Сон в тысячу лет

— Я знаю это! Знал! Несмотря на свой рост и напускную храбрость, Энакин был всего-навсего испуганным маленьким ребенком. Неужели мы все такими становимся в самом конце? Наверное, об этом знает только Йода, подумал он. Вместо того чтобы начать отчитывать падавана, магистр сказал: — Возьми стул, устраивайся поудобнее. Пока Энакин обходил комнату магистра, и усаживался перед ним, его мучили вопросы: иронизирует ли магистр, воспринимать ли его слова как сарказм, или же он просто не знает, что устроиться поудобнее перед ним в принципе невозможно? — Вы не можете лишить меня этой миссии! , — умолял Энакин. — Оби Ван не справится. Я ему нужен! — Не будешь нужен ты там, — поправил его Йода. — Тебе контролировать свои чувства сильнее надо. — Оби Ван Кеноби мой учитель, мой брат! Как я могу оставить его и сидеть тут? — спросил Энакин. Йода внимательно посмотрел на него, но теперь его взгляд был совершенно иным. Он не просто старался подавить взглядом любое сопротивление собственной воле — он словно пытался что-то вытащить из Энакина. Взгляд его был изучающим. — Цепляться за то, что любишь, — медленно произнес магистр, его голос был низким и ровным. — Это путь к страданию. Оби-Ван силен. И ты должен учиться не его спасать, но доверять ему. И Силе. Энакин почувствовал, как внутри у него все закипает. Доверять? Он доверял! Просто его доверие требовало действия. Он не мог стоять в стороне, когда его учитель… его брат, как он сам сказал, мог оказаться в беде! Эта бездеятельность, это вынужденное пассивное ожидание были для него пыткой. В его сознании мелькали темные предчувствия, образы катастрофы, которые он должен был, просто обязан был предотвратить. — Но я чувствую… — начал Энакин, его голос дрогнул. — Я чувствую, что с ним что-то случится! Я должен быть там! Мой долг… Йода слегка покачал головой. — Долг Джедая, — поправил он. — Слушать Силу. Не свои страхи. Тревога твоя — она не от Силы идет. От нетерпения она. От желания контролировать то, что не контролируется. Он снова внимательно посмотрел на Энакина, и на этот раз взгляд Йоды показался ему почти бездонным, словно он заглядывал в темный колодец его собственных душевных терзаний. Этот взгляд не осуждал, но и не успокаивал. Он просто видел. И Энакин впервые почувствовал, что скрыться от этого взгляда невозможно, как бы он ни старался. Вся его бравада и импульсивность разбивались о незыблемую стену древней мудрости, оставляя его обнаженным перед самим собой. — Сила… — почти прошептал Йода, поднимая свой небольшой, морщинистый палец. — Она всегда с тобой. Но только если твой разум чист. Слушай. В тишине многое услышать можно. Гораздо больше, чем в шуме своих желаний. *** — У меня с собой список вражеских дроидов, которые я думаю, будут там… Вместо того чтобы отправить за ними протокольного решил вот воспользоваться случаем повидаться с вами лично. Оби Ван дружески похлопал Энакина по плечу, затем, отступив на шаг и держа его за плечи, всмотрелся в лицо с тревожным вниманием: — И правильно сделал! Я счастлив с тобой повидаться перед отлётом, Энакин, но не могу не заметить, что ты исхудал еще больше. Неужто из-за раздумий о судьбе твоей матери у тебя нет времени нормально питаться? Ты бледный, как покойник. Энакин очень уважал своего наставника и ни за что на свете не сказал бы ничего такого, что могло бы его огорчить или обидеть. Поэтому он промолчал. Право слово, зачем Оби Вану знать, что с некоторых пор он, Энакин, чувствует какую-то неловкость, переступая порог храма? Что почувствует Кеноби, когда выяснится, что его ученик теперь считает, что джедаи не спасают его мать, которая так и осталась