flower's elegant.

На языке разливается чем-то тёплым, странным, но до ожогов родным. Давно позабытое, годами потрепанное и избитое, ставшее неузнаваемым прочерком в жизни, о коем он не вспоминал. Оно в уголках губ затаилось, расплылось в улыбке и отбилось по стенкам в усмешке. Как первые годы жизни, жалкие попытки встать на ноги, как будто тело и душа стали вновь беззащитны. "Это что за намёк, Уингфилд?" Бредовее и не придумать. Чтобы кто-то вроде него, такого прямого, по собственному мнению в "лишних" разговорах допускал подобное... И либо болтовня со Стэнли не входит больше в категорию "лишних", либо бесконечные бурчания Снайдера насчет работы Ксено были верными. Он за один только год уверовал, что медики не способны делить нормально время, не способны грань соблюдать и с таким количеством информации быстрее помрут. Да только Стэн понимал, что слова его – сплошь клише, лишь выстроенное о нём и товарище гиблое мнение. И коль будущий солдат легко для себя осознал, что подобный род деятельности далеко не для него, Ксено буквально пылал всем этим. "Поразительный" – даже не пытался отрицать Стэнли, и не пытался отрицать никто, кто хоть разок с ученым встречался. — Ты что, — ухмылка на лице так и расползлась, а под прищуром глаз только лукавее выходила, — уже в список больных меня успел записать? — И список временных жильцов моей квартиры. Не ограничивайся только одним аспектом. ....Да. Ксено и впрямь был поразительным. Настолько, что даже самому Стэнли выдержать молчание с ним всю оставшуюся дорогу оказалось страшной пыткой. Тишина излишне сильно подчеркивала хриплое дыхание, преувеличивала усталость во вздохах, терзала разум солдата. Контролировать дыхание было невыносимо. Контролировать хоть что-то рядом с учёным было невозможно. И он сдался, он расслабил мышцы, он отдался матушке-судьбе со словами "Как выйдет". Безумное для него решение. Из мыслей выбивает вопросительный кашель, и попробуй найти оправдание тому, что забыл чужой адрес. Легче было запомнить все больничные коридоры, бесконечные кабинеты, сбивающие с толку, но никак не чужой подъезд, не квартиру и не место для парковки. С ума можно было сойти. Снайдеру едва удалось собрать по крупицам частицы памяти, восстановить примерную картину и сориентироваться в пути. Тело учёного совсем нехотя отбивалось от подходящего к слипающимся векам сна, боролось с трудом, и уж что, а подниматься с комфортного места не хотелось никак. И не сказать, что солдат был бодрее - это первого даже позабавило, послужило мотивацией подняться на ноги, стряхнуть с себя нити сна, поправить чёрное пальто и выпрямить спину. Нет, слабину нельзя было давать даже сейчас, скорее даже особенно сейчас. Но вот он стоял и ждал. Сощурил очи, глядя так внимательно, лукаво в улыбке расползаясь. Видит ведь, как тот стоит, в руках что-то перебирая... И разочарованно вздыхает. — Нам идти меньше минуты. При всём моем уважении, я не позволю тебе курить здесь, Снайдер... — стоило только дыму ударить в нос, стоило только услышать характерный для зажигалки звук, как на его языке уже крутились нотации. И право, будь воля Ксено, он в принципе не позволил бы ему курить. Ни на работе, ни дома, ни на балконах, ни на длинных серых улочках. Но, право, будь воля Ксено, он в принципе сделал бы так, чтобы он не нуждался в курении. — Подожди хоть раз. Не веет ли воспоминаниями? — усмешка в очередной затяжке слышится. Ксено даже на секунду застывает, но, так уж и быть, поддерживает чужой настрой, уступает некой сентиментальности. — Ничуть. Ты в те времена курил что угодно, но не синий винстон, как нынче. О нет, даже для тебя, отбитого на голову в своих предпочтениях, это казалось перебором, — Уингфилд с удовольствием пользуется ситуацией и значительно сближает дистанцию. Цепляется за плечи широкие, из-за спины не выходит, не показывается, но одним своим близким присутствием делает этот момент гораздо значительнее. А тело, на которое так нагло опирается, едва ли шелохнулось. Только кашель вновь от чего-то появляется. — Словно ты был лучше, Ксено. Доктор неприятно морщит лицо, но отнюдь не от пронзающих слов, не от всплывающих воспоминаний, а от кое-чего и кое-кого более противного. Воспользовавшись таким положением, Снайдер совсем не постеснялся повернуть лицо так, что очередной клуб дыма направился прямо в лицо врача. Поразительное бесстыдство. Но он молчит, даже когда откашливается, и не бранит никак его. Слова как-то не складываются, путаются; в горле невнятный ком застрял, и даже взгляд отводит так невольно. Напортачить в юном возрасте – абсолютная норма, под всплеском гормонов и прочих желаний бурных, но сделанное им неприемлемо и все ещё кусает за душу. Но их совместное проживание отнюдь не новшество. О, славные шумные юношеские годы с разногласиями и спорами, криками и долгими-долгими разговорами. Кажется, на всю жизнь наболтались, раз нынче идут в тишине. Да едва-ли она кого-то смущала, как минимум раньше проблемой не являлась