Хочу, чтобы ты остался

10

До психушки, куда Алексис пристроил брат, ехать шесть часов. Это третья известная мне больница, которая имеет честь потреблять щедрые взносы Ксавьера за сестру. В первую её определил Этьен Блэкхёрст. Прикормленная клиника. Там же содержали Беллу. Вторую она себе сама выбрала и прекрасно жила в пансионате для людей, страдающих ментальными расстройствами. Эту выбрал Ксавьер. Может, хоть здесь её приведут в чувство. Хотя, наверное, я зря надеюсь. Мы едем на север, забираясь все дальше и дальше. Вообще уже не уверен, в какой стране мы находимся. Снег глубже, дорога пустынна. Нам почти не встречаются машины, серьёзно. Ксавьер ведёт так, что это и к лучшему. Вообще-то, когда Арт учил меня безаварийной езде, он особенно подчеркнул, что я не должен сам допускать возникновения аварийных ситуаций. Думаю, что скоростной режим — одно из ключевых понятий в этом деле. Ну типа, нахрена так гнать-то? Её что, без нас выпишут? Можно подумать. Обратно мы будем ехать через замок Блэкхёрст. Наверное, мы останемся там. Не знаю насколько, надеюсь ненадолго. Но у меня с собой на этот случай чемодан шмоток. Позавчера я накидал туда разных вещей. Считается, что они мои, но ни за одну из них я не платил. Это очень странная жизнь: тебе дают лучшее, но сразу фактурой. Тай вчера заходил, выбросил всё из чемодана и пересобрал заново. У нас с ним конфликт вкусов. Сложно найти общие стороны, если одному нравятся черно-красные сочетания и пиджаки на голое тело, а второй — я. Он, кстати, свернул носки клубочками и как-то хитро сложил рубашки, что поместилось вдвое больше, чем я рассчитывал брать. Я ему говорю: «Серьёзно, Тай? Мы туда едем на две недели, а не на год!» Но ему как бы пофиг. На прощание он поцеловал меня в макушку. И, учитывая то, как он обычно выглядит и ведет себя, это было настолько сентиментально и целомудренно, что я чуть не расплакался. А ещё он сказал, что лично оторвёт мне голову, если с Ксавьером что-то случится. И по этому поводу я вам скажу только две вещи. Во-первых, он обязательно потом ещё надругается над трупом. Я практически уверен в этом. А вторая вещь вот какая: если с Ксавьером что-то случится, вряд ли мы это увидим. Он продержится дольше всех нас. Это же Ксавьер. Когда мы на месте, Ксавьер перестает видеть меня. Он как гончая под ружьём, идёт сразу на рецепцию и подписывает документы. О чем-то говорит с врачом. Мужик одет в гражданскую одежду: костюм-тройка, отличный крой, подогнан по размеру. За то время, что я живу с Ксавьером и Таем, научился понимать и подмечать такие вещи. Понимаете? Этот костюм не в сетевом магазине купили. И он сразу как бы намекает, что лечение вашей сестры вам обойдется очень и очень недёшево. Так что сразу понятно, это врач. Здесь, кстати, весь персонал в цивильном. Никто не ходит в белых халатах. Сама больница тоже не очень-то похожа на больницу: санаторий. Мрамор и ковры, изящные фрески, витражи, дерево и сплошные улыбки. Я нигде не вижу прайсов или чего-то такого, поэтому понятно: ценник на услуги здесь больше похож на ваш номер телефона. Ксавьер прерывает разговор, жестом останавливает собеседника и, словно его потянули за ниточки, разворачивается в сторону сада. А потом так же молча уходит туда. Близнецы, мать его. Она где-то там. Королева-ведьма. Его сестра. Я иду наверх по лестнице, но останавливаюсь у огромного витражного окна на площадке второго этажа. Отсюда видна подъездная дорожка и огромный сверкающий монстр — внедорожник Ксавьера. Такой же хищный, опасный и притягательный, как и его хозяин. Прошло минут пятнадцать. Мне уже вручили её огромный вызывающе красный, словно свежая кровь, лакированный чемодан на колесах. И я просто стою и смотрю в окно. Вниз. На площадку. Мы тоже уже должны были уехать. Но вот еще не уехали. Я потому и стою здесь, и смотрю то на чемодан, то через окно вниз. Внизу та самая причина, по которой мы никуда не