рабыней? Что может не совсем они доблестные защитники народа… Ничего хорошего его откровенность не принесет. Оби-Ван не отпустил его плечи. Его взгляд, обычно такой спокойный и проницательный, теперь был полон искреннего беспокойства. Он не настаивал на ответе, но его молчаливый вопрос висел в воздухе тяжелее любого упрека. Энакин опустил глаза, чувствуя, как его собственные мысли, словно острые осколки, царапают его изнутри. Он действительно похудел. И это было не от того, что ему не хватало времени на еду, а от того, что аппетит исчез вместе с остатками детской беззаботности. Каждая ночь приносила новые кошмары — образы Татуина, пыльных песков, бескрайнего неба и одинокой фигуры его матери, плененной там, где он, могущественный падаван-джедай, не мог ее спасти. Слова Оби-Вана, полные отеческой заботы, лишь усиливали чувство вины и скрытой горечи. Как объяснить наставнику, что его вера в Орден, в ту самую организацию, которая должна была быть воплощением света и справедливости, медленно, но верно крошится? Что каждый шаг по отполированным полам Храма, каждый взгляд на древние голокроны и бесстрастные лица Магистров причинял ему боль? Они учили состраданию, но проявляли его лишь тогда, когда это соответствовало их доктринам. Они проповедовали спасение, но его собственная мать оставалась в рабстве, забытая, незначительная часть вселенского хаоса, которую они, казалось, не желали замечать. Эта мысль, не высказанная, но живая и жгучая, была как рана, которая никак не заживала. И если бы Оби-Ван узнал о ней, об этой ереси в его душе, что бы произошло? Разочарование в глазах учителя, которого он так безмерно уважал, было бы хуже любого наказания. Поэтому Энакин лишь едва заметно кивнул, изображая понимание, и постарался скрыть легкое дрожание руки, которую Оби-Ван все еще держал. — Да, Мастер, — выдавил он, стараясь придать голосу свою обычную беззаботность, что давалось ему с трудом. — Вы правы. Просто много всего… Но я справлюсь. Я джедай. Он отстранился, пытаясь перевести разговор на более нейтральную тему, на тот самый список дроидов, который принес. *** — Помогите. — Слово прозвучало так тихо, что Дарт Вейдер не был уверен, сказал его вслух или произнес лишь в мыслях. Взгляд его затуманился, веки потяжелели, а перед глазами закружилось еще больше светлых пятен. Отрезанные конечности канули в лаву. А он стоял над ним и с криком говорил про то, что Энакин Скайуокер предал джедаев. Адская боль пронеслась по телу. Лава достигла цели. Его учитель ничего не делал. Лава не просто обожгла, она поглотила. Она была живым, огненным монстром, жадно обволакивающим его изуродованное тело. Каждый нерв, каждая клеточка его плоти вопили. Боль была невыносимой, всеобъемлющей, она затопила его сознание, вытеснив все мысли, кроме чистого, неразбавленного ужаса. Он чувствовал, как кожа лопается, как мышцы сокращаются и обугливаются, как плоть пузырится и стекает. В воздухе стоял невыносимый смрад горелого мяса — его собственного мяса. Дарт Вейдер задыхался, вдыхая раскаленный воздух, который обжигал легкие изнутри, словно горячие угли. Каждое судорожное вдохов превращалось в агонию, рвущую грудь. Ему казалось, что его тело превращается в хрустящий, обугленный скелет, пока он еще жив, еще осознает каждое мгновение своей мучительной гибели. Но физическая боль, немыслимая и всепоглощающая, была лишь одной стороной медали. Другой была боль души, разорванной на части. Оби-Ван. Его учитель. Его брат. Он стоял там, в нескольких шагах, его лицо было искажено горем, но он ничего не делал. Он мог бы помочь. Он мог бы спасти его. Но Оби Ван просто смотрел, как его бывший падаван медленно превращается