Ситуёвины

      Как-то случилось раз, что мы остались без света. Вот совсем: артефакт что использовался для освещения, разрядился и потух, а новых не было, шайтан-генератор Бункера поломался и зарядить ПДА было негде, потому фонарик в нем включать не стали. Я хотела было слазить наверх, в нычку Бункера за новым артом — он не пустил. Предложила подкинуть в печку мелких дров, чтобы горело поярче, но он снова остановил меня.       — Нье надо. Оставь, пусть будет темно. — Попросил тихо и придержал меня за руку повыше локтя. Я подвисла на пару секунд от его просьбы, но послушалась.       Мы сидели дома, в его убежище, на улице шел вполне натуральный снег — Зона, видать, совсем взбесилась или стала меняться в неожиданном направлении. А швед вместе с нею.       Днём радовался, как мальчишка тоненькому слою снега на пожухлой траве, а теперь вот не захотел разгонять тьму чернобыльскую в нашем убежище.       — Так лутьйше тьйувствовать все вокруг. — Проговорил тем мягко рокочущим голосом, который так нравился мне и сел рядом со мной на ящики. В темноте на ощупь нашел свободное место и я подвинулась, чтобы он в случае чего мог лечь.       — Что все? — Я не совсем поняла его настроения. Что он задумал?       — Зону. И тьебя. — Ладонь его легла мне на плечо возле шеи.       — Мм, вот как? Ты снова хочешь? — Придурковатой улыбки сдержать у меня не получилось, я тронула его наугад за щеку, но попала рукой ниже, к шее.       — Нэи. Нье совсем. Не того. — Он перехватил мою руку, сжал на секунду в своей — сухой и горячей, потом вдруг резко встал с ящиков, двинулся к своим. В темноте споткнулся обо что-то, чертыхнулся. Долго копался возле своей койки, гремя какими-то банками, потом вернулся. Найдя рукой край ящиков, сел.       — Дай руку. — Попросил и поерзал на месте, усаживаясь понадежнее.       — Эээ…зачем? — Почему-то мне вспомнилась ситуация с липким артефактом, которым он мне склеил руки, когда я с другим Пэром и Йоке пришла к нему.       — Увидеть. Дай.       Опасаясь какой-то пакости и ожидая влезть во что угодно — черт его знает, что в его лохматую башку взбрело, — я все же осторожно протянула руку. Он вложил мне в нее жестяную кружку. Всего-то на всего?       — Дрик мед меи …- Проговорил на родном, но я его поняла.       Запомнила эту фразу и сейчас согласилась, не раздумывая. Но все же не могла понять, чего это он вдруг? Что на него нашло? Хотя… общее зимнее настроение и атмосфера в убежище были подходящими для распития спиртных напитков.       Тоже на ощупь он открыл бутылку, налил понемногу джина мне в кружку и себе — потянуло терпким можжевеловым холодком. Да, пахла эта штука удивительно, но на вкус была откровенно гадкой. Но делать было нечего. Бункер соглашался пить что-то другое только в совсем уж аварийных ситуациях.       — Как ты хочешь напиться? Вусмерть или не совсем? — Осторожно спросила я, чтобы понимать, сколько самой можно выпить — в бомбаре после всего выпитого должен остаться хоть один адекватный на всякий случай.       — Нэи. — Бункер подсел ко мне поближе. — Ньемного. Совсем ньемного.       Проговорил каким-то усталым и теплым, что ли, голосом, отставил бутылку и ткнул своей кружкой в мою.       — Скол! — Я сказала так же, как часто говорил он, когда чокался выпивкой, но в этот раз его ответ был другим.       — За жизнь. Пока мы есть живы — мы видеть снег и тьма вокруг. И тьйувствовать.       — И чувствовать. — Я дотянулась к нему, положила руку ему на колено, царапнула пальцами по грубой ткани камуфляжных штанов — они свободно сидели на его худых ногах.       — Пей сразу. Там есть один глоток.       Я послушала его и залпом выпила содержимое кружки.       — З-зараза… — Зашипела. Джин горящим бензином прокатился по горлу и свалился в желудок. — Как ты пьешь его?       