поехали. Алексис. Чертова Алексис Блэкхёрст. Прикиньте, она в шубе. Да! Вы только представьте себе! Это какая-то невероятная штука: ярко-рыжая шуба из лисичек, прям в пол. И, вы же понимаете, что я сейчас не про грибы, а про этих милых лесных обитателей, забавных хитрых демонят с узенькими носиками. Мне хочется открыть окно и проорать прямо в голову Алексис, что тем зверькам, которые умерли ради её глупого каприза, эти шкурки шли гораздо больше, чем ей. Но я этого не сделаю. Это она чокнутая, а не я. И ей пофиг. Шуба распахнута, под ней длинное, чуть не до каблуков, белое платье всё в белых кружевах и ещё ниже красные сапоги с острыми носами. Судя по тенденции они изготовлены из какого-нибудь вымирающего крокодила. А под всем этим сама Алексис: распахнутые в пол-лица черные глаза, матово-белая кожа, нежные розовые лепестки губ и черные волосы завязанные небрежным узлом под гребень. Клянусь, из настоящей черепахи. И, если черепахи ещё не научились сбрасывать ненужные панцири, значит передо мной настоящий серийный убийца, а не девушка. Не сестра моего… любовника? Возлюбленного? Лучшего друга? Как его назвать? Ну, его. Сестра Ксавьера. И у неё истерика. Вот поэтому мы никуда не едем. Она заламывает руки, смотрите-ка, как эффектно слишком широкие пушистые рукава сползают, обнажая тоненькие запястья. Колотит маленькими кулачками его в грудь. Отступает назад, отбрасывая слишком тяжелый и неудобный подол этого мехового преступления. Наверняка под ноги ей в этот момент кидается душа замученного зверька, потому что она путается в подоле и падает в снег. Ревёт. И конечно, её брат подходит к этой стерве. Драматическая, мать её, актриса. Королева драмы, сами видите. Ксавьер садится рядом с ней и осторожно, как к раненому животному, протягивает руки. Я вижу, что его запястья снова спрятаны под широкие кожаные наручи. И я знаю почему. И догадайтесь, почему же? Эта стерва бьёт протянутые руки и садится глубже в снег, в рыжий мех, в свои белые кружева, поджимая ноги. Становясь еще меньше. Прячет лицо в ладони и трясет головой так, что гребень вылетает и теряется где-то в сугробе, выпуская водопад чёрных волос, рассыпающийся по плечам и спине. Я смотрю на неё сверху. И ненавижу. Нельзя же так выносить мозг людям. Она перестала орать на него и просто ревёт теперь. Истеричка. Думаю, мы никуда не поедем. Вообще-то, я рад. Не хотел бы оказаться запертым с ней в одной машине. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки: Ксавьер просто поднимает этот рыдающий комок меха, кружева и волос с земли. Держит на весу и прижимает к себе как ребенка. Между прочим, он всего на голову выше, чем она. И чем я. И вот он стоит там в белой классической рубашке, без пальто — успел кинуть его в машину — обнимает свою сестру, зарывается лицом в её затылок так, что их волосы смешиваются и сливаются. Он просто стоит и ничего не делает, а Алексис постепенно успокаивается. Думаю, что задушить её сейчас было бы милосерднее, чем успокаивать. И гуманнее. Да вы просто посмотрите на её шубу! Она определенно виновна. Потом он поднимает глаза и встречается взглядом со мной. Не знаю уж, что он там видит у меня в лице, но явно ничего хорошего. Просто кивает мне в сторону машины, мол: спускайся, пора. Я еще только ненадолго задерживаюсь, чтобы увидеть, как аккуратно он несёт Алексис к машине и усаживает её вперед, пристегивает ремнем. Как задерживает её ладони в своих и что-то говорит, говорит, говорит. Я спускаюсь к машине, тащу за собой дурацкий чемодан по ступенькам и, честно говоря, я в том настроении, что всерьез думаю не устроить ли такую же истерику и мне? Вообще-то, я знаю ответ. И по дороге — шарю в измятом сугробе, вылавливая из снега черепаховый гребень Алексис. Нам ехать пару часов. Вроде как. И я рехнусь. Алексис то жарко, то холодно. То она просит остановиться, то нужно ехать быстрее. Включи радио, нет музыку, нет давай найдем подкаст, ну