никак. В коридорах особо отчётливо слышен стук каблуков, заполняющий всё вплоть до потолков. Без этого, кажется, Стэнли уже перестаёт быть собой, перестаёт являться именно тем самым Стэнли, что отчётливо заседает в памяти иных. А может это лишь особое, глубокое ощущение Ксено, что слишком сильно въелось в образ близкого друга. Не имеет смысла. Ладони автоматически тянутся в правый карман, что вот там, повыше, едва ли прикрытый от рук чужих. В этот раз учёный мучать Стэна не стал. Конечно, только в этот, но после него Ксено с интересом за другом понаблюдает. Дверь податливо отворилась, открывая вид на совершенно неизменное пространство. Да, они оба определённо ничего не смыслили в замудрённых интерьерах, гармоничных цветах и особой атмосфере в домах. Но причины такого отношения, на удивление, у них разнились. Пока Стэнли банально проводил там слишком мало времени для того, чтобы добиться чего-либо интересного, с Ксено было самую малость любопытнее. Кошмарный перфекционизм его калечил, калечило и то, насколько редко в этой квартире он бывал. Но придерживать порядок удавалось, не без пыли на полках, конечно, но его всё устраивало. Главное, чтобы продолжало устраивать и с новым жильцом. — Я искренне надеюсь, что ты не забыл это место, — доктору совсем неуместно любезничать здесь и сейчас. Не в этой компании, не в этой жизни, но так и вцепились слова в язык, — Добро пожаловать домой. — Домой? О, мы даже не успели переговорить хоть какие-то моменты, но раз уж прямо-таки домой... — Стэнли долго не играется. Слышит тихое шиканье его друга, да от улыбки наконец-то расслабленной сдержаться не может. — Направо, третья дверь слева. В теории одна из гостинных, а на практике... Многофункциональная комната. Разберёшься, надеюсь. — Разберусь. Главное ты не перепутай назначение комнаты. Зубы шумно клацают, слишком отчётливо и недовольно чужое цоканье. Вот уж о чём, а об этом думать хотелось в последнюю очередь. Хотелось. Но вот из-за черт-возьми-Снайдера все мысли умудрились сбиться, спутаться, потерять свой ход – ну нельзя о подобном так резко намекать. И ведь солдат смотрит бесстыдно, веки полуприкрыв привычно, словно намеренно добавляя шарма лёгкому фиолетовому оттенку в глазах. И ему это, чёрт побери, невероятно подходило. Подходило к слегка блестящим губам, к излишне спокойному и уверенному в своих действиях виду, к почти идеально белоснежным волосам. Раздражает? Не то слово. Восхищает? Тоже не то. Красивый? О, нет, ему нельзя было дать словесного описания. Его нужно было увидеть, к нему хотелось прикоснуться. А был ли на это запрет? Стэнли не успевает опомниться. Он не успевает осознать, не успевает вникнуть в происходящее, как внезапно оказывается в чужой постели. Ладно, нынче не совсем в чужой, не совсем внезапно, но принять то, что это для него здесь предназначена тонна чрезмерно тяжёлого одеяла, приглушенный свет и вроде как тепло... Трудновато. Как и то, как быстро пролетело время, как он едва успел вкусить вкус того чая с дальней особенной полки, как приятной горечью обжигал кипяток и запах ко сну дурманил. Однако сейчас в его слабо блестящих под мнимым освещением глазах одна лишь усталость. И никакого желания ни спать, ни есть, ни двигаться. В очах его собран по крупицам необъятный космос, со всей пылью его и звездами, с астероидами и неизученными планетами. Такими же загадочными и пугающими, а на деле являющимися лишь чужой догадкой, лишь крупицей в круговороте мыслей. И есть ли смысл в этом лежании, будучи полуголым и ничего не понимающим, потерянным и жалким, словно обделённым вниманием? Даже странно и непривычно – о, ранее он едва-ли поддавался этим странным, по его неисправимому мнению бесполезным раздумьям. Вот совсем не для него это времяпровождение – смотреть в потолок и думать. Думать. Думать. Думать о нём. И его сердце, что отчаянно старается продолжить перекачивать кровь, продолжить поддерживать жизнь, кажется, замирает. Загорается. Оно точно дрожит. Даже если не может, Стэнли всё равно это ощущает. Эта дрожь скапливается на кончиках пальцев, так грубо и беспощадно хватает кисти, заставляет замереть в приступе боли и сдаться. Оно сжимается, давит, становится тяжёлым грузом, с каждым вздохом продолжая обманывать. Обманывать, что оно что-то чувствует. Обманывать, что оно не бесполезно. Обманывать, что оно есть, что оно правильное, что ему можно довериться. Но оно явно Снайдеру не подчиняется. Ведь он видит; даже сквозь замыленные глаза, сквозь слипшиеся до безобразия белые ресницы он видит, как бутоны расцветают, лезут прямо из сердца, из легких, из разума, проникают корнями в согнутый позвоночник, лишают дара речи, лишают возможности дышать. Он видит итог своей любви, он видит то, чего добилось его сердце, что сумело пробиться сквозь слой льда и стали, что годами сдерживался и таился под замком. И кто виноват здесь уже неважно, ведь через секунды, мгновения он теряет сознание, только прохрипеть успевает жалко: "Вишня".