Ситуёвины

      Его принесли на болота свободовцы. Говорили, что в одиночку перестрелял стаю слепышей голов в пятнадцать, которую вел чернобылец, да только сам едва жив остался. Этот чернобылец оказался там не один, перехитрил его, навёл фантома, а сам с ещё одним сородичем кинулся из засады и вдвоем они страшно изорвали шведа. Когда фримены внесли его в дом и уложили на столе у Доктора — нельзя было вообще различить ничего. Весь в крови: живот, руки, бедра — сплошное месиво. Ошмётки одежды, кровь, со страху мне показалось, что и осколки костей. На миг я впала в ступор, но Доктор отрезвил меня одной фразой:       — Будешь тормозить — твой швед умрет.        Это подействовало как ушат ледяной воды, ясобралась и стала действовать, как надо…       Не хочется вспоминать те часы, что мы провели тогда в операционной с Доктором — слишком тяжело. Я изо всех сил старалась отгородиться от мысли, что вот это изорванное, опутанное трубками и проводами тело на операционном столе — это Бункер. Мой напарник, еле живой в наркозном сне, поддерживаемый в живых считай одними аппаратами… Гнала от себя эти мысли, как могла, старалась не думать, что в принципе может что-то пойти не так, чтобы с той же уверенностью, как и с другими, помогать Доктору ушивать раны, вынимать из них мусор, иссекать нежизнеспособные ткани.       Святые ликвидаторы… Но конец операции не стал последним испытанием. Как мы не старались с Доктором, какие он лекарства не давал шведу — от гнилых зубов чернобыльских собак началось заражение.       Трое суток Бункер болтался между жизнью и смертью в страшной лихорадке. Первые сутки мы не спали вовсе. Бункер бредил, не находя себе места, стонал что-то на шведском, метался и драл повязки. От этого разошлись швы на ноге, пришлось все заново стягивать, почти по живому — он только хрипел, закатив глаза и скалил зубы.       На второй день к вечеру стало еще хуже: он впал в забытье, не кричал, не дергался больше, лежал тихо, глядя сухими, неподвижными глазами в одну точку, дышал поверхностно и очень часто. Губы потрескались и запеклись, лицо едва можно было узнать — обтянутое серой, будто прозрачной кожей с нездоровым румянцем по щекам и под глазами. Я меняла ему на руке и бедре — им досталось больше всего, повязки, пропитанные антисептиком и заживляющей смесью, пыталась напоить, но он не глотал. Захлебнулся, закашлялся.       До утра мы с Доктором просидели с ним рядом оба. Старик наблюдал за шведом, пару раз давал какие-то уколы, я накладывала новые повязки с хитрым составом. Беда была в том, что на воздухе он быстро терял свои свойства и приходилось каждый час их менять, но это дало результат. Левая рука, пострадавшая больше всего, опухшая и начавшая было синеть, стала отходить. Отек спал, сильно натянутая, синюшная и блестящая кожа вокруг ран приобрела не такой страшный вид, Бункер немного успокоился. Бледный, разом как-то осунувшийся лежал, часто дыша, перестал бредить, только иногда тяжело стонал да дергал головой. Временами его охватывал озноб и он дрожал всем телом, пытался завернуться в простынь, которой был накрыт, а потом его снова бросало в жар и он обратно раскидывался по койке, беспокойно вздрагивая и стеная.        Так длилось почти до вечера. Уже перед заходом солнца он ненадолго заснул спокойно, правда я чуть не поседела от этого. Войдя в лазарет, увидела, что он лежит вытянувшись, и не дышит. Лицо задрано кверху, руки раскинуты.       — Бункер! — Бросилась к нему, прижалась ухом к груди, замерла, прислушиваясь — сердце билось. Дышал, но очень тихо и медленно — последствия наркоза и ускоренной артефактами регенерации тканей. Где раны не воспалились — многое уже заживало: на боку шов, на правой руке укусы и на голени.        На третий день он оклемался до состояния, когда смог глотать и Док взялся отпаивать его отварами трав и калорийной жидкой едой. Швед пил совсем мало — буквально по два-три глотка, и истаивал на глазах. Все опять же из-за ускоренной регенерации — обратная сторона лечения артефактами. Резко обозначились ребра и ключицы, запали щеки. Мне, когда меняла повязки ему на руках, страшно было браться за его истончившиеся запястья.       День прошел в маете, а ночью Пэр снова кричал. Ругал меня, что не дала уйти ему как воину и он теперь умирает в постели, как немощный, просил дать ему оружие в руки, снова звал кого-то.       