в пепел. Ненависть. Это чувство, чистое и кипящее, было единственным, что давало Вейдеру силы цепляться за сознание. Ненависть к Оби-Вану, к себе, к Ордену, к Силе, которая, как ему казалось, бросила его. Все его мечты, вся его мощь, все его будущее с Падме — всё сгорело в этом адском пламени, и виной тому был он, Оби-Ван. Слова учителя о «любви» звучали как издевательство, как плевок на его агонию. Он пытался двинуться, крикнуть, умолять, но голосовые связки были обожжены, а тело не слушалось. Дарт Вейдер был беспомощен, как никогда в жизни, и это бессилие, в сочетании с невыносимой болью и обжигающим предательством, толкало его в бездну безумия. Темнота, которая так долго шептала ему, теперь раскрыла свои объятия, обещая облегчение, но лишь в обмен на последние крохи человечности. Он горел, и мир вокруг него горел вместе с ним, превращаясь в чистую, адовую ненависть. *** Энакин прикрыл глаза, вновь и вновь мысленно возвращаясь к видению, посетившему его. Он видел смерть. Мертвые юнлинги, лежащие в коридорах, на улицах, в покоях… гаснущие один за одним светильники. И бешеный оскал Палпатина. — Энакин! Ты бы хоть раз в жизни что-то светлое надел! — послышался сзади знакомый голос, и легкий хлопок по спине заставил его вздрогнуть. Он резко вернулся в реальность, не заметив, как Кеноби подошел. Энакин недоуменно посмотрел на него, пытаясь понять, что ответить, и как согнать дрожь с тела. — Оби-Ван! — Энакин натянул на лицо свою самую обаятельную улыбку, ту, что так легко вводила в заблуждение сенаторов и даже Мастеров Совета. Но сейчас она казалась ему маской, хрупкой и едва держащейся. — Неужели ты думаешь, что мне идёт что-то, кроме черного? Тёмный всегда в моде. Оби-Ван слегка нахмурился, его проницательный взгляд скользнул по лицу Энакина, задерживаясь на бледности его щек. — Мода модой, но ты выглядишь, словно привидение. Ты в порядке? Внутри Энакина всё сжалось в тугой узел. — Просто немного не выспался, Мастер, — ответил Энакин, стараясь говорить легко, беззаботно. Он попытался отшутиться, отмахнуться от беспокойства Оби-Вана, которое, как он знал, было искренним. И именно это бесило его больше всего. Как можно быть таким слепым? Как можно так легко забыть, что случилось, или, вернее, не знать, что случилось на самом деле? В его памяти всё было отчетливо: огонь, боль, крики Оби-Вана, которые несли в себе скорее осуждение, чем сострадание. И потом — его, Энакина, бросили, оставили умирать. Эта рана была глубокой, незаживающей, и чем больше Оби-Ван проявлял заботу, тем острее она ощущалась, словно свежий ожог. Для Оби-Вана всё закончилось хорошо. Для Энакина же — всё только началось. Началась его новая, другая жизнь, жизнь, где он был чем-то большим, чем просто джедаем. Он смотрел на своего учителя, который теперь нежно похлопал его по плечу. — Ну что ж, хорошо. Ты же знаешь, что можешь всегда обратиться ко мне за помощью. В Ордене ждут тебя. — Оби-Ван запнулся, и на его лице появилась легкая улыбка. — Твое присутствие всегда добавляет живости скучным заседаниям. Энакин едва заметно кивнул. — Оби-Ван! — голос Падме раздался возле арки, и в нём звучала мягкая настойчивость, намекающая на необходимость уединиться. — Помоги мне! Ножка стола застряла. Джедай улыбнулся, направляясь вдоль кухни с узорчатой плиткой. Краем глаза он видел, как Люк, звонкий и полный энергии, тут же прыгнул на Энакина, стирая с его лица недавно виденное угрюмое выражение и заменяя его привычной отцовской улыбкой. Когда Оби-Ван зашёл за угол, Падме уже расставляла приборы на столе. Мужская джедайская помощь в этом, конечно, не требовалась, но атмосфера уединения, которую она