Ситуёвины

      В комнате для гостей, в той, что маленькая, на две двухэтажные койки и с большим окном, Бункер сидел на чахлом табурете перед ящиком, на котором лежал калаш Сулемы. Спокойно, неторопливо отсоединял детали, складывал их на разостланную газету и чего-то негромко урчал себе под нос на шведском.       Хотя еще час назад его распирало от негодования по поводу ее выходки — она засрала свой автомат до полунеисправности и собиралась идти с ним в Зону. Ему до зуда в ладонях хотелось отвесить ей хорошего подзатыльника за это — еле сдержался. А когда Доктор предложил им остаться на время, она ещё больше начала ерепениться, мол, они досидятся до того, что их бомбарь разграбят без присмотра. Тогда он повторил ей фразу о ненадежности прикрытия с барахлящим оружием и ее будто перемкнуло. Она резко замолчала, скуксилась, отстала от него и побрела первая в дом старика. Поняла, что могла обоих подвести под погибель.       После этого он успокоился. Она, может, иногда дура, но не самоубийца. И не убийца уж точно.       Теперь мысли плыли фоном, а песня прицепились сама собой и не собиралась уходить из головы, поэтому он пел. Так бывало с ним время от времени, когда он был занят мелкой работой и чувствовал себя в безопасности. Дома у Доктора было именно так, даже если через несколько часов обещали выброс.       Болотный Доктор тихо подошёл к двери комнатухи для постояльцев, заглянул туда — Бункер вычищал автомат Сулемы, из-за которого они чуть не подрались. На его появление не отреагировал, и Док остался наблюдать за ним. Прислушался к песне. Когда-то он отлично знал немецкий и сейчас пытался уловить хоть немного знакомые слова, но Бункер пел очень тихо и невнятно, поэтому различить что либо не получалось. Только мелодичный северный напев.       — О чем ты поешь? — Спросил, когда понял, что ничего разобрать не удастся. Наверное, он не добился бы своих успехов в науке, если бы не его любопытство. Ему все было интересно, в том числе и то, о чем может петь швед, застрявший в чужом краю, в зоне отчуждения.       Бункер не дернулся от его голоса — видел боковым зрением, что Док за ним наблюдает. Странно, но это ему даже не мешало.       — Трудно обьяснит. О роде, предках. Долге перед ними и потомками. — Пробормотал, вытряхивая затворную раму от грязи. Где Сулему черти носили…       — Ммм… хорошая, наверное, песня. Это ваша местная или ты сам ее сложил? — Сулема как-то говорила, что швед до попадания в Зону был музыкантом, только Доктор раньше не слышал от него ничего похожего на песни и никак не мог представить его на сцене.       Вот этого нелюдимого, психозного мужика с диким взглядом, повадками голодной росомахи и чрезмерной впечатлительностью в придачу.       — Йа. Сам. — По-прежнему не отвлекаясь, не глядя на старика, Бункер взялся за следующую деталь автомата.       — Это здорово, когда у тебя они есть. Потомки. — Задумчиво проговорил Док. Помолчал немного и, не понимая до конца зачем, добавил. — Может, это не мое дело, но ты знаешь, что у Сулемы детей быть не может?       Зачем сказал?       Досадить?       Приревновал, что ли, пень старый, Сулему к этому камикадзе? Обиду затаил за то, что помощницу у него забрал?       — Йа. Знать. — Так же спокойно почему-то ответил камикадзе. — И слава Зоне.       Поднял голову наконец, оторвался от автомата и глянул на Доктора своими огромными, тоскливыми и слишком старыми для его лица глазищами.       — Мей есть страшно думать, какие быть наши дьети. Мы есть мутанты, а они кто быть? — Спросил негромко. Без укора, без боли. Будто интересуясь мнением знающего, но о чем-то не слишком важном.       Неожиданно.       Доктор задумался. Он ожидал другой реакции. И понимал, что этот олень северный прав. Зона с ними заигрывает, поддерживает, чтобы не сбежали никуда, а на детях может оторваться так, что страшно будет всем. Не нужно открывать новую лабораторию для изучения действия аномальной энергии на развитие плода, достаточно вспомнить о мутагенном влиянии радиации, которую тут никто не отменял. А если приложить к ней и аномальную энергию, то там вообще будет туши свет.       — Да, ты прав. Здоровое потомство в этом месте очень редко у кого живого встречается.       — Угу. — Бункер глухо хмыкнул и снова уткнулся в свое занятие.       Доктор присмотрелся к нему — чуть вздернул плечи, повернулся боком, будто уклоняясь от чего-то, нахмурился… Можно больше не продолжать разговор — не ответит. Док все равно попытался: сменил тему, спросил о винтовке, которую Бункер нашел, поинтересовался, можно ли к ней достать патроны у местных торгашей — тот в ответ предсказуемо промолчал. Только ещё больше нахохлился, как ворона на ветру, продолжая копаться с автоматом.       