flower's elegant.

Душно. Беглые люди постепенно рассеиваются, бегут за кем-то, хватаются за крайности, оставляют по своей невнимательности залог того, что вернутся, даже не по желанию, но вернутся, и исчезают в разговорах громких. Кто-то грузом бездвижным вновь жалобу оставляет об отсутствии прогресса, кто-то вновь ползет против течения - нет, не плывет, не барахтается, не движется вперед, именно ползет - по другому их попытки не назвать. Ксено это знал. Но пловцом он не был, не был и кем-то выше упомянутым, и размышлениям о бытие поддавался редко. И насчет этого не возникало сомнений у любых коллег, что смотрели перед уходом на ученого, привыкая, что в отличии от них в молчании Уингфилда хранится золото. Его мысли - вылизанная четкость, его действия - последовательность и уверенность, его слова - отсутствие сомнений. Ведь у доктора Ксено всегда все идет по-своему. У доктора Ксено всегда в приоритете собственные цели. У доктора Ксено все идеально и достойно восхищения. Почти. Пальцы содрогаются. Соскальзывают с попытки прикрыть раствор крышкой, скользят по колбе, едва не задевают нужный препарат и застывают в невесомости, стоит лишь опомниться. Вот они - плоды утомления. Глаза распахивает доктор, все движения прекращая на мгновение. "Он бы за такое точно меня прикончил". Он. Нет, неправильно говорить о нем вне контекста, словно он - это что-то посредственное, словно он тут рядом, словно он - не беспокойный ветер. Неправильно, неверно, недостойно и неэлегантно. Они не в таких отношениях. "Стэнли бы за такое точно меня прикончил." Глаза помутневшие по сторонам скользят, силуэты чертят, расставляют мысли по местам на полочках. Задевают так привлекающие своим миганием часы, на коих цифры до секунд доведенные уж заставляют сделать глубокий вдох. Пора, доктор, пора не забывать основу из основ его работы. Что же за медик, коль он не следит за собственным здоровьем? Превосходная ирония, что так полюбилась Ксено. Безлюдно. Тишина уж гложет душу, внезапная, после работы кажущаяся незнакомкой чуждой. Стук коротких каблуков - один лишь он бьет в уши. Дыхание спокойно, тело сплошь расслабленно, и никаких за сегодня причуд. Посредственность на некоторое время даже мимолетом показалась приятной, затянувшись в жизни слишком хаотичной. Подоспевший лифт легко нарушает его гармонию. Дабы выбраться на улицу ещё стоило спуститься вниз, перейти через всевозможные отделы, и выбраться из исследовательского учреждения. Чем ниже, тем шумнее, хоть и время за час ночи перевалило, и люд многий места эти покинул. внизу еще что-то на удивление происходило. Чьи-то споры, а может те, кто нуждались в особых анализах скопились под ночь.. все-таки устройство зданий поражало порой и столь долго находившегося здесь доктора. Проучился здесь, и здесь лечился, и здесь поднялся по карьерной лестнице и на верхние этажи. Несколько корпусов университета и больница "для-особо-интересных-случаев-и-людей." Иного названия Ксено не признавал, как и того, что для него там тоже выделили местечко. И он мог остаться, мог переночевать, мог не плестись по теням столбов и зданий, мог опуститься в сладкий сон..но нет. И очертания мылятся, и дышать в одно мгновение становится легче. Звезды-одиночки хаотично заполнили небо, и лишь вместе создали силуэты многочисленных созвездий, цепляясь друг за друга, становясь ближе, отдаляясь, все в точности как у людей. И сияли блекло, несравнимые с луной, что наконец-то округлилась. И Ксено застыл на некоторое время, стараясь свыкнуть с подобным освещением, переводя взгляд ниже. Сияние. Свет. Стэнли. Доктору нужно проморгаться, нелепо и бессмысленно, ведь он не мог ошибиться, не мог дозволить себе перепутать и сбиться с мыслей. Привлекший его огонек погас, отдав все тепло чертовой сигарете, так элегантно зажатой меж пальцами. И в нос ударил запах. Запах надоедливый. Противный. Совсем неэлегантный. Доводящий до скрежета зуб от воспоминаний. От странной злости. От исключения любых на миг возникший сомнений. Стэнли. Стэнли был перед ним. Ксено позволил реакции на секунду овладеть своим телом. Точнее, он это сделать не успел, все было сделано и за него. Губы застыли в нелепой тишине, пальцы дрогнули, а глаза прикованы только к чужим. В них блеском отдавало майской сиренью под длинными ресницами, напоминающие больше облака слоистые. Полуприкрытые веки как всегда отдающие спокойствием, они валили с ног своим очарованием, и любое оружие в ладонях Стэна смысл теряло. И все бы было славно, и доктор мог себе позволить отдаться мимолетному счастью в связи с прибытием близкого друга. Но только за датой не углядеть было сложно, и хоть в его работе потерять счет времени было возможно, сейчас он не мог ошибиться. — Стэнли. Что с твоим самочувствием? А солдат лишь горько усмехается, придерживая сигару, беспечно дым прямо в лицо ученого выдыхая. Ксено морщится, кашляет, сдерживает последние ругательства и едва не позволяет себе перейти на привычное поучение. "Невежливо-то как" - в мыслях пробегается, но Снайдер молчит, лишь брови незаметно сведя к носу - "и как назло верно" - он не отрицает. Хотя, назвать незаметным изменение в лице для того, кто глазами вот-вот просверлит в нем дыру насквозь, даже сквозь противный дым нельзя было. И этот жест является достаточным, дабы доктор уловил сигнал и в более серьезном тоне повторил чужое имя. — У меня есть ноги, чтобы стоять перед тобой. И есть руки, чтобы держать в них сигарету. И есть губы, чтобы пускать дым тебе в лицо. И есть глаза, чтобы увидеть тебя. Значит, со мной все в порядке, Ксено. Уингфилд смиренно молчит. Ложь, определенная ложь под скрытой тонной лишних слов. Но и вопить о ней не может - понятие о состоянии здоровья у Снайдера всегда было размытым, что его, как медика, приводило в ужас. Взять одни лишь бесконечные пачки сигарет, взять то, как офицер плевал на все симптомы и отрабатывал сполна, после чего оставался неспособным даже самостоятельно встать из-за температуры. Ведь проблем со здоровьем ему хватало. Фарфоровая кожа, на какой каждая царапина видна, бледные белоснежные волосы, подталкивающий на верные мысли, и оттенок фиолетовый в глазах, дающий подтверждение догадок. Стэнли был альбиносом. И для имеющего подобные затруднения в жизни, он держался более чем славно, находясь в военной форме уже не первый год. Кто знает, что было бы, коль Ксено не старался из-за всех сил дать ему понятие о собственном заболевании, не с детства не жалел советов, да чуть ли мать ему не заменял, хоть и на деле питал исключительный интерес, прежде чем ближе стать. Но смотря на него сейчас доктора терзала интуиция и сомнения- одно сбитое дыхание смутить успело. — Ты не мог вернуться раньше срока просто так. Я жду объяснений, иначе осмотр будет принудительным. Тон его обретает нотки серьёзности, голос становится несколько громче по сравнению с полюбившимся обоим полушепотом. Доктор невольно выпрямляет спину, словно не принимая их видимую разницу в росте как что-то глобально важное. Брови сводит к носу, а в мыслях уже постепенно складывается картина. Стэн мог покинуть службу досрочно только в одном варианте. Ксено знал. Ксено был уверен. С его здоровьем все настолько плохо, что его насильно отправляют в больницу. Правда, двери он перепутал, устроившись у входа в университет, да ещё и ночью, еще и закуривая прямо перед лицом медика. Неэлегантное поведение. — Может, я всего лишь скучал, докторишка? Солдат на бок голову клонит, внимательно смотря в чужой взгляд. И даже кажется серьёзным, только на секунду, только на мгновение, ведь меж ним и Уингфилдом нет особых отношений. Они оба - занятые люди, посвященные своей работе, имеющие четкие планы на жизнь, в котором место для близких отношений едва ли рассматривается. Но что-то в Снайдере точно поменялось. Словно голос стал более хриплым, окончательно растворился в дыме, а глаза уставшие поникли, чуть не растеряв любимый для доктора блеск на фиолетовых очах-аметистах. Ксено, на деле, с трудом давались размышления о подобном - не эмпат он был. Имея поразительный интеллект, в случае с эмоциональным.. возникали проблемы. Слишком размыто и нечетко, не ясно, не понять ему, что творится в голове у приятеля. Ведь в голове ученого - всегда порядок и чёткость, всегда выстроенный механизм, работающий на десять тысяч процентов.