хотела получить на пару минут, была ощутима. — Энакин сегодня не в себе, — сразу начала Падме, её голос был тихим, почти шепотом, но полным тревоги. Она повернулась к джедаю, её глаза были широко раскрыты. — Он проснулся и будто не узнал меня, детей и даже тебя. Ты это заметил? Оби-Ван опустил взгляд на свои руки. — Колебание Силы в нём есть. Я почувствовал это, когда дотронулся до него. Что-то вроде… волнения, или глубокой сосредоточенности. Он часто бывает поглощен своими мыслями, Падме, ты знаешь. Падме покачала головой, её брови сошлись на переносице. — Нет, это другое. Не просто мысли. Он словно… не здесь. Оби-Ван вздохнул. Он видел эту тревогу в её глазах, и это беспокоило его. Энакин всегда был сложным, страстным, порой слишком импульсивным. — Возможно, это последствия его… видений? — Он всегда переживал, но не так. Это будто он видит то, чего нет, или то, чего мы не можем увидеть, — Падме подошла ближе, её рука коснулась предплечья Оби-Вана. — Мне кажется, он смотрит сквозь нас. Будто мы призраки. *** Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна их дома на Набу, заливая комнату теплом и золотистыми бликами. Воздух был наполнен ароматом свежеиспеченных булочек и легким смехом детей. Энакин сидел во главе стола, пытаясь вписаться в эту идиллическую картину, но внутри его терзало острое чувство нереальности. Всего три дня назад, всего три дня! — он провел часы, пересматривая голозаписи похорон Падме. Те же каштановые волосы, те же белые цветы, что сейчас украшали вазу на столе. Только тогда они лежали на бледном, безжизненном лице, а сейчас… сейчас Падме смотрела на него с любовью, ее глаза сияли, а улыбка была живой, теплой, настоящей. «Как это возможно?» — этот вопрос, словно назойливая муха, бился в его голове. Десять лет. Десять лет без неё, десять лет в кромешней тьме, под гнётом своего нового имени — Дарт Вейдер. Десять лет, наполненных болью, утратой и жаждой власти, ставшей единственным смыслом существования. Он помнил каждый момент: отчаяние, когда она умирала на Мустафаре, гнев, сжигавший его изнутри, и, наконец, холодное принятие своей новой участи, когда он надел эту маску, эту проклятую маску, ставшую его второй кожей. — Пап, смотри! — Люк, сидевший напротив, с гордостью поднял свою тарелку, демонстрируя рисунок, на котором неловко, но узнаваемо были нарисованы два меча, скрещенные друг с другом. Энакин попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, как струна, готовая порваться. Он посмотрел на своего сына, на его светлые, полные веры глаза, и почувствовал, как что-то внутри него сжимается. — Ты опять смотрел записи? — Энакин взъерошил тонкими пальцами светлые пряди, встречаясь взглядом с яркими глазами Люка. Тот покаянно вздохнул, опуская голову. Энакин застыл, потому что знал, что слова вырвались сами по себе, по инерции. По памяти. Памяти этого Энакина Скайуокера. — Итак? — выжидательно сложил руки на груди Оби Ван. — Что ты сумел понять из вчерашнего урока? Люк, морщась от непредсказуемого вопроса, кисло улыбнулся. — Что потоки силы лучше не пытаться останавливать в лоб. Гораздо лучше обойти основной поток силы и разорвать его с противо…противоположной стороны. — Еле выговаривая длинные слова проговорил Люк, уставив взгляд на рисунок. Оби-Ван удовлетворенно кивнул. — Ты делаешь успехи, Люк. Впрочем, с такими родителями это вполне предсказуемо, — добавил он с легкой улыбкой. Падме, аккуратно вытирая губы Леи, мягко перебила: — Не льсти нам, Оби-Ван. Ты ведь сам многое ему преподал. — Она вновь коснулась щеки дочери. — Милая, постарайся быть более внимательной, когда ешь. Не хотелось бы, чтобы вся кухня потом была в