Доктор вздохнул, встряхнулся от набежавших мыслей — чего это он правда? Какого кляпа в лирику ударился? Пристал к шведу с такими вопросами. Неужто в самом деле из ревности?        Или это просто старческая осторожность так проявляется? Ему не хотелось, чтобы его ученице причинили ещё одно психическое увечье. Глядя на то, как она фанатично трясется за этим шведом, становилось понятно, что ей он не просто дорог, а жизненно необходим. А Доктор не контролёр, мыслей читать не умеет, поэтому, откуда ему знать, что там в его белобрысой башке творится. Выбросит ее бесплодную и уйдет, а она двинется умом окончательно.       Или же всё-таки ревность?       Он ещё раз глянул на копающегося с автоматом Бункера, на его аккуратный профиль, контурно подсвеченный солнцем из окна за левым плечом, на вымазанные в пыли и оружейном масле худые, жилистые руки. Подумал, что явно этому человеку место при рождении предназначалось не в Зоне, тихо чертыхнулся и пошел открывать люк в подвал — когда начнется выброс, времени на это не будет.       Потом, чувствуя странную, тяжёлую усталость, пошел в свою келью — крохотный закуток без окна возле лаборатории, где помещалась только кровать и тумба. Нужно было немного отдохнуть.       Войдя, он скинул вытертые домашние калоши, лег поверх одеяла на койку. Мысли плыли дальше выбранным курсом.       Если Бункер был предназначен для другой жизни, то Сулема так тем более. Он читал ее старые работы в сети, пока она лечилась у него.             Молодая ученая, химик, специализирующийся на работе с органическими соединениями аминного ряда, в Зоне с научным руководителем изучала условия синтеза полимеров на подобие той смолы, в которой вывалялся Бункер. Могла бы в принципе совершить серьезный прорыв в своей отрасли, если бы не ее ушлое руководство.       Чтобы сэкономить и не привлекать дополнительных людей, а заодно и не заморачиваться с получением их согласий на экспериментальное апробирование новых психотропных препаратов (по идее, направленных на купирование тяжёлых симптомов наркозависимостей), в качестве подопытных они решили использовать молодых сотрудников лаборатории.       Доктор не знал, выжил ли кто ещё из этих бедолаг, но как ему потом сказала Сулема, всего их, аспирантов, в дорогущую экспедицию в зону отчуждения взяли пять человек. Зона тогда была всеобщим предметом обсуждения и интерес к ней был огромный, а потому шли в Нее все, кто только мог хоть как-то прощемиться мимо военных кордонов. Это сейчас уже мало кто интересуется ею. Разве что вконец отчаявшиеся бедолаги, которым нужно где-то срочно скрыться или не менее срочно разбогатеть.       Да… Почти семь лет прошло с тех пор. Не удивительно, что все так изменилось. И Сулема изменилась.       Когда она попала к нему, была осень. Он нашел ее у себя в сарае с дровами: полуголая, изодранная вся, она забилась в дальний угол и зарылась в кучу старого тряпья, которое там валялось, ожидая разведения большого костра.       Он сначала подумал, что это какое-то из порождений Зоны прибилось к нему. Решил осторожно выманить его на свет, усыпиь да осмотреть на предмет повреждений, и понял, что она обычный человек только тогда, когда вытащил ее на улицу. Она не нападала первая, только кричала и пыталась отбиваться, когда он подходил. А позже, когда он все-таки осторожно подобрался вплотную, погладил ее по голове и заговорил с ней — вдруг разрыдалась. Вывести ее из сарая после этого не составило большого труда.       Страшно худая, ободранная, с длинными, спутанными волосами, в остатках чего-то, что напоминало больничную пижаму, она еле стояла на ногах. Всхлипывала и тряслась, как побитый щенок.       Он тогда первым делом отвёл ее в баню, вымыл и обработал ее раны. Катастрофически тяжелого ничего не было, но те царапины и порезы, какие были, давно воспалились и уже этим представляли угрозу здоровью.       Потом накормил ее — это стоило большого труда. Она, казалось, забыла как пользоваться ложкой и вилкой, поэтому ела руками, рассыпала все и разливала.       Доктор тогда глубоко пораженный этим наблюдал за ней с болью в сердце. Внешне она, видимо, до всего случившегося была заметной девушкой, хотя красивой ее назвать было трудно. Очень светлые глаза при внешности с восточным оттенком, длинноватый нос, тонкие губы, резкие очертания лица — весь ее облик был угловатым. Очень худая — ее там не кормили, что ли? Или она уже долго бродяжничала?       