В голове же у Стэнли бушевал необъятный океан. Шквал и беспорядок сплошь. И Ксено никогда не мог его понять, да вряд ли сможет ещё. — Хорошо, мистер молчание. Пойдём домой. "Пойдём домой?" Как странно выразился Ксено.  Можно ли назвать домом то место, в котором он провел так мало времени? Такое пустое и безжизненное место, что даже стены белоснежные стали роднее. Забавно. Но Ксено всегда был спокоен там, поэтому и вновь решился возвратиться туда.. Правда, не один, но кто знает, вдруг присутствие столь близкого человека сделает то место более значимым? Прекрасное исследование. И Стэн молча его поддерживает, едва в привычной улыбке подняв уголки губ. Воспоминаний ветерок приятно щеки обдувает. Солдат поднимает свою крупную сумку, которую доктор замечает лишь сейчас, и только с интересом приподнимает брови. Неужели сразу сюда, даже не забежав в свою квартиру? Ему точно не понять этого товарища. Ученый наизусть знает номер чужой машины - он занимает отдельное место в его памяти, прямо особенное, подписанное снизу и подчеркнутое пару раз, чтобы не дай бог забыть. Вылизанное до идеала, и теперь-то доктор осознает, что не появятся такие условия, в которых он не вспомнит. И идет без сомнения и прочих обсуждений, идет спокойно, плавно и размеренно, и даже так не дожидается Снайдера. Он без волнения, словно намеренно идет медленно, смакуя каждый шаг, и несомненно при таком виде думает о чем-либо возвышенном. Но чтобы осознать причину хватает одного лишь чужого хмурого взгляда, одной едва заметной усмешки в хитрых глазах, да недовольные вздохи-фырканья. Поразительно забавное зрелище, как минимум для солдата, который так уж и быть, позволяет забраться в его машину, позволяет показательно отомстить, позволяет хлопнуть так, что уже сам Стэнли теряет былую надменную улыбку. В ней же расплывается Ксено, стоит другу его присесть рядом. — Как всегда ровно, — хмыкает доктор. Идеально расположенное кресло с легонько откинутой спинкой, за которыми не приходится тянуться, не приходится настраивать и, казалось бы, уделять внимание сущим мелочам. Ничего подобного. И ученый точно знал, что не было кого-то, кому это положение покажется удобным, не было того, кто не подпортит его эдакое пристрастие на пару градусов. Он привычно закидывает ногу на ногу, с легким удивлением вскидывая брови - и это ведь учел, каков чертенок. Снайдер хотел было привычно включить радио, продолжить сосредоточенно губить воздух дымом, но не в этой компании. Каждый разговор с Ксено непредсказуемый, насыщенный, и слово интересный в данном ключе покажется даже неподходящим. Нет таких слов, чтобы собрать воедино и оценить все мысли ученого. Да вот только он молчит. Вплоть до стенок машины все пространство заполняется тишиной и хриплыми вздохами. Стэнли тянется ладонью, заводит машину, цепляя взглядом сложившего на груди руки доктора...а он прислушивается? Да, догадаться было слишком легко, все это было слишком очевидно. Молчать солдат мог, а не дышать было уже сомнительной идеей. Уголки губ тянутся в легкой усмешке, а так и веет славными воспоминаниями. От чужой чуткости и внимательности, кажется, даже легче становится дышать. Теплее как-то. И солдат выпрямляется, начиная свой путь. — К слову о доме, — резко прерывает надменную тишину голос — я думаю над тем, чтобы продать квартиру. Ксено несколько секунд не реагирует, обдумывает, прежде чем повернуть голову к собеседнику. Но тот продолжает, не опасаясь следующих вопросов. — Я слишком много времени провожу на службе. У меня не так много ценных вещей. Я бы мог купить квартиру поменьше, или снимать её некоторое время..не так важно. Может, мне это даже пойдет на пользу. — Слишком спонтанное решение для тебя, Снайдер. Твое состояние настолько запущенное? — Ты бредишь после долгой работы, — названый неприятно щурится, хмуро брови сводя к переносице — я в порядке и думал об этом давно. — В любом случае это мало что изменит. Просто моя ученая интуиция кричит, что ты ещё не скоро собьешься с пути от моего дома до больницы.