Док тогда вложил ему в ладонь разряженный пистолет, швед судорожно сжал его и только после этого спустя несколько минут успокоился. Затих, перестал стонать бессвязное.       Доктор сказал мне идти спать, но я не могла. Не могла отойти от Бункера, не то, что заставить себя заснуть, пока аж не отрубилась против своей воли сидя рядом с ним.       Он очнулся. Впервые за сутки с лишним более-менее отчётливо осознал себя и понял, что у него все дико болит: руки, ноги, бок, спина. Попытался пошевелиться — тело отозвалось резкой болью от чего сознание снова погасло. Следующий раз пришел в себя примерно через час. И, хотя было больно шевелится — смог приподнять голову и оглядеться: он лежал в лазарете у Болотного Доктора, голый, перевязанный, с кучей трубок и проводов, отходящих от тела. В ногах его кровати, поцепившись на край спала Сулема. Он уронил голову обратно на подушки — ужасно хотелось пить. Рот ссохся так, что он едва смог разомкнуть слипшиеся губы.       — Сульема. — Прохрипел еле слышно, но она отреагировала. Вздрогнула, вскинулась.       — Пэр! — Увидев, что он пришел в сознание, окликнула по имени, подалась ближе к нему. — Очнулся! Слава Зоне.       — Йа… дрикк…дай…пить. — Снова зашептал, чувствуя, что опять отъезжает.       — Пить. Да, конечно! — Она засуетилась, кинулась к столу, налила воды из бутылки в кружку вернулась в нему. — Вот, пей, держи.        Приподняла его под плечи, видя, что он снова отключается, придержала запрокидывающуюся голову, поднесла к губам кружку. Бункер, ощутив воду, немного ожил, приник к стал жадно пить, но после четвертого глотка дернулся, поперхнулся и закашлявшись, потерял сознание.        От его отклика я проснулась — лишком долго ждала, прислушивалась к частому и тяжёлому дыханию, к каждому его движению. Он попросил пить, но толком напиться сил не хватило — подавился, облился водой, закашлялся и отъехал. Пришлось с огромной осторожностью повернуть его на бок и стучать ладонью меж острых лопаток, пока он не откашлялся и не стал дышать ровно. Тогда я вытерла его лицо и шею, не выдержав, наклонилась и поцеловала в уголок закрытого рта. Живой. Моя катастрофа.       Так прошел ещё один день, а потом стало легче. Температура стала спадать — организм начал справляться с инфекцией, раны на руках тоже начали затягиваться. Остальные все — на ногах, на боках, уже почти зажили полностью под действием артов.        Пэр почти все время спал. Выздоровление отнимало уйму сил и их не хватало, чтобы долго находиться в сознании. На короткое время, когда просыпался, Доктор или я поили его жидкой едой, он пил совсем немного и засыпал иногда в процессе с трубочкой во рту. Тогда я забирала все и оставляла его отдыхать.       А ещё он совсем не разговаривал.       Док объяснял, что это от большой слабости и пережитого нервного потрясения, просил не тормошить его. Говорил, что он оправится, нужно время и покой, и я не тормошила. Подолгу сидела рядом со спящим, просто смотрела. Он уже мог лежать на боку и животе и спал как обычно отвернувшись лицом к стене. Я зачастую видела только его растрёпанную макушку, шею и голое острое плечо, выглядывающие из-под одеяла. Или краешек лица если он спал на животе. Безумно хотелось лечь рядом, обнять и в один день я не выдержала. Когда спал, отвернувшись от меня, легла поверх одеял, прижалась к его спине, обняла, мягко сжимая расслабленное, податливое тело: плечи, бока. Господи, даже сквозь одеяло чувствовалось какой он стал… хрупкий.        Прижавшись к нему, я ткнулась носом в склоненную шею, вдыхая его запах — он не реагировал. Незаметно для себя заснула, а когда проснулась — он лежал, повернувшись ко мне. Полубоком или на животе, черт поймёшь, одну руку сунул себе под грудь, другая откинута в сторону. Спал, уткнувшись лицом в подушку, из приоткрытого рта стекала нитка прозрачной вязкой слюны. Я тронула пальцами, вытерла. Захотелось снова поцеловать его, но не нужно было.       Прошло полторы недели до тех пор, когда он смог сам встать на ноги. До этого мы подолгу общались с ним, вернее общались мало, но находились рядом долго. Молча сидели в поле зрения друг друга. Он дремал, я занималась какой-то мелкой работой, и просто ощущение его присутствия согревало. Согревала мысль о том, что жизнь продолжается, и мы оба живы. Иногда он просил меня о чем-нибудь: попить, еды или укрыть — от слабости он не мог себя согреть, когда вставал — шатался, как пьяный и с трудом мог сделать несколько шагов. Насколько его сожрали артефакты.       Страшно смущался, когда приходилось просить помочь дойти до туалета. От утки он отказался, сказав, что лучше сдохнет, чем будучи в сознании станет гадить под себя, и я помогала ему дойти.       А вот накормить его была проблема: он ел совсем мало, но Доктор не ругался. Говорил, что значит его организму так нужно и не надо заставлять есть больше. И я не заставляла.       Когда он просил — приносила еще поесть, согревала, когда замерзал, укрывала, нагревала воду в бутылках, складывала их под ноги, сама залезала иногда под одеяло к нему, когда он просил. И тогда он прижимался ко мне всем телом, я обнимала его, гладила, и он вскоре засыпал, согревшись, а я вместе с ним. Спал он беспокойно, стонал во сне, возился, дышал часто и сбивчиво, мог вскрикивать иногда или разговаривать. Тогда я просыпалась и успокаивала его, целовала щеки, губы, закрытые трепещущие веки, кончики пальцев.        Его рука, что сильнее пострадала от укусов, плохо слушалась и Доктор сказал, что нужно разминать ему кисть и предплечье, на что сталкер только смущённо и растерянно пожимал плечами. Надо и надо, потерплю, раз такое дело. Утром и вечером я приходила к нему для этого. Он мог ещё спать предрассветным сном, но высовывал из-под одеяла руку и продолжал спать, пока я разминала его запястье, кисть и пальцы. И холера меня задери, как же это будоражило. Его руки, в шрамах, огрубевшие, но все равно красивые, его податливость. Я старалась его не тормошить, но все равно каждое его движение, когда мне приходилось немного изменять положение его рук, его вялая реакция — вздохи, сопение или ее отсутствие — это уже было…таким родным. Таким…волнующе приятным.       А еще через пару дней, после того, как смог встать, он попросился искупаться. Доктора не было в тот день дома и топить баню довелось мне. Я нагрела воды для купания и само крохотное помещение, зашла к шведу.       — Пойдем, все готово.        Он сидел на кровати, держал в руках чистую одежду и полотенце.       — Йа. — Ответил негромко и встал. Придержался за спинку кровати, когда его повело, потом упрямый, все же оттолкнул мою руку, когда я подала.       — Нэй. Я сам дойти.        И дошел. До улицы, правда, там мне пришлось приобнять его и поддерживать за талию — ноги заплетались.       В бане тяжело опустился на приготовленный табурет, стянул калоши и поставил босые ноги на усыпанный хвоей пол. Стал раздеваться — свитер, штаны, белье. Я забрала его одежду и сунула в таз с горячей водой и щелоком — постирать позже. Поставила рядом с Бункером ещё один таз, ведра с горячей и холодной водой, мочало, мыло, ковшик. Раздетый швед, неловко прикрываясь рукой, взял его, потянулся набрать воды, но едва не упал со стула. Голова резко закружилась, тело потеряло ощущение пространства — я придержала.       — Тише-тише… — Сжала его плечи.       Он растерянно оглянулся. Может от жары, может от смущения лицо его, плечи и шея, бледная кожа пошла красными пятнами. Выругался, понимая, что сам пока не справится, и тихо попросил.       — Хйалп мей…       Тогда я взяла мочало, мыло, навела в тазу теплой воды и облила его с головы до ног. Он только передернул плечами и фыркнул, когда она залила лицо.       — Не горячо?       — Нэй.       Тогда я продолжила. Намылив мочало, стала осторожно тереть ему плечи и спину, стараясь не проезжаться грубо по шрамам на ней, но все равно он невольно дёргался. Потом встала перед ним, начала опускаться вниз. Плечи, грудь, впалый живот. Швед сидел, низко свесив голову, не смотрел на меня, не шевелился. Покорно подставлял руки, шею, бока. Я села на колени, стала намыливать ему ноги от ступней вверх. Когда прикоснулась к бёдрам — он вздрогнул. Лихорадочно забрал у меня мочалку, прикрылся.       — Нэй. Не трогай… я сам. — Буркнул мрачно и коротко, тут же добавил.       — Отвернись. Нье смотри.       — Хорошо-хорошо. — Я подняла руки, встала, отступила на шаг назад и отвернулась. Он завозился, тихо фыркая.       Вроде бы, что мы только друг с другом не делали, а все равно оставалось что-то, что не нужно было видеть — личная гигиена. Бункер всегда выпихивал меня наружу, когда купался и уходил сам, когда это делала я, но сейчас другого выхода не было. Он сам бы не справился, поэтому пересилил себя и согласился на помощь, хотя это его дико смущало.       — Все. — Тихо буркнул, когда закончил. Я подошла, набрала ещё воды и облила его, смывая мыло.       Пэр взял у меня его, стал намыливать голову. Я взяла с собой отвар мыльного корня и после того, как швед выполоскал волосы — налила его в ладонь и стала снова намыливать ему вихры.       — Тьего дэто? — Спросил он, морща нос. Пахло горько и сыро.       — Это чтобы ты потом смог расчесаться. Мыльный корень.       Он, видимо, вспомнил, что я уже ему показывала это, глухо угукнул. Пены от него было не много, но волосы Бункера стали мягче, не слипались клочками. На время, пока я возилась с его головой, он притих, чуть приподнял плечи и зажмурился — ему нравились прикосновения к волосам и за этим делом и он даже задремал. Расслабился, откинулся на меня спиной, свесил руки.       Бункер.       Мне захотелось обнять его за плечи, прижаться губами к мокрой, светлой коже, но я сдержалась. Чуть более сильным движением попросила его запрокинуть голову и когда он сделал это — стала смывать отвар. Его волосы мокрые были темными, резко контрастировали со светлой кожей.       Потом вытерла полотенцем его вихры. Отошла, взяла полотенце побольше и подала ему — он взял, стал вытираться. Медленными, осторожными движениями вытирал руки там, где только-только затянулись раны, бока, грудь, живот… я помогла ему со спиной, потом придержала, когда он стал вытирать ноги.       Когда выпрямился и встал, я снова внутренне содрогнулась. Страшно худой, вялый, он взял чистую одежду, стал одеваться — я снова поддерживала его. Не помогала одеться, но каждый раз подставляла плечо или руку, если он терял равновесие.       Когда натянул на себя привычные армейские штаны, я поняла, что без ремня они с него спадают, но он, казалось, не обратил на это внимания. Сделал пару шагов к выходу из бани, потом его резко повело вбок и он едва не врезался в столб, подпирающие крышу — я еле успела поймать. Швед повис на мне, судорожно цепляясь за плечи.       — Сульема… Помоги выйти. Мей плохо…- Проговорил, едва ворочая языком и сильнее обвисая на моих плечах.       Я почти выволокла его на улицу — от жары он едва не отъехал, но оказавшись на свежем воздухе быстро оклемался. Держась за меня, дошел до дома, взобрался на высокое крыльцо — я отвела его в комнату, где ночевала сама, уложила на нижнюю койку двухэтажной кровати.       — Полежи с мей, Сульема. — Попросил, когда я собралась было уже уйти.       — Хорошо. — Укрытый одеялом, с вогкими, взъерошенными волосами, бледный он глянул на меня так, что у меня не хватило сил отказаться.       Забралась к нему. Долго возились, пока умостились удобно, потом лежали молча. Он прижался ко мне, уткнулся лицом в грудь, я обняла его одной рукой за бок, другую сунула себе под голову.       Мне видно было только его лоб, брови и закрытые глаза. Тонкие складки на веках, мелкие морщины в уголках глаз и на переносице, светлые, короткие ресницы. Вроде немного, а все равно…что-то глубокое, теплое разлилось под сердцем от этого вида, какая-то светлая, тихая радость пробрала по спине дрожью — живой.       А он вроде было уже и заснул, расслабился весь в моих руках, но вдруг дернулся, поднял голову и глянул на меня огромными, встревоженными глазами:       — Ты есть с мей как мать. — Проговорил так, будто очень хотел сказать, но забыл, а теперь вспомнил и от этого аж проснулся. Беспокойно и вместе с тем в голосе его, мне показалось, проскользнула грустная благодарность.       — Иногда это необходимо, Пэр, иначе выжить просто не получится.       Я выпростала руку из-под головы и обняла его обеими, — он ответил тем же. Обнял, со всей доступной силой прижимаясь ко мне, но не сказал больше ничего. Долго лежал молча, посапывая, пока не заснул совсем, только тогда расслабился и немного отлип от меня.       В сумерках комнаты я снова заглянула в его лицо — худой до жути. Острые скулы, резкие очертания носа, ввалившиеся глаза… узник Освенцима.       Жутко, но не смертельно. Главное, что выжил, а в остальном со временем оправится — он живучий, как росомаха и сильный, не из такого выкарабкивался.       Эта мысль немного успокоила меня на время, но за ней пришла новая. Стала тихонько нашептывать, но от этого бессильный страх сжал мне горло так, что едва получилось вздохнуть.       Он сильный, да, но не бесконечный. Когда-то этот резерв у него исчерпается, и что тогда?