Бункер выпил свое и только тихо фыркнул, поднес мне что-то к лицу.       — Держи заесть. — Я поймала зубами — это оказалась полоска сушёного мяса.       — Я есть привык. — Ответил он мне, жуя видимо такую же.       — Сколько ты его выпил уже? — Дурацкий вопрос вырвался сам собой.       — Нье знать. Я нье стьйитал. — В голосе Бункера проскользнула усмешка. Поерзав на месте, он вдруг придвинулся ко мне вплотную, тоже откинулся на стену, как я, и собирался было приобнять за бок, просунул мне руку под спину, но я не дала. Отползла и села напротив него, потянулась рукой к его лицу — в густом мраке с каплями оранжевого света от печки оно едва заметно выделялось из общей темноты более светлым пятном.       Коснулась щеки, погладила — кожа была теплой, немного шершавой на скуле — обветрился пока работал на улице.       — Ты тьего есть? — Спросил он негромко, но отодвигаться не стал.       — Сам говорил, хочешь чувствовать. Я тоже хочу.       Погладила его ниже, по жесткой бороде — она у него отросла так, что можно было как викингу в косу завязывать, потом на шею — он инстинктивно чуть опустил голову, прикрывая горло. Под подбородком собралась мягкая складка. Я провела по ней пальцами, потянулась к уху.       Он понял мою затею, тоже подхватил. Потянулся ко мне, обеими руками огладил мои плечи, потом провел пальцами вверх по шее, под волосы — мурашки посыпались вслед за его прикосновениями, — стал почесывать мне затылок.       Приятно, черт возьми. И когда он прикасается и самой его чувствовать.       Когда глаза ничего не видят, тактильное восприятие старается их заменить и дать мозгу хоть какую-то информацию об окружающем.       Вспомнив об этом, я поняла, что мне подвернулся шанс увидеть Бункера иначе. Не глазами, которые уже привыкли ко всему и не в состоянии различить каких-то тонких деталей, а на ощупь. Через прикосновения уловить те мелкие особенности, что делают его собой.       Меня всегда удивляла форма его носа: с какой стороны не глянь — всегда выглядит по разному. То точеный и аристократичный, как у киевских князей на старых украинских гривнах, то наоборот широкий и плоский чуть не как у папуасов. Странное дело.       Коснувшись пальцами его лба, я провела ниже, к переносице — привычные горизонтальные складки, что появлялись там, когда он хмурился, уже начинали врезаться в кожу постоянными морщинами.       Черт возьми…сколько всё-таки ему лет?       Он не дал додумать, фыркнул, когда я провела ему пальцем по носу до самого кончика, чуть мотнул головой — не понравилось, сам повторил мое движение. Ну и чего фыркать? Ничего особенного. Не дал вредитель рассмотреть себя. Хотела спросить его, чего он, но не получилось. Он прижал пальцы мне к губам, легко провел, прослеживая форму — щекотно, но не смертельно. Захотелось поймать губами его пальцы, но я не стала этого делать, только следом повторила его движение.       У него красивая форма губ, но чтобы это понять — нужно немного присмотреться. На первый взгляд когда видишь его, кажется, что он недовольно кривится, оттянув уголки рта вниз. Но стоит присмотреться внимательнее — начинаешь понимать, что это не так. И все равно у него рот слишком чувственный для его лица... Тогда, когда он обгорел в аномалии и обрился чуть не под ноль я вдоволь смогла наглядеться на него и рассмотреть — будто из разных фотографий собранное. Или нет? Или все как положено? Внешность — отражение того, что намешано в голове и характере?       Как знать.       Я снова провела пальцем ему по губам, чуть сминая их, потом к углу рта и в сторону, по щеке, где до угла челюсти у него протянулся кривой, грубый шрам. Но Бункер зараза зарос как леший и бородища почти полностью скрыла его. Вроде бы и хорошо, но усы тоже отрасли и теперь закрывали верхнюю губу, форма которой и придавала его лицу иногда свирепый, а иногда соблазнительно-уязвимый вид. Тот самый, черти бы его забрали, от которого мне до сих пор сносит башню.       Переместившись к его глазам, я осторожно коснулась закрытых век — тонкая-тонкая кожа, мягкая на ощупь, светлых бровей. Закрыла глаза, потому что он тоже повторил мое действие.       Странное дело. Странное общение. Он повторяет мои прикосновения, а я — его. Он больше не отмахивается и спокойно разрешает дотрагиваться к себе. Лоб, виски, волосы, шея — будто выточенная для изучения анатомии. Все мышцы и сухожилия отчётливо ощущаются под кожей, вырез ямки между ключиц обозначен сильнее, чем у меня. Я зачем-то даже сравнила это, а Бункер повторил мое движение.       Пальцы у него теплые и шершавые, на указательном царапается ещё не заживший порез. Грудь, ребра, бока — мне щекотно даже сквозь одеджу, когда он тоже ко мне так прикасается, а ему вроде и нет. Сидит тихо, чуть отводит руки от тела, давая мне пространство для действия.       Это длится довольно долго. Как два пришельца, мы сидим друг напротив друга, осторожно дотрагиваясь и изучая один другого наощупь, хотя вроде бы все уже и так знаем. Он молчит, я — тоже. Говорить не хочется, говорить не нужно, в битумно-вязкой темноте убежища единственные звуки — это редкие подвывания собак и шум ветра на улице, потрескивание бревна в буржуйке в углу да наше с ним дыхание.       Тихо, тепло. Тепло в убежище и ощутимо тепло от самого Бункера, сидящего напротив. В голове мягко шумит от джина, тело приятно слабеет, движения кажутся замедленными и растянутыми, а каждое прикосновение в облепляющей нас темноте кажется непривычно ярким, насыщенным множеством мелких деталей.       Но что самое интересное — возбуждения при этом не чувствуется. Мне не хочется его, мне хорошо в этот момент именно так, когда без какого намека на сексуальность он дотрагивается ко мне, изучает, царапает швы на штанах у меня на коленях или ощупывает косточки позвонков сзади на шее и тоже прислушивается к своим ощущениям на кончиках пальцев.       На всякий случай пытаюсь выяснить, такое же у него состояние или нет: вытягиваю край рубашки у него из-за пояса штанов, глажу по животу вниз… Он останавливает мою руку.       — Нэи. Нье сейтьйас. — Произносит первый раз наверное за полчаса молчания.       Я не настаиваю, ловлю его за руку и какое-то время удерживаю его кисть в своих, поглаживая и ощупывая его ладонь, запястье и пальцы — он не пытается высвободиться.       Потом в какой-то момент всё-таки тащит меня к себе — рядом, не напротив, и обнимает. Долго сидим так — я прижимаюсь к его груди, чувствую, как ровно бьётся у него сердце, он поглаживает меня по голове и плечу. Тепло, тихо.                  Спокойно. Наконец-то спокойно у него под боком.       В какой-то момент он наклоняется ко мне и утыкается носом мне в висок, я чуть поднимаюсь, тянусь к нему и наугад целую. Сначала невпопад — между носом и щекой, но следом чуть перемешаюсь и попадаю по назначению. Опасливо прижимаюсь губами к его губам — он не отталкивает. Спокойно позволяет себя поцеловать и я тут же проскальзываю языком ему в рот.       Облизнув край верхних зубов, трогаю язык — отвечает таким же действием. Мягко и неторопливо целует еще некоторое время и я просто проживаю это. Прочувствую в полной мере. Его вкус, контрастность прикосновения, тепло. Все то, что обычно выпадает из поля зрения или отдаляется на задний план, когда голова занята возбуждением или ещё чем-нибудь.       Хочу я его? И да и нет. Странное состояние. Не возбуждение, но желание прикасаться больше.       Отлипаю от его рта и перемещаюсь на шею. В ямку между ключиц. Целую, веду кончиком языка вверх, по горлу — Бункер аккуратно выворачивается и отстраняет меня.       — Нэй. Нье надо дальше. — Не вижу его лица, не вижу его глаз, но догадываюсь, что будь сейчас светло — они бы у него потемнели в густой серо-зеленый. Он не злится, не раздражён. Спокоен, наоборот. Знает, что ещё немного — и он сам загорится и захочет, но, видимо, и ему не хочется переступать эту грань.       Прикрыв мне рот ладонью, он что-то тихо говорит на шведском, потом выпускает меня из рук и откидывается на стену. Сидит тихо, молчит. Я слышу только как шуршит старая постель, когда он меняет положение ног.       Не хочется разрывать телесный контакт. Продвигаюсь ближе и прислоняюсь к его плечу, он кладет руку мне на колено.       Некоторое время мы так и сидим в полудрёме, потом на ПДА мне и ему по очереди падают сообщения о приближающемся выбросе.       Вот же зараза…такой вечер испортил. Но Бункер, кажись, не расстраивается по этому поводу, наоборот.       — Пойдем с мей! Одьенься только. — Вдруг легко спрыгивает с ящиков, будто и не спал, в темноте быстро идёт к выходу наверх.       — Ты чего? Выброс же… — Спросонку я не успеваю ни удивиться, ни возмутиться.       — Йа, выброс. Пока нье ударит в полную силу, можно увидеть. — Отвечает швед на ходу, уже карабкаясь наверх по скобам лаза.       — Что увидеть? — Я сползаю с места шкандыбаю за ним — мало ли, что ему в голову взбредёт. Может, успею удержать в случае чего.       На гвозде у выхода хватаю куртку, тяну на себя — только подумала о спокойствии. Твою ж мать!       — Святые ликвидаторы… — Высунувшись наружу из сарая над лазом, офигеваю дважды.       Первый раз от того, что валит снег крупными, лохматыми хлопьями и на земле его уже выше края берцев, второй раз — от того, что чёрное, снежащее небо там, где есть хоть малейшие прорехи в тучах от приближающегося выброса не столько краснеет, сколько берется красно-зелеными, столбчатыми разводами, до боли похожими на северное сияние.       — Смотри, Сульема… — Завороженно рокочет Бункер и показывает рукой на эти странные сполохи.       И я смотрю. Стою как дура и смотрю, вытаращив глаза, потому что это уже слишком аномально даже для аномальной Зоны.       Красиво. Но больше жутко.       — Что это, Бункер?       — Я нье знать. Но видеть раньше. Дэто быть похоже.       — На северное сияние. — Договариваю я за него.       — Йа. — Его тихий ответ я скорее угадываю по движению губ и горла, чем слышу.       Ветер крепчает. Шумит, гудит, затягивает прорехи в тучах и прячет странное зарево от наблюдателей. Резкими порывами начинает хватать и расшвыривать массы снега. Впереди за деревом воронка подхватывает такую и устраивает настоящий снежный смерч, а когда разряжается — во все стороны из нее летят сосульки. Бункер опасливо отталкивает меня себе за спину, но до нас долетает только ледяная пыль.       Небо привычно наливается красным и от того более жутко становится вокруг. Белые холмы, белые деревья кругом, заросшая бурьянами низина — все кажется нереальным, потусторонним в нездоровом, мерцающем красном свете выброса. Под снежным небом вдруг разрывом бомбы прокатывается гром.       — Пошли обратно. — Бункер почти кричит, торопливо разворачивается и подталкивает меня обратно в сарай. — Плохой выброс быть.       Заходя внутрь, успеваю заметить сине-белую ветку молнии, вспарывающую снеговые тучи. Охренеть конечно, зрелище. Метель и молния.       — Почему плохой? Или выброс может быть хорошим? — Слезаю в убежище первой, Бункер следом, мне на голову валятся комки снега с его ботинок.       — Я не утьйеный. Плохо объяснять.       Когда оба слезли — он первым делом кинулся куда-то к стене, чем-то загремел там и следом с жутким скрежетом в стенах и под потолком закрылись вентиляционные люки. Потом так же быстро, хотя и в темноте, он пробрался к оставленному в углу у входа рюкзаку, стал там яростно копошится, потом вернулся ко мне и, схватив мою руку, сунул мне в нее что-то мелкое.       — Дьержи, выпей, дэто есть антирады. Плохой выброс потому что сильный возмущений ионосферы. Будьет большой фон и большой всплеск аномальный энергия. В такой слутьйай и в убежище схватьйить дозу можно.       Я осторожно взяла пилюли из его руки, сунула в рот — вонючие, отвратительные на вкус, но в этот раз они действительно хорошо действуют по назначению.       Бункер проглотил свои, запив водой из фляжки, подал ее мне и я сама запила противное лекарство.       Слышала я о таких ситуациях, когда во время выброса фон подскакивал по всей тридцатикилометровке до невероятных значений. После таких выбросов Зона сильно расширялась, а от облучения гибла куча людей, кто не успел глубоко спрятаться.       Бункер перебрался на свои ящики, стал возиться там, устраиваясь удобнее. На улице уже во всю загремело.       На секунды оставшись одна в полной темноте я выругалась — жутко. Никаких ориентиров и будто никого рядом. Чертова паника, всегда накатывает перед выбросом. Отряхнувшись усилием воли, я подумала, что происходящее вполне нормально, но этому не надо поддаваться. Постояла ещё пару секунд, ощупывая предметы вокруг, потом осторожно, мимо ящиков стола пошла за шведом, к его койке. С руганью и с замирающим сердцем — чего он молчит? Отключился уже, что ли? — добралась к нему, залезла на ящики. Наткнувшись рукой на его бок аж вздохнула с облегчением. Чего-то вдруг правда до чертей страшно стало оказаться одной в темноте.       Швед лежал, вытянувшись на спине, не двигался.       — Бункер…ты со мной ещё? — Очень часто во время выбросов он терял сознание, хотя у него такая же искра в шею вшита, как и у меня Черт его знает, может, организм у него восприимчивее, может, искра более слабая.       — Йа. — Проворчал он в ответ. — Нье знать, как долго.       — Мне страшно, Бункер. — Неожиданно для себя призналась ему.       — Дэто нормально. От выброса всьем страшно.       — Нет, я не о том. Как думаешь, в убежище мы можем схватить большую дозу?       — Я нье знать.– Он поерзал на месте, попытался меня отпихнуть — я не отползла. Не хотелось сидеть одной на своих ящиках, лучше с ним, даже если он начнет биться в припадке и треснет меня чем-то.       — Дэтот бомбарь…надёжный, но не есть рассчитан…на атомный война. — Голос его в гуле выброса прозвучал тихо, ему приходилось вздыхать между словами — земля уже мелко дребезжала под нами, выброс набирал силу и его начало нагребать первым. — Вентиляцией…я закрыть…антирады…выпить. Надеюсь…поможет.       Ещё один взрывоподобный раскат грома разорвал воздух даже в убежище. Казалось, потолок проломился и со скрежетом проседает.       Я подскочила, задрала голову, но в темноте ясное дело ничего не увидела, Бункер с коротким стоном дернулся рядом, схватил меня за штанину, но почти тут же обмяк, отключившись.       — Ой, мамочки… — Поняв, что теперь точно осталась одна, с тихим воем я легла рядом с ним, сворачиваясь на боку в комок. В ушах засвистело, завизжало, голову будто резко раздуло до треска…       А это ещё не пик выброса.       На улице нарастал низкий, жуткий гул и земля вокруг нас, все убежище начало ходить ходуном.       В голове поплыло, уши заложило, краем сознания я вдруг поняла, почему мне так страшно — в рюкзаке, брошенном где-то в углу бомбоубежища, отчётливо и быстро трещал оставленный включенными дозиметр.       Я дернулась было вскочить, кинуться туда, проверить, реально ли это или уже галлюцинации, но на деле даже не смогла поднять головы. Тело перестало слушаться и я вскоре сама провалилась в темноту, в которой не было уже и ощущений.