Он этого так и не узнал. Поселил ее у себя, в своей комнате, куда приходящие люди не заглядывали, поставил там ещё одну кровать и первые месяцы как мог старался обеспечить ей полный покой.       Взял ряд анализов у нее, проверил работу мозга, достал некоторые лекарства, какие могли ей помочь, начал лечение.       Восстанавливалась она очень долго. Первые полгода почти все время проводила в отведенном ей углу и выбиралась только по нужде или в баню мыться. Туда только днём и в его, Доктора, сопровождении. Всего боялась, озиралась на каждый более-менее громкий звук, плакала от криков, когда кто-то из приходящих в дом ругался или кричал от боли, шарахалась от резких движений и панически боялась яркого света. А ещё не могла выговорить ни слова. Молчала, как рыба. Могла иногда мычать, если что-то ей не нравилось, или стонать, если было плохо, хотя в спокойной обстановке и в безопасности была вполне адекватна. Поначалу еще кричала во сне, но лечение давало результаты и это постепенно прошло.        Спала она первое время очень много, чуть ли не по двадцать часов в сутки. Ела мало, весила тоже, поэтому когда начинался выброс, Доктору не так уж и тяжело было отнести ее в подвал. Труднее было прятать ее от приходящих к нему людей — приходилось заворачивать ее в одеяло и укладывать в дальнем, темном углу, чтобы труднее было разглядеть, кто там находится.       За зиму и весну мало-по-малу начала восстанавливаться речь. Она лепетала что-то невнятное, как дитё, старалась говорить, позже даже отдельные слова выговаривала, но связных фраз сложить не получалось. Серьезный сдвиг в сторону улучшения произошел после того, как Доктор имплантировал ей под кожу на шее Искру. Артефакт, защищающий от пси-спектра излучений Зоны. Он тогда ещё раз обследовал ее и после анализа результатов понял, что ритмы электрической активности в отдельных участках мозга нормализовались по сравнению с предыдущим обследованием. Казалось, что пси-спектр аномального излучение Зоны создавал помехи для нормальной его работы, а после вживления Искры это воздействие прекратилось.       К концу лета, ближе к осени когда речь ее стала более-менее связной, она начала говорить, и говорила много, хотя и было это ей тяжело.       Оказалось, что она помнила все, что с ней случилось. Кем была до Зоны — аспиранткой, которая ещё со студенческих лет влюбилась в научного руководителя и поехала за ним, что делала здесь и как потом догадалась, что стала подопытной крысой. Говорила, что когда начались активные вылазки в поле — всем им, аспирантам, начали давать какие-то препараты под видом радиопротекторов. Поначалу было нормально, а потом стало твориться что-то непонятное — крыша, казалось, съезжает на глазах. И вроде бы ничего объективно необычного не происходило, Зона вокруг была страшной и странной, но их готовили к этому, обучали основам поведения в ней, поэтому оснований, чтобы так резко рехнуться вроде не было. Она заподозрила неладное с этими пилюлями, которыми их взялись пичкать, но это произошло уже поздно и сделать она ничего не успела. Приступы беспричинной паники или агрессии стали накатывать сильнее чаще, после чего наступала страшная апатия. В один из таких периодов, когда она лежала пластом в своем отсеке на станции не в состоянии пошевелиться, ее как мешок с тряпьем забрали и отнесли в изолятор для инфекционных больных.       Там снова принялись накачивать препаратами, но уже другими и взялись проверять их работу, используя в качестве раздражителя яркий, мигающий свет. От этого начинались судорожные припадки, а потом — приступы звериной ярости. Во время них она не чувствовала ни боли, когда ее пытались оглушить шокерами, ни страха, ни стыда — ничего. Только бесконтрольную, неуправляемую ярость.        В один из таких приходов она и свернула шею своему научному руководителю, который наблюдал за результатами очередного приема препарата. А ещё раскроила головы двоим охранникам станции, и сбежала. Сколько и кого побила или покалечила по дороге — она не помнила. Говорила только, что никогда раньше не чувствовала себя настолько сильной, как в тот злосчастный день.       Доктор даже подумал тогда — их учёные ничего нового не изобрели в части психотропов. Точно так же действовали зелья из грибов и трав во времена берсерков. Хотя…       Он не знал, какое свойство планировалось сообщить этим препаратам. Но, судя по тому, что эксперимент вышел из-под контроля, а один из подопытных сбежал, получив в итоге серьезные поражения мозга — то, как их разработки действовали, было не тем, что ожидалось.        