобы ускориться. Слишком тягуче, слишком изматывающе.       Через несколько минут такого действия я уже откровенно не сдерживаю стонов, а он все так же молчит и смотрит на меня, как я реагирую на его движения. Дышит тяжело и часто, взгляд пьяный, лицо теряет отрешенное выражение, но до финиша ему еще явно далеко.       Трудно держаться на полусогнутых руках, но иначе не получится — ему не удобно, а я сама его не доведу, переношу вес на одну, а другой даю отдохнуть и глажу его по волосам, щеке — тянется за прикосновением, подставляет шею и все так же смотрит. Святые ликвидаторы… Уже еле фокусирует взгляд, не соображает и все равно смотрит… Защитная реакция это у него, что ли? Чтобы я не могла отвернуться и как-то навредить ему?       Закончить мысль он не дает, возвращается к прежнему ритму — сильнее и резче.       О-ооох…       — Пэр… — Почти падаю на него, обхватываю его лицо ладонями, не разрывая взгляда — тут же его горячая ладонь упирается мне в грудину, он отталкивает.       — Нэй. — Выдох сквозь сжатые зубы.       Ничего вразумительнее очередного стона мне выжать из себя не получается, но он понимает. Еще ускоряется и в несколько размашистых, сильных рывков доводит меня до невозврата.       Еще не финиш, но в шаге, насаживаюсь на него сильнее, стараясь не жмуриться, чувствую его в себе, задыхаюсь, смотрю — он тоже, всхлипывает — еще-еще — поддерживая меня под зад, трахает, как в тот раз, будто в наказание за что-то.       Удовольствие поднимается медленной, сладкой судорогой, сводит все внутри, стягивает горячей ломотой до дрожи, так, что сгибаюсь как могу, уже сидя и опираясь на выпрямленные руки, дергаюсь, пытаясь еще двигаться вместе с ним, а он смотрит. Все так же жадно, жутко, как меня скручивает нарастающим оргазмом, еще чуть приподнимает меня и до упора втрахивается в меня.        — А-айх! —Горячее расплескивается по всему телу, прокатывается спине, переливается через плечи на грудь, живот, снова вниз тяжелым теплом стекает обратно между ног, ритмично дергается. Со стоном цепляюсь за плечи Бункера, сжимаю, царапаю, еле держась на дрожащих руках, смотрю на него…       Агонизирующая грубость его завершающих движений становится ощутимой, болезненной и возвращает меня в реальность, я снова фокусируюсь на его глазах — его взгляд выворачивает мне нервы, но возможность видеть в нем отражение его эмоций все исцеляет       — Пэр… — Зову его — не реагирует. Глаза стекленеют, с новым движением он вытягивается, судорожным рывком вжимается в меня и, резко всхлипнув, с низким стоном выдыхает, передергиваясь всем телом. Откидывает голову на свернутый спальник, инстинктивно, двигается по инерции, жадно дышит и больше не смотрит на меня — взгляд уплывает куда-то в пространство. Снова вздрагивает — он не совсем здесь в таком состоянии, беспомощен, уязвим — того, возможно, и боится.       Хол-лера. До сладкой боли мне эта его реакция.       Не сползая, не отлипая от него, ложусь сверху и крепко обнимаю, прижимаюсь, чтобы чувствовать до кишок, до последней клетки всем своим телом чувствовать всего его: движение живота и груди в ритм дыхание, заходящееся биение сердца, отголоски удовольствия вместе с ним. Он не противится. С коротким стоном сам обнимает меня за поясницу, снова коротко вздрагивает.       — Du kunde lätt ha dödat mig nu, och då skulle du ha fått skydd och alla mina swag...*1 — Едва ворочая языком, произносит что-то на шведском, трогает свободной рукой запасное оружие, что висит на ящиках со стороны стены — меня колет страхом от этого его действия.       Но он поднимает обратно руку, показывая, что в ней ничего нет, и кладет мне ее на задницу.       — Men det gjorde hon inte…*2 — Снова урчит что-то непонятное.       — Блин, я же не понимаю ничего, Бункер. Что ты говоришь? — Приподнимаюсь на локтях, заглядывая ему в лицо — он молча запрокидывает голову, смотрит в потолок странным взглядом. Мокрый весь, глаза блестят, нижняя губа снова треснула и кровит, он коротко облизывает ее и еле заметно улыбается.       — Нитьего… Дэто есть наверно важно только для мей… — Рокочет тихо и как-то растерянно, что ли, после чего надолго замолкает. Все так же лежит, отрешенно глядя в потолок, вроде бы успокаивается после оргазма, только сердце все равно колотится как бешеное.       Что это было? Что он сказал? Специально на шведском, чтобы я не поняла ничего или это он в порыве эмоций? Как его понимать?       Позже, когда окончательно приходим в себя — укрываемся, он сворачивается у меня под боком в комок.       — О-ох… Совсьем я отвык… — Ворчит и заворачивается плотнее в одеяло — начинает доходить ощущение холода в убежище и тяжелая, приятная усталость после пережитых ощущений.       Я сама заворачиваюсь в свое — вставать и одеваться влом до невозможности, и если бы он не был против — я бы подобралась к нему и еще полежала под одним одеялом, чтобы соприкасаться телами. Но его, похоже, правда этот неожиданный секс изрядно утомил — он вяло кулемаестя на месте, умащивается удобнее и уже совсем сонно сопит.       — Не надо было? — Эх, дурья моя голова….сначала делаю, потом спрашиваю.       — Нэ-эи. Мне быть хорошо. Такь. — Говорит невнятно, и наконец-то укладывается в одну из своих любимых поз — полубоком-полу-на-животе с рукой, засунутой под грудь.       — Что? — Мне мерещится, или он поблагодарил меня?       — Такь, Сулема… Дэто напоминать, что я … есть тьеловек…. Och... Det kan jag... förtroende. *3 — Последние слова он бормочет опять на своем и проваливается в сон. Я только молча хлопаю глазами — ну что же это такое?       Что, если это самое главное, а не понимаю? Что делать? Спросить его, что это значило? Так он же не скажет ни за что. Спишет на то, что забыл или вообще пропустит мимо ушей мой вопрос. К тому же я и запомнить не успела на слух, что он говорил…       Засада.       Молча лежу, думаю, вслушиваюсь в его дыхание, жду, что сама скоро засну, но сон не идет. Мысли топчутся в голове бестолковыми овцами, крутятся на месте, выворачивающий душу взгляд Бункера то и дело возникает перед закрытыми глазами.       Не понимаю. Ничего я не понимаю. Что в твоей голове, швед? Какой ты на самом деле?