тот, знаешь его? Остановимся попить. Поесть. Свернем посмотреть красивый мост. Убери шубу в багажник мне жарко. Включи кондиционер, мне холодно. Слишком сухо, открой окно, слишком ветрено, закрой и выключи кондиционер. Цирк. Если бы мы ехали с пятилеткой — было бы проще. Если бы мы выкинули её на обочине, её бы уже прикончили из соображений этичности и гуманности. Ксавьер не разговаривает со мной всю дорогу. Он вообще почти не разговаривает. И я вижу на ладонях, сжимающих руль, длинные алые полосы царапин. Это тоже Алексис. Большими пальцами он постукивает по рулю, и я знаю, что он нервничает. Но только по этой детали. Маленькому жесту отчаяния. В остальном же он невозмутим. В полоске зеркала заднего вида я вижу себя: уставшего, сбитого с толку и растерянного. И вижу, что Ксавьер находит мои глаза и на секунду задерживает взгляд, перед тем, как снова переключиться на дорогу. Он протягивает руку, роется среди всякой мелочи в бардачке. Достаёт оттуда наушники и кидает ко мне на заднее сиденье. Вообще-то, это его наушники, но мои-то в чемодане. Я подключаю их к своему телефону и выбираю нужный звуковой файл — запись лекции Тая по курсу английской литературы. Я, кстати, раньше уже ездил с Ксавьером, и пару раз — с Алексис. Он сам всегда возит её. И, получается, что это прям два разных водителя: когда она сидит в салоне и когда нет. Он очень мягко ведет сейчас, очень осторожно и аккуратно. Даже немного обидно, честное слово. Я включаю лекцию, снимаю туфли и ложусь с ногами на заднее сиденье — пошли все к черту! Алексис разворачивается ко мне и что-то возмущенно шипит, но я в наушниках и не слышу её. Её глаза, так похожие на глаза Ксавьера, сужаются и она чуть наклоняет голову. Я поднимаю руку и один за другим медленно загибаю пальцы. Ну, кроме одного пальца, вы понимаете. Она возмущенно вскидывается и разворачивается обратно, я успеваю уловить насмешливый взгляд её брата и закрываю глаза. Пусть оба катятся к черту. Просыпаюсь потому, что мы опять остановились. Лежу на спине и отсюда, снизу, через окна вижу только сероватое низкое небо. Я внутри большого мощного зверя, в его чреве. А внутри меня, прямо в печёнках, — Алексис. Я знаю, что мы опять остановились из-за неё. Стаскиваю наушники как раз, чтобы услышать негромкий хлопок двери водителя и сиплое прерывистое дыхание с переднего сиденья. Слышу как открывается пассажирская дверь впереди и сажусь, нащупывая ногами туфли, надеваю их. Алексис наклонилась вперёд и захлебываясь часто дышит. Руки сжаты в замок на груди, костяшки пальцев побелели. Ксавьер осторожно отстегивает ремень безопасности, прижимая её одной рукой к сиденью за плечо. Кидает мне «возьми пальто» и вынимает Алексис из машины. Она не сопротивляется, просто не может дышать. Это паническая атака. Я беру его пальто, которое свернул, чтобы подложить себе под голову, и выхожу с ним из машины. Они стоят на обочине, рядом. Он прижимает её к себе: одна рука обхватила плечи, вторая пересекает спину на уровне талии, её руки прижаты к его груди.       — Всё хорошо, Алексис. Это я. Всё хорошо. Ты здесь. Со мной. Слышишь меня? Она кивает. Ксавьер гладит её по голове, длинные пальцы запутываются в прядях черных волос, но он осторожным движением освобождает руку. Прижимает её к себе снова. Я подхожу и передаю ему пальто. Ксавьер накрывает им плечи сестры и только сейчас я замечаю, как сильно и часто она дрожит. Он продолжает говорить медленным тихим речитативом.       — Давай поиграем. Ты слышишь? — кивает. — Это просто паника, Алексис. Сейчас всё пройдёт. Ты в порядке. Я рядом. Мы играем. Давай считать. Скрещиваю на груди руки и встаю, опершись спиной на машину. Ксавьер смотрит поверх головы Алексис мне прямо в глаза. Я вижу, какой у него смертельно уставший взгляд, но голос спокойный и нежный. Он говорит с ней, а смотрит мне в глаза. И я успокаиваюсь тоже.       — Я буду считать, а ты вдыхай. Смотри: вдох, Алексис, четыре, три, два, один. Выдыхай. Ещё раз: вдох, четыре, три, два, один. Выдох. Она подключилась на втором или третьем круге, а я к этому моменту уже дышал на счёт. Это как-то само собой получается.       — …Выдох. Алексис, где ты?       — Я здесь, — голос у неё сейчас, как у мёртвой. Глухой и пустой.       — Хорошо, Алексис. Я рядом. Вдыхай. Четыре. Три. Два. Один. Выдох. Давай посчитаем. Трижды семь?       — Двадцать один.       — Сколько тебе лет, Алексис?       — Двадцать один.       — Где ты сейчас?       — Я здесь.       — Хорошо, Алексис. Семью пять?       — Тридцать пять.       — Всё хорошо. Дыши. Он молчит и прижимает её. И смотрит мне в глаза. Думаю, что он видит, что мне тоже страшно из-за всего этого. Алексис понемногу отпускает. Минут пять все длится. Я закрываю глаза.       — Ты не бросишь меня? Не оставишь? — она спрашивает его как ребенок, честное слово.       — Нет. Я всегда буду рядом с тобой. Я рядом, Алексис. Я люблю тебя. Вообще-то, это безумие какое-то. И это жестоко. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит сквозь меня. А потом перефокусирует взгляд мне в глаза:       — Джейден, воду, пожалуйста. Бутылка воды в салоне, в кармане переднего сиденья. Опускаю руку в машину и нашариваю её. Ксавьер, не отпуская сестру, достаёт из кармана своего пальто пузырёк с таблетками и кидает мне — одной рукой не справится с крышкой. Я ловлю флакон. На нем название на латыни, а я её не знаю. Но имя-то смог прочитать: Алексис Блэкхёрст. Той же рукой, за спиной у Алексис, Ксавьер показывает два пальца и я протягиваю две таблетки. Кладу ему на ладонь. Снимаю крышку и с бутылки тоже. Придерживая таблетки согнутым безымянным пальцем, он берёт и бутылку. Вкладывает в руку Алексис, пальцы второй её руки скручиваются и впиваются в ткань его рубашки, пока она послушно пьёт. Ксавьер забирает воду и кладет на её ладонь две таблетки, но она просто смотрит на них.       — Всё хорошо, Алексис. Я не оставлю тебя. Запрокинув голову, она глотает одну за другой обе таблетки и забирает бутылку, чтобы запить. Ксавьер кивает мне, я сажусь в машину. Он снова пристегивает Алексис, возвращается за руль. Мы никогда не доедем, честное слово. Но через десять минут её вырубает. Я надеваю наушники и ложусь обратно. Голос Тая проходит сквозь меня, но я не слышу лекции. Не слушаю о чем он говорит. Только голос. Не понимаю всё это. Не понимаю. Ладно. Раз уж вам так нужно знать, то мы типа расстались с Ксавьером. Ну как, расстались. Мурчащие обертоны Тая освобождают меня, отпускают мысли дрейфовать по поверхности памяти. Пару дней назад. Пару ночей назад. За два дня до чертовой Алексис Блэкхёрст. В одну из тех горько-сладких ночей, когда он был особенно нежен ко мне. Когда несказанные слова струились потоками шёлка, обнимая наши тела и соединяя их неразрывно. Когда его сердце птицей билось под моей кожей… В одну из таких ночей я почувствовал за этой разрывающей грудь нежностью — первый хрупкий ледок отчуждения. Острым лезвием предчувствие потери обожгло моё сердце, вскрыло тонкую корочку надежды. Упав на черный шелк простыней, между изрезанными шрамами запястьями рук, спрятав лицо в подушку, я всё понял.       — Ты хочешь сказать мне, чтобы я больше не приходил, — не знаю удалось ли ему разобрать слова, едва произнесенные мною. Ксавьер наклонился к моему затылку, осторожно перебираясь короткими поцелуями вдоль позвоночника. Захватив край простыни я развернулся под ним. Под аркой его рук. Под сводом его тела. Я хотел, чтобы он сказал это, глядя мне в глаза. Хотел, чтобы он видел мою боль. И хотел увидеть, отражение этой боли в его темных глазах. Я не верил в безразличие. Не верил в «просто секс».       — Джейден… — начал он, но я качнул головой и прервал фразу.       — Давай, просто скажи это. Или ты решил отложить разговор на потом? Ещё мгновение он продолжал нависать надо мной, опираясь на руки по обеим сторонам от моего лица, а потом плавно перенес вес тела, перекатившись в сторону. Сел в кровати, молча потянув за простыню с неуместной стыдливостью, прикрыл мои бёдра. И только потом поднял глаза, встречаясь со мной взглядом. Я подумал: «если он скажет, что предупреждал — я просто заору». Но он не сказал.       — Джейден, не приходи больше. Всё что я хотел и готовился сказать ему, все аргументы застревают у меня в горле. Я чувствую, как горячий раздирающий комок, растет в груди. Слышу, как бьётся его сердце. Или моё. Как оно разбивается на тысячу хрустящих осколков. Не могу сосредоточиться на нём. Не могу говорить. Я встаю, выдернув простыню и обернувшись в нее, как в римскую тогу. Изо всех сил стараюсь, чтобы мои движения не выглядели истерично, пока я собираю по комнате одежду. Слёзы уже расчертили лицо мокрыми дорожками, когда я иду к двери, путаясь в гладкой холодной ткани. Останавливаюсь только на секунду, чтобы посмотреть на него. Ксавьер все там же. Там, где я оставил его. Неподвижный, словно сфинкс. Сидит в постели, среди вороха смятых простыней. Среди ледяной пустыни одиночества. Я вижу спину, напряжённые ленты мышц под изуродованной сеткой густых шрамов молочно-белой кожей. И вдруг мне становится грустно. Острая нежность и любовь к нему притупляет горечь. Гасит обиду. Я открываю дверь и уже на пороге говорю ему в спину:       — Я смогу прожить без тебя. Но хотел бы с тобой. Я вижу, как он вздрогнул, словно мои слова опустились хлыстом на израненную кожу. На кровоточащее болью сердце. И закрываю дверь. Позволяю ему отказаться от ответственности хотя бы передо мной. Вот так. Я не буду тем, кто стоит напротив Алексис. Не стану ею. Не стану раздирать в клочья его душу, ставя перед невозможным выбором. Он сильный. Гордый. Хрупкий. Ему достаточно испытаний. Я отпускаю его. Первый день я думаю, что обманул себя и его. Что я не смогу без него жить. Не смогу и всё. Но это мой выбор. Такой, который я должен сделать ради него. И я смотрю на Тая. Смотрю на человека, чья способность любить остаётся для меня за гранью понимания. Эдит — его вторая самая большая любовь. Так когда-то сказал Ксавьер. Тай продолжает её любить, даже отпустив. Он остаётся собой. Он продолжает любить и продолжает быть счастливым. Иногда. Его первая самая большая любовь — Ксавьер. Никто не говорил мне об этом, но догадаться не трудно. Тай отпускает его ко мне и любит меня за то, что я с ним. За то, что я рядом. За то, что я люблю человека, которого любит он. Тай всегда рядом. Он помогает. Направляет. Защищает. Он всегда играет на его стороне. Теперь это и моя сторона тоже. Когда я говорю, что хочу поехать за Алексис, Ксавьер отказывается. Но Тай. Тай говорит «да, поезжай с ним, птенчик». Тай надеется. Тай никогда не лжет и никогда не ошибается. Кроме этого случая. В этих словах — он солгал себе. Его надежда — его ошибка. Серый мрамор колонн у парадного крыльца, обнимают мертвые щупальца розовых плетей. В прошлый раз я был здесь летом. Надо сказать, замок тогда выглядел… поживее. Зима ему не добавляет гостеприимства. Снег сдирает маски с гранитных львов, подчеркивает клыкастые морды горгулий на постаментах. Лысые деревья тоскливо простирают скрученные чернильные ветви на фоне свинцового нависшего неба, готового просыпать нам на головы снег. Колючий кустарник угрожающе целится шипами в глаза, норовит зацепить гладкий бок машины. Я скидываю наушники. Алексис спит на пассажирском кресле, свернувшись клубочком, словно она в гостиной у камина. Ремень удерживает её, перечеркивая белоснежное платье. Спина Ксавьера неестественно прямая, плечи отведены назад и опущены. Он как каменная статуя, и я задумываюсь: он вообще дышит? Точно не моргает — вижу это в зеркале. Его взгляд сосредоточено изучает крыльцо, словно видит его впервые, большие пальцы выстукивают рваный незнакомый ритм. Потом усталым жестом Ксавьер касается переносицы и, словно решившись прыгнуть в ледяную прорубь, аккуратно кладет руку на плечо спящей сестры:       — Алексис. Алексис, — кончиками пальцев слегка качает её, заставляя проснуться. — Мы приехали, просыпайся. Сон слетает, как покрывало со статуи на открытии. Рывком Алексис садится, выпрямляется, нетерпеливым жестом протягивает одну руку к заднему сиденью, а второй — опускает козырек, чтобы увидеть себя в зеркале. Я непонимающе смотрю на протянутую ладонь, требовательно сжавшуюся в зовущем жесте. Алексис не оборачиваясь, цедит сквозь зубы: «Мой гребень». Пока она распутывает длинные пряди, Ксавьер обходит машину, достает из багажника шубу и чемодан Алексис. Я тоже выбираюсь наружу, попутно бросаю пальто своему слишком легко одетому спутнику. Поймав его, Ксавьер небрежно накидывает пальто на плечи. Высокие двери распахиваются и на крыльцо выходит незнакомый седой господин, в черной двойке и белой накрахмаленной рубашке. За ним я вижу Мередит, одетую в старомодный аккуратный костюм горничной. И крупная высокая женщина средних лет со строгим гладким пучком рыжеватых волос.       — Господин Блэкхёрст! Какая неожиданная и приятная встреча! — мясистое лицо костюма-двойки расплывается в улыбке. Вокруг глаз вспыхивают лучики морщинок и этого достаточно, чтобы считать улыбку искренней.       — Я привёз сестру, Джереми. Где Алан? — голос Ксавьера звучит незнакомо. Это голос господина Блэкхёрста. Голос хозяина замка. Голос молодого волка. — Эва, проводи Алексис в комнату. Она устала. Женщина-пучок бережно поддерживает девушку, помогая ей подняться на крыльцо, скрыться в полумраке холла. Мередит, короткой улыбкой приветствует меня, и подхватывает чемодан Алексис, чтобы утащить его в эту адскую глотку. Когда дверь за ней закрывается, Ксавьер снова обращается к костюму-двойке. Он даже не смотрит на него.       — Где Алан, Джереми?       — Мистер Стрейт в летней резиденции. Ваша сестра распорядилась, чтобы он подготовил её к закрытию.       — Хорошо. Сообщите ему, что Алексис вернулась. И что мы ждём его завтра, — Ксавьер разворачивается к машине. Ему больше не нужно ничего говорить. В гостиную флигеля я молча поднимаюсь за ним. На дверях по-прежнему нет и следа замков. Ксавьер оставляет мой чемодан у комнаты Беллы, а со своим уходит в свою спальню. За целый день он не сказал мне и пяти фраз, кажется. И те — общие. Что-то типа «подай пальто, Джейден», «дай воду, Джейден», ну и «доброе утро, Джейден». Окей. Я помню, что он не хотел, чтобы я ехал. Затащив чемодан в спальню, спускаюсь обратно в гостиную. Слышу шум воды в его ванной: восемь часов за рулём или что-то вроде того. Могли бы, конечно, долететь на самолёте, наверняка в окрестностях психушки есть какой-то местный аэропорт. Но его успокаивают поездки за рулём. Думаю, это из-за контроля. Часть жизни, которую он может контролировать. Я выхожу через заднюю дверь и обхожу флигель по дорожке к старой конюшне. Там был пожар, я знаю, она вся сгорела. Опаленные валуны, обугленные балки. Всё вот это. Руины его скорби. Думаю, что сегодня, почти наверняка Ксавьер будет пить и, скорее всего, не будет ночевать во флигеле. Двери часовни починили. Она как новенькая. Внутрь я не захожу: с богом у меня отношения довольно сложные. Мне было девять, когда Милдред вскрыла вены, чуть ли не у меня на глазах. Ксавьеру было девять, когда Тьерри пришёл к нему во флигель вечером. Тай… с Таем всё ещё сложнее. В общем, у меня есть что предъявить богу и за себя, и за моих друзей. Он не досмотрел за нами. В кармане пальто вибрирует телефон. Это сообщение от Ксавьера: «Если не хочешь, тебе не обязательно ужинать в замке. Кто-нибудь из слуг принесет ужин». Вот и всё. Ужин в замке с Алексис. Ну уж нет. Я набираю ответ «Окей. Я не приду». Разворачиваюсь и иду в конюшню. В действующую конюшню. Наверняка Йену не помешает лишняя пара рук. До самого заката я буду чистить лошадей, стойла и наполнять кормушки. Вