Сон в тысячу лет

      Энакин сдержал порыв, который грозил вырваться из груди, — стремление схватить Оби-Вана за горло, вытряхнуть из него всю эту показную заботу, когда она, казалось, так неуместна. Он не мог унять внутреннего сарказма: «Мастер» всегда готов помочь, даже когда его помощь не нужна и даже вредна. Сколько стоило бы ему, если бы Оби-Ван проявлял такую же проницательность и внимание к его истинным тревогам раньше? — Всё в порядке, Мастер, — он попытался натянуть на лицо легкую улыбку, но чувствовал, как его глаза выдают внутреннее смятение, как они говорят гораздо больше, чем слова. — Просто не выспался.       Взгляд Оби-Вана скользнул в сторону, туда, где в доме, в окружении смеющихся детей, сидела Падме. На лице Оби-Вана все еще застыло выражение сосредоточенности, но оно тут же сменилось более мягким. Он обошел Энакина, направляясь к дому, но, обернувшись у самой двери, тихо произнес, словно продолжая прерванную мысль: — На «ты», Энакин. Энакин удивленно моргнул. — Простите? — Ты уже лет пять не называешь меня на «вы», — пояснил Оби-Ван. — Если уж пытаешься что-то скрыть от меня, делай это по-настоящему, грамотно. С этими словами Кеноби скрылся в доме, оставив Энакина наедине с его смятением и тяжелым, необъяснимым чувством неправильности. «Грамотно», — повторил он про себя, чувствуя, как холодная волна неведомой тревоги пробегает по его спине. Служанки уже прибирали посуду, унося с собой последние отголоски трапезы, когда Энакин вошел в гостиную. Его взгляд сразу же остановился на Оби-Ване, который, склонившись к Падме, что-то оживленно ей рассказывал. Непроизвольный вздох вырвался из его груди. — О чем вы? — слова слетели с его губ прежде, чем он успел их остановить. — Мы говорили о том, что через час ты должен быть в Храме, — Оби-Ван похлопал его по плечу, словно обычный друг, а не тот, кто только что заставил его чувствовать себя неуверенно. — Тебя не вызывали уже целую неделю, но сегодня твое присутствие там необходимо. — А где Шуура? — вдруг раздался звонкий голос Люка, появившегося из-за спины матери. Рядом с ним стояла Лея, доедая последний, сочный фрукт. — Лея хочет! Падме, повернувшись к детям, мягко сказала: — Вы можете сами пойти в сад и сорвать Шууру. Там ее полно. — Не стоит, — Энакин сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то теплого и давно забытого. — Я помогу им. — Взгляд покосился на Кеноби, но тут же переключился на жену. Он поцеловал Падме в щеку, вдыхая знакомый, родной запах ее кожи — сладкий, и такой умиротворяющий. В этот момент что-то щелкнуло внутри него, открывая давно запертую дверь в воспоминания. — Пойдем, дети, — сказал Энакин, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. Он аккуратно сорвал несколько самых спелых плодов, чувствуя, как знакомый аромат наполняет воздух. Энакин вспомнил, как они с Падме сидели на террасе ее бывшего дома, как она, в чёрном платье хочет отрезать кусочек, но он, тогда еще не умеющий совладать со своими порывами, не мог просто взять и съесть. Ему хотелось чего-то большего, чего-то, что показало бы ему, как важна она для него. Он притянул с помощью силы фрукт к себе в тарелку и, глядя в ее удивленные глаза, начал отрезать тонкие, изящные ломтики. Энакин делал это намеренно медленно, чтобы заставить ее ждать, чтобы увидеть, как она будет с нетерпением тянуться к каждому кусочку. « — Эни!» — тихо сказала она тогда, но в ее голосе не было упрека, только легкая улыбка. — Вкусно? — Энакин улыбнулся, глядя на то, как его дети с наслаждением уплетают Шууру. В этот момент он мог поклясться, что если это сон или другая реальность, то он никогда, никогда больше не захочет проснуться. — Да, только некоторые ещё с зелёными пятнами, и они кислые, — пробормотала Лея, её рот был полон сладкой мякоти. Сок стекал по её маленьким щёчкам, оставляя золотистые дорожки. Энакин, не задумываясь, засучил рукав своей рубашки и осторожно вытер её рот. — Ну папа! А если бы кто-то увидел! — возмущенно прощебетала Лея, но тут же снова откусила ещё один кусок, не обращая внимания на то, что сок опять начал стекать. — Мама, например? — Энакин улыбнулся ещё шире и прижал её к себе, не ощущая, что на его рубашке осталось мокрое пятно от фрукта. Услышав за спиной мягкие, едва слышные шаги, его улыбка стала ещё более нежной. Это было то, о чём они мечтали, то, к чему стремились — сад, большой, уютный дом у водопадов, дети, и, главное, никаких тайн, никакой лжи. — Итак, как успехи? — голос Падме прозвучал как колокольчик. Она подошла ближе, её платье, изысканно простое, с вырезами на плечах, было заколото на спине, открывая лёгкий голубой отлив ткани. Энакин повернулся к ней. — Успехи, которые можно попробовать, — ответил он, протягивая ей фрукт. — Почти все созрели. Падме взяла фрукт, её пальцы легко коснулись его руки. Это простое прикосновение вызвало волну тока, мурашки пробежали по телу. Она откусила небольшой кусочек, её глаза закрылись от удовольствия. — Как вкусно, Энакин, — прошептала она, и в её голосе было столько искренней радости, сколько он не слышал уже очень давно. — Как будто ты сам её вырастил. Энакин усмехнулся. Он вспомнил, как в прошлом, на Набу, он видел, как родители Падме заботились о своих землях, как они любили свою планету. И сейчас, здесь, на этой земле, у них было всё то, чего они так долго желали. — Это наш сад, Падме, — сказал он, обнимая её одной рукой. — Наш дом. И наши дети? Он посмотрел на Люка и Лею, которые, забыв обо всем, гонялись друг за другом по траве, их смех разносился по воздуху. — Не верится, правда? — Падме повернулась к мужу. — Словно это сон. Энакин посмотрел на неё. Сон? Может быть. Но он был готов жить в этом сне вечно. Резко притянув её лицо к своему, он прижался губами к её. С губ сорвался стон, когда он, заключив её шею в свои ладони, с упоением целовал губы свой жены, всё ещё хранящие сладкий вкус Шууры. — Ты помнишь, что обещал детям подарок? — тихо прошептала Падме, с неохотой отстраняясь от мужа. Энакин облизнул губы, чувствуя их сладость. Он посмотрел на детей, которые всё ещё резвились неподалёку. — Да, конечно, — ответил он, его голос был ещё хриплым от поцелуя. — Сегодня же праздник… — Именно, — Падме положила руки ему на грудь, её пальцы мягко легли на ткань его рубашки. Это был её обычный жест, — А Оби-Ван хочет, чтобы вы отправились в Храм. Хоть он и заверил, что это займёт не более двух часов. Но за выпавшие одновременно зубы стоит их обрадовать. Энакин слегка рассмеялся, его глаза скользнули по лицу Падме. Так вот о каком празднике она говорила ночью! У Люка и Леи одновременно выпали молочные зубы. Оба ребенка, синхронно. — Тебе смешно? — Падме хлопнула его по плечу. — Нет, ты что, — ответил Энакин, его смех всё ещё не утихал, — Просто… неожиданно, — добавил он, стараясь придать своему голосу более серьёзный тон. — Оба сразу. — Как и всё у наших детей, — Падме улыбнулась, её взгляд смягчился. — У Люка выпал нижний, тот, который шатался уже неделю. А у Леи… у неё первый верхний. Она так старалась его не потерять, боялась, что придётся идти к врачу. Послушав Падме и увидев, как Кеноби выходит к ним в сад, Энакин принял твёрдое решение. Он больше не променяет свою семью на путь джедая, не оставит их ради какой-то очередной бессмысленной миссии на окраине Кашиика или собрания старейшин, чьё могущество он давно превзошёл. Хотя мысль о том, что случилось с Палпатином и остальными, не давала покоя, он знал — это будет не сегодня и не в ближайшие дни. — Ты летишь один, Оби-Ван, — прямо сказал Энакин, сделав пару шагов навстречу. — Магистры будут недовольны, — сухо отозвался Кеноби. — Но я понимаю. Семья для тебя в данный момент важнее. ***       Дни бежали, золотые и светлые, как награда за пройденный путь. Возрождалась надежда в сердце, казалось, навечно застывшим; надежда на то, что жизнь наладится, что ещё не всё потеряно, и всё можно исправить. Барабельские деревья, пронизанные лучами заходящего солнца, казались окутанными серебристой дымкой. Энакин сидел на земле, вытянув ноги и прислонившись к одному из узловатых стволов, словно скрученных из десятка канатов. Впервые за это время Энакину удалось остаться одному и просто подумать. Не нужно было никуда спешить, не нужно было ни за чем следить, никого не требовалось защищать. Только спокойствие и тишина. Такая сладкая, что мысли о Падме и детях грели душу, словно в нём самом разгоралось огромное солнце. Он был один, но не чувствовал себя одиноким. Это было… необычно? Да, необычно и приятно. Не нужно было вспоминать о своих поступках, о следующих приказах Палпатина. Он встряхнул головой. Нельзя думать об этом. Энакин боялся, что он уснёт и проснётся снова в костюме Вейдера. Господи, вот чего он лишился! Джедай попробовал вдохнуть глубже, но сдержать нахлынувшие слёзы не удалось. Тревога нарастала. Как можно было быть таким идиотом и собственноручно убить их? Энакин повернулся к дому, чувствуя, как перед глазами пляшут мушки от слёз. Каждую свободную минуту он представлял себе, что она рядом, стоит неподалёку или бродит по имперскому разрушителю, пока никто не видит. Сколько раз Дарт Вейдер оборачивался назад, вглядываясь в мерцающие фонари корабля, надеясь разглядеть там одинокую каштановую фигурку, ту, что занимала все его мысли. Иногда, когда тишина казалась особенно гнетущей, он представлял их встречу. В этих грёзах она смотрела на него без страха, без осуждения, с той самой любовью, которая когда-то была единственным светом в его жизни. Сердце, погребенное под слоями стали и боли, всегда начинало заполошно колотиться в груди, пробуждая давно забытые чувства. Что бы он сказал ей? С чего бы начать, когда слова, кажется, потеряли всякий смысл, а его собственный голос стал чужим, искажённым резонатором машины? Наверное, он бы просто смотрел, пытаясь уловить в её глазах отголоски того, что он потерял. Что бы он выслушал? Каждое её слово, каждый вздох, каждое воспоминание — всё, что могло бы напомнить ему о том, кем он был до того, как тьма поглотила его. Он мечтал о том, чтобы вновь ощутить тепло её руки, услышать её смех, который когда-то был музыкой для его души. Мечтал о прощении, хотя знал, что никогда его не заслужит. Энакин зажмурился и резко отвернулся. Почему до сих пор так больно? Теплая, знакомая ладонь осторожно легла на его плечо, сжала, настойчиво потянула к себе. Первым порывом было отпрянуть, сбросить, и Энакин замер, не открывая век, готовый к отторжению. Но она настойчиво потянула мужа к себе и тот поддался, глубоко всхлипнул, спрятал лицо на груди Падме, затих. Почувствовала, что ему плохо, пришла. Она всегда приходит. И Энакин, как никогда прежде, почувствовал себя маленьким мальчиком, верящим в чудо. В то, что сейчас Падме, как когда-то его мама, прошепчет несколько ласковых слов, и всё снова станет прежним. И казалось, что это простое, детское желание стало почти осязаемым, оно поплыло в воздухе, сплетая невидимый кокон защиты и тепла. Падме глубоко вздохнула, притянула мужа к себе ещё сильнее, прижалась щекой к его волосам, закрыв глаза. Звуки, которые ещё минуту назад казались такими громкими — шум ветра, далекий треск деревьев — теперь утихли, будто сознательно отступили, чтобы дать им возможность побыть вдвоём, наедине со своими чувствами. Падме гладила его по волосам, ощущая под пальцами мягкие, тёплые пряди. Она знала, что слова здесь не нужны. Иногда объятий и тихого присутствия достаточно, чтобы исцелить самые глубокие раны. Падме чувствовала, как напряжение постепенно покидает его тело, как его дыхание становится более ровным. В её объятиях он снова обретал себя, того Энакина, которого она любила, того, который жил в её сердце, даже когда весь остальной мир видел в нём лишь тёмные отголоски. И в этот момент, когда они были так близки, она чувствовала, как их общая надежда, хрупкая, как крылья бабочки, набирает силу, готовая расправиться и унести их в новую, светлую реальность.