пятнах. Разговоры струились, переплетаясь с мерным стуком ложек о тарелки, который задавали Оби-Ван и Люк, и тихим смехом детей. Энакин поддакивал, пытаясь уловить ритм этой новой жизни, но чувство нереальности не отпускало. Когда наступали короткие паузы, нарушаемые лишь этим мерным стуком, он рассеянно осматривал комнату. Узорчатая плитка, стулья и массивный стол, вырезанные из древесины Кашиика, — все это казалось ему знакомым, словно он видел это в давних снах или призрачных воспоминаниях. Сервиз ручной работы, подарок родителей Падме, и маленькое кресло для Леи, принесенное Оби-Ваном, с изящной вышивкой, напоминающей Альдераанские мотивы. Да, это определенно был Альдераан. Он уже видел такие узоры, но тогда они казались приглушенными через красный оттенок линз его шлема. А ваза с цветами на столе… На дорогом камне был высечен герб дома Органа — перевернутый золотой треугольник, сотканный из плавных, переплетающихся линий. Эти линии всегда напоминали ему ирисы. — Работа искусного мастера, — произнесла вдруг Падме, её голос был мягким, но Энакин вздрогнул, словно его окликнули. — Что? — он перевел взгляд на Падме, которая, как всегда, заботливо вытирала рот Лее. — Ваза, Эни. Ты так на нее смотришь, словно видишь впервые, — она усмехнулась, вставая и поправляя цветы. — Это подарок от Бейла Органы, когда мы решили здесь обосноваться, и я отошла от дел. И ты, кстати, так и не ответил на его приглашение погостить у них всем вместе. Энакин встретился взглядом с Падме, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, затем тут же исчезло, сменившись привычной теплотой. Эта мимолетная тень сомнения. — Да, я… кажется, забыл, — выдавил он, пытаясь скрыть истинную причину своей рассеянности. — У Бейла, конечно, прекрасные сады. Нам стоит выбраться туда, когда будет возможность. Он почувствовал, как Падме с легким укором посмотрела на него, но тут же отвернулась, продолжая заниматься детьми. — Похоже, фрукты на столе закончились, — прервал паузу Оби-Ван, его голос был намеренно небрежным, словно он просто искал повод сменить тему. — Энакин, не поможешь мне с ними? Энакин знал этот тон, знал этот взгляд, который Оби-Ван умел придавать своим глазам, когда хотел чего-то добиться. Эти невинные, вопросительные глаза, за которыми всегда скрывалось что-то большее. — Да, конечно, — отозвался он, вставая из-за стола. Они вышли в сад, где персиковые деревья склонялись под тяжестью спелых плодов, а вишневые кусты были усыпаны алыми ягодами. Оби-Ван отставил пустую корзину и сложил руки на груди, приняв ту самую позу, которую Энакин успел хорошо запомнить — поза человека, готовящегося к серьезному разговору. — Что за видение было у тебя, Энакин? — спросил Оби-Ван прямо, без обиняков. — Что? — Энакин постарался изобразить самое недоуменное лицо, даже слегка нахмурив брови, чтобы уж наверняка сойти за невинного. — Я не совсем понимаю, о чем вы. — Что растет в садах Бейла Органы? — прошептал Оби-Ван, его губы едва шевелились, но Энакин уловил слова. Энакин усмехнулся, но тут же насторожился. Неужели Силы Оби-Вана в этом мире настолько усилились? Или, наоборот, его собственные стали настолько слабы, что он уже не мог скрыть свои мысли? — Вы серьезно? — его голос прозвучал с явным сарказмом. — Малла, звездный цветок… и, кажется, что-то еще. Я, признаться, не особо вдавался в детали. Оби-Ван пристально посмотрел ему в глаза. Он никогда не мог полностью заглянуть в душу Энакина, но всегда чувствовал, что там, внутри, происходит что-то тревожное, что-то неправильное. — Либо ты расскажешь мне, что с тобой случилось, Энакин, — его голос стал тверже, — либо мы отправимся прямиком к Йоде.