А еще оказалось — Сулема помнила, как обращаться с оборудованием в лаборатории и однажды, придя туда к Доктору, молча начала помогать ему с проведением рефрактометрического анализа одного расплава.       Он сперва испугался, кинулся увести ее от прибора, чтобы она не нарушила ничего, но когда она привычными движениями подготовила стекла для образцов, проверила угол падения света — остановился. Разрешил ей продолжить и удивился до икоты, как легко она справляется с настройкой и проведением замеров.       Потому что вместе с этим она по прежнему не могла нормально есть ложкой, писать от руки и много слов, обозначающих простые предметы, не помнила. Кота на старом календаре, радио на подоконнике в кухне, рукавицы на полке с одеждой…       А к концу осени ее начали разыскивать. Ее и до этого искали — учёные в основном. Все засылали кого-то к нему вроде как по делам, выспрашивали, не приносил ли кто или не приходила к нему молодая женщина, но он только отшучивался и отнекивался. Предлагал заглянуть в лабораторию, предварительно пустив туда своего подопечного-излома. Пришлые ходоки заглядывали, а увидев жуткую морду мутанта — поспешно ретировались, так и не успевая доглядеть, что шкафы с приборами и посудой в одном из углов стоят не вдоль стены, а на приличном от нее расстоянии. Потому что за ними, хоть это было и рискованно, старик разместил кровать Сулемы.       Он назвал ее так, потому что это слово было похоже на ее имя, но произносилось легче. В Зоне принято скрывать свои имена, поэтому она не стала отказываться.       Все вменяемые сталкеры знали, что в лабораторию Болотного Доктора никому из посторонних соваться нельзя, но когда случались выбросы — в подвале прятались все. И пришлые гости старика, и он с Сулемой. Она уже была в сознании, скулила или плакала, когда наступал пик катаклизма и, хотя он ее и прятал, как мог, сталкеры пронюхали, что она — девка и разболтали по Зоне. Слухи эти дошли сначала до нейтралов, потом — до учёных, а после этого уже подключились наемники. Яйцеголовые их направили.       Долго он их отваживал от своего двора. К счастью примерно в то же время на болотах расплодились гнили и появился Бункер, который тогда уже был в Зоне персонажем известным, но не часто встречаемым.       Перебравшись из Темной долины на южную заболоченную окраину он большую часть времени торчал там, а если куда и ходил, то только в одиночку и только ему одному известными тропами.       Забравшись в окрестности Янтаря он со злобным азартом начал отстреливать и отлавливать мутантов и вместе с ними очередной раз невольно стал очень неудобной преградой для наемников.       А к концу второй зимы, ближе к весне, когда Сулема на лекарствах и мирной жизни уже практически полностью оправилась и начала осторожно выбираться за пределы двора, они друг друга встретили и взаимно возненавидели.       Она его — за то, что он лазит везде, расставляет ловушки и сбивает показания приборов для измерения аномальной активности, он ее — за то, что она оставляет слишком много следов, портит его ловушки для самой прибыльной добычи — кровососов, за щупальца которых учёные платили очень хорошо, защищает излома, который таскается за ним по болотам с явным намерением сожрать, а потом ещё и пишет ему в чате всякую ересь о том, что отстрелит ему чего-нибудь в следующий раз.       Он после этого не выдержал, видимо, и сам сделал ей лишнюю дырку в мягком месте, что она на удивление долго скрывала от Доктора.       А он тогда все никак не мог понять, почему, несмотря на все его увещевания она продолжает так старательно пакостить охотнику… То лежку его охотничью загадит мусором из компостной кучи, то просто накидает камней в ловчую яму так, что разложенные там взрывоопасные артефакты сработают раньше времени…       А потом было ещё много событий, много совместной работы и долгих разговоров по вечерам, много раненых, которые к ним попадали и уходили на своих двух обратно в Зону после лечения. Были и такие, кто уже никуда не уходил и их тела приходилось относить к ближайшей огненной аномалии для кремации. Первую такую смерть Сулема очень тяжело переживала, но Доктор с грехом пополам смог втолковать ей, мол, и такое может быть в их деле. Их усилий даже при всем желании и усердии может быть недостаточно для спасения человека.       После этого она как одержимая стала учиться. Заставляла его обучать ее. Читала книги, которые он ей давал, смотрела, наблюдала за ним в работе, просила, чтобы он ей показывал все, что умеет. Хотела тоже помогать, а не только пыхтеть в лаборатории над образцами.       А новой осенью случилась эпидемия и карантин у свободных на базе. А параллельно — появление в Зоне двух неожиданных шведов. А ещё спустя месяц после того как они ушли, спустя почти три года с того дня, как он нашел ее в сарае, она первый раз попросилась уйти из дома на болотах.       Удивлению Доктора не было предела, когда она сказала, к кому идёт. Он не хотел ее отпускать — слишком хорошо знал, как они на дух не переносят друг друга. Боялся, что после временного перемирия опять взбесятся и таки поубивают друг друга. Боялся ее отпускать.       Хотя у него часто и густо были люди в доме, сталкеры, бывшие на лечении, ему все же было спокойнее, когда дома был ещё кто-то…свой. Кто поможет в случае чего. И защищаться и в операции.       Сулема оказалась хорошим учеником и ассистентом, да и вообще человеком…надёжным. Доктор даже увидел в ней свою замену. Возможно, она не станет продолжать его исследования, возможно, не достигнет уровня его мастерства, но все равно она многое освоила и он понял, что если его не станет — в Зоне останется умеющий человек, к которому все эти бедолаги сталкеры и местные обитатели смогут обращаться за помощью.       Он учил ее не делать различий между кланами, группировками и даже видами. Учил помогать всем, кто обратится. Не требовать платы. Если вменяемые и способные помочь — отблагодарят, а если голые как мышь или без совести, то там нет смысла чего-то требовать. Зона все видит.       Он очень надеялся, что она в будущем займет его место, и был совершенно не рад ее решению уйти. Переживал, расстраивался, но не перечил. Она — взрослый человек и может сама выбирать, с кем ей быть и что делать. Он помог ей, выходил ее, она помогала ему, чем могла, но, видимо, пришло время разойтись разными путями.        С тяжёлым сердцем он разрешил ей уйти к шведу на юг, правда, грусть его оказалась недолгой. Уже через месяц после ухода Сулема вернулась — они с Бункером разругались и тот сбежал куда-то на север Зоны.       А потом вернулся. И она вернулась к нему, но когда к Доктору притащили пятерых искалеченных человек — она не возражая, по его просьбе в тот же день добралась в дом на болота.       А через время притащила Бункера к нему и после лечения он на некоторое время остался у старика уже вместе с Сулемой. Она тогда подбила его пойти в лабораторию к Доктору, посмотреть, что там делается. И тогда Док окончательно понял, что один не останется. Швед этот оказался отличным мастером, вместе с Сулемой они много чего нового придумали по использованию тех же артефактов. Рассказали. Показали.       Сработались и с Доктором.       А постепенно это все вошло в определенный циклический ритм. Сулема приходила, помогала, уходила, приходила с Бункером, приносила что-то полезное, уходила снова. Иногда приходил один швед, что-то приносил или его приносили, что было чаще. Тогда получалось с ним пообщаться больше.       Несмотря на все его странности, замкнутость и патологическую способность вляпываться Доктор понял, что он есть не самое плохое, что могло случиться с Сулемой. Да и им самим.       Правда, общаться с ним было намного сложнее, чем с бывшей ученой. Если она обычно первая начинала жаловаться в случае чего, или делиться переживаниями и новостями, то из него трудно было вытянуть лишнее слово. Он раскрывался неожиданно, на короткие моменты и мог захлопнуться тут же причем тоже от совершенно неожиданных вещей.       Но Сулеме удалось найти с ним общий язык. Они ужились вместе. Притерлись. Научили друг друга. Он ее — защищать себя в Зоне, она его — контактировать с людьми.             Поначалу ходили по одиночке, но потом все чаще — вдвоем. Даже временами на охоту, хотя, как Доктор понял, раньше швед никого с собой не брал ни под каким предлогом.       Дела….       И вот теперь Доктор даже задумался о том, что у них могли быть дети.       Странная мысль. С чего бы она взялась? Может, потому что своего ребенка он потерял?       У него ведь тоже была жена. И сын был. Только им нужен был заботливый отец и муж, а не хирург-учёный, у которого не было времени ни на что, кроме работы.       Она просто ушла и забрала сына. А он уехал в Новосибирск, в научный городок для продолжения работы над проектом, который начал в своем институте по месту.       А оттуда, с военными медиками едва ли ни каждые полгода приходилось летать туда, куда их отправляли. Такая была должность. Такая была потребность.       Длилось это довольно долго, пока не случилась авария в Чернобыле и он не оказался здесь.       Сначала с лабораторией учёных в составе военной группы, а после того, как ее расформировали во время распада Союза — один. В доме на болоте с остатками лабораторного и медицинского оборудования и инструментов, которые смог сохранить. Военным стало не до него, учёным — тоже.       Отдельно взятые люди из научного сообщества, те, кто продолжал работать над изучением последствий аварии через полулегальные каналы помогали ему чем могли. Поставляли продукты, некоторые медикаменты и материалы. Он передавал им результаты своих наблюдений, по месту оказывал медпомощь самоселам и тем, кто приходил в зону отчуждения за лёгким заработком. Знал, что они мародёры, тащат фонящий металлолом на сдачу, но для себя решил, что и им нельзя отказывать в помощи.        А потом появилась Зона в том виде, в каком она есть, и для него открылся новый простор для исследований и работы. Появились новые источники снабжения, новые пациенты.       Жизнь стала намного насыщеннее и интереснее. Полезнее. Долгое время он не испытывал особых трудностей, ибо привык к лишениям и суровому быту, да и с обеспечением все было налажено, но с возрастом ему становилось тяжелее справляться со своей миссией.       Когда он уже начал думать о возвращении в жизнь за Периметром — появился Стрелок со своей группой. Эдик Байчурин. До пугающего похожий на своего отца — Бориса. Бориса Байчурина, его бывшего одногруппника, который сбежал из медунивера после первой практики в морге, а потом и вовсе переехал с родителями в Украину.       Того самого, который в итоге выучился на инженера-атомщика и перебрался в Припять во время строительства Чернобыльской АЭС. Того самого, который погиб в день аварии.        Отчаянный парень Эдик, родившийся в Припяти и похожий на своего отца, сталкер Стрелок, решивший разгадать все секреты Зоны, а в итоге потерявший и друзей и самого себя.       Сейчас он осел в НИИЧАЗ в лаборатории ядерной физики. Хотя и пишет ему, хотя и видятся они, когда Доктор приходит к ним туда, все равно старику беспокойно.             Несмотря на то, что его назначили научным консультантом, который в принципе может не выходить из лабораторий и жить мирно, все равно его тянет в Зону. Он ходит везде сам, проводит замеры, собирает образцы, лазит в гиблые места ради этого…       Что они там исследуют? Черт ногу сломит уже. Вроде бы и сотрудничают с ним, стариком, поставляют ему все необходимое для лаборатории и операционной, а делиться результатами исследований никогда не делятся.       Раньше он все готов был рассказать им о своих работах, но позже стал очень избирательным. Тот же Стрелок объяснил.       Даже вот сейчас…одна из сторон предположения Бункера о действии аномальной энергии на человека могла быть научно обоснована, если бы умники из НИИ опубликовали результаты дальнейшего исследования, которое он начал.       Заметил, что в организме того же шведа и его напарницы, других сталкеров, которые достаточно долго живут в Зоне, уровень пептида, регулирующего процесс запрограммированной гибели клеток, а соответственно, и сдерживание опухолевого роста, остаётся стабильным. При том, что ген, ответственный за его синтез, поврежден и мутировал.       Если понять, что поддерживает содержание пептида и его качество на должном уровне — это будет шаг. Огромный шаг к решению проблемы онкологических заболеваний. Но в НИИЧАЗ ничего не рассказывают. Вероятно, даже не делают ничего дальше в этом направлении, зато пси-излучения исследуют больше, чем следовало бы. Зона — ящик, полный огромных возможностей. Благо принесет или вред то, чего люди из него достанут — зависит только от их намерений.       Если бы у него только была возможность продолжить свою работу… Ему для этого не хватало возможностей в своей лаборатории, потому что никто не давал ему самого нового оборудования.       А сколько можно было бы сделать вместе с Сулемой и ее пронырливым шведом.       О-ох.       Доктор вздрогнул, огляделся. Задремал? Даже не заметил как. На улице, послышался приближающийся гром.       Выброс. Надвигался выброс, который обещали в сети, он-то его и разбудил. Вырвал из полудрёмы, заполненной мыслями.       Доктор тяжело встал с койки, обулся и пошел в комнату гостей к Сулеме с ее напарником. В тот же момент с улицы в дверь лихорадочно заколотили.       Бункер выскочил в коридор вместе с Доктором с автоматом наперевес, и, когда старик шагнул к двери — оттер его в сторону и за себя, открыл сам. Но ни отстреливаться, ни защищаться не пришлось. На крыльце топтались три запыхавшихся, грязных как черти долговца, один из них держался за двоих других.       — Доктор! Выброс! Пустите переждать… — Прохрипел тот, что висел. — До укрытия не добежим.       — Заходите! Живо! — Старик вышел к ним, подхватил висящего, Бункер втащил остальных двоих.       — Сюда! — Вышедшая в коридор Сулема показала, где люк в подвал. На улице долбануло, когда все были внизу и швед закрывал вход в подвал. Уже отходя от него ко всем, он вдруг охнул, покачнулся и осел на пол, как мешок с тряпьем.       Сулема попыталась было что-то ещё сделать для него — не успела. Земля загудела низким, мощным гулом, затряслась и всех нагребло. Долгари почему-то начали смеяться, как ненормальные, ученая свернулась под стеной, держась за голову, а у него самого, Доктора, закололо сердце так, что стало темно в глазах.       Старый он. Уже слишком старый для всего этого. Раньше он только картинки всякие видел в голове во время выброса. Сначала было страшно, как и всем, а потом даже любопытно. Что Зона может выудить из головы человека? Какие образы подсунуть?       Но теперь картинок не было. Только острая, колющая боль в сердце, от которой, он знал, оно когда-нибудь остановится.       После выброса из подвала выползли не сразу, а долгарям потом пришлось ещё и убирать за товарищем. Ему по дороге и так по башке досталось — сотрясение схлопотал, а выброс ещё добавил, потому его вывернуло, как только он очухался и попытался встать. Бункер, понимая, как оно ему, помог выбраться наружу, Сулема с Доктором выбрались последними. Один из долгарей потом вернулся в подвал замыть пол, а второй пошел с Бункером и пострадавшим соклановцем в лазарет.       Бедолагу осмотрели — грохнулся с ржавой лестницы в одном из цехов на Дикой территории, распорол об обломки ногу, приложился башкой об землю. Доктор хотел было им заняться, но Сулема отговорила и сама оказала первую помощь. Зашила рану на ноге, обработала голову, достала нужных лекарств из кладовой в      лаборатории.       Позже вечером, когда пострадавшего долгаря разместили в лазарете, а его товарищи перебрались в комнату для гостей, Сулема вышла во двор. Огляделась — было холодно и пасмурно. Тяжёлое, неподвижное небо висело над Зоной как огромное отвисшее брюхо, в стороне заброшенного завода на западе орали химеры, за забором гудели аномалии, которых было после выброса как блох у собаки. Противная погода. Ощущение, будто тебя засунули с головой в холодную лужу. Противное время — сразу после выброса. Все будто обожженное вокруг, притихшее и подавленное. На всем, к чему можно прикоснуться, толстый слой пыли — ветер во время выброса выдувает грунт и наносит его везде, где не закрыто герметично. В доме тоже пылища… Зверьё и то притихает.       Те, кто не успел спрятаться, подохли, а те, кто только произвелся на свет, как полтергейсты или зомби, ещё не в состоянии активно действовать. Только те, кто пережил выброс в укрытии, теперь вылезают и то, очень осторожно. Химеры, орущие на заводе, судя по всему не поделили добычу. Нашли кого-то мертвого и теперь выясняют, кому он достанется. А аномали-ий…твою мать. Давно их столько не было.       Пришлые долговцы ругались на них особо злостно — старый один, Молох, и помоложе — то ли Сеня, то ли Саня… третьего звали Порохом и он дрых в лазарете после уколов, поэтому в общем ругательстве не участвовал.       Обычные сталкеры, ничем не примечательные, кроме брони. Сидели на кухне с Доктором, трепались о житейских делах, ругали Зону, а она, Сулема, ушла — в ее присутствии особой нужды больше не было. Бункер тоже спал после выброса в гостевой на верхней койке — свою нижнюю оставил для нее, когда долгари подселились.       Она вздохнула.       Черта с два он теперь выспится, когда посторонние в доме. Будет лежать, прислушиваться всю ночь, чтобы ничего не удумали. Холера. Надо уходить. Возвращаться домой, только ещё примерно сутки этого не получится сделать, пока дороги не расчистятся.        Ааномалии, мать их так. Только во дворе у Доктора появилось восемь штук. Трамплины и воронки. Нужно ждать, пока нестабильные не исчезнут или не сместятся подальше с прохоженных дорог, иначе ты скорее убьешься, чем доберешься домой.       Первые сутки после выброса самые опасные. Аномалии хаотично движутся и там, где полчаса назад было чисто может появиться какая-то дрянь ровно в тот момент, когда ты туда станешь. Те, кто давно живут в Зоне, знают об этом, а новички если и знают, то им вечно некогда. Ломятся куда-то, спешат и гибнут пачками. Сулема видела пару раз такое.       Глянув на ловушку, распластавшуюся возле забора, она мрачно забурчала.       — Чертова Зона, чертовы лрвушки… никогда не угадаешь, что будет с тобой завтра. И теперь пока домой приползем — там все растащат.       Она очень переживала за это. В бомбаре был чахлый замок, их обоих с Бункером там давно не было и случиться могло что угодно.       — Гадство! — Подобрав щепку с земли возле крыльца, она зло швырнула ее в ближайший трамплин. Аномалия отшвырнула ту горящей искрой. — Грёбаный выброс. Какого хрена он начался, а?       Понимая, что швыряние мусором в аномалии ничего не исправит, она ещё раз выругалась и двинулась обратно в дом.                   Взобралась на крыльцо и в двери столкнулась с Бункером — он как раз выходил с ее автоматом в руках.       — Тьфу ты! Извини. — Она отскочила на шаг назад.       — Тьего ругаться? — Серо-зеленый, с красными глазами и осунувшимся, помятым лицом, швед вяло отступил на шаг в сторону — похоже, только проснулся.       — Да выброс этот чертов… Изгадил все. — Неопределенно ответила она и махнула рукой. Привычка бурчать у нее была ещё во времена учебы в университете и сейчас она никуда не девалась. Правда, желание ругать Бункера за то, что они не попали домой само собой отпало.       Стоя в дверях напротив напарника, она выжидающе посмотрела на него — что он скажет? Понимала, что он был прав.       Они могли не добраться во время. Они могли застрять и попасть под выброс.       Они могли наткнуться на стаю мутантов и ее автомат могло заклинить в самый неподходящий момент. Например, когда Бункер перезаряжался, а на них кинулся один из уродов.       Она это понимала, и теперь справедливо ждала от шведа злости, затрещины, еще какого-то проявления негодования, но он ничего не делал. Молча стоял на пороге с ее автоматом в руке, придерживался другой за дверь и, казалось, пытался проморгаться — видимо, голова ещё кружилась. Выброс был неслабый.       — Ты есть заходить? — После довольно длинной паузы спросил негромко, глянул на нее уже более-менее сфокусировано и вопросительно приподнял брови.       — Эмм. Да. — Она тоже отряхнулась и вошла. Ну не дура ли, а? Зависла. Захотелось свалить подальше.       — Стой. Куда. — Он придержал ее за плечо, догадавшись, что она собирается шмыгнуть в лабораторию Доктора. — Забирать. Вручил ей автомат.       — Эмм … — Сулма неловко взяла его в руки. — Спасибо.       Смотреть на напарника ей было неудобно, потому она таращилась на свои ботинки.       Бункер тронул ее за щеку, заставляя глянуть на себя — пришлось поднять взгляд. Он смотрел на нее подозрительно спокойно, хотя и вымученно — ему ещё явно хреново было после выброса, — молчал. Ждал?       Она не знала, что ответить. Извиняться было глупо, нужно исправлять все на деле и не запускать свое оружие до состояния ненадежности, и все равно промямлила что-то вроде «Извини, я исправлюсь».       Он вздохнул, покачнулся и на выдохе у него вырвалось что-то похожее на слабый стон.       — Ты в порядке? — Она Придержала его за плечи и отпустила, когда он снова встал ровно.       — Йа. Следи за свой оружий. Чтобы мей больше не сомневаться в его надёжность. — Он чуть тряхнул головой и подтолкнул напарницу, чтобы она не стояла в коридоре.       — Угу. Тасk. — Буркнула она подавленно, забрала автомат, по-прежнему не глядя на шведа, и шагнула в комнату, отходя дальше. Он вошёл следом, она тут же резко развернулась и Бункер всё-таки наткнулся на нее. Подвис на секунду, хлопая глазами. Она было потянулась к нему рукой, притянуть к себе, поцеловать — почему-то захотелось до одури, — но одернула себя. Отошла. В сложившейся ситуации он вполне мог за такое всыпать чертей.       — Ты тьего? — Он явно никак не мог собрать мозги в кучу после выброса и, видимо, не понял, что она собиралась сделать.       — Нитьего. Пойду. — Буркнула она в ответ и, развернувшись, пошла в сторону лаборатории.       — Хмм… — За спиной послышался его растерянный хмык.       Она обернулась на миг — Бункер стоял, почесывая лохматый затылок, оглядывался по сторонам, будто не совсем понимая, как попал туда, где находится, а из двери на кухню выглядывал долгарь с любопытной рожей.       «Слава Зоне…» — Подумала ученая, заходя в полутемное помещение кладовой перед лабораторией. — «Если бы не остановилась — было бы долгарям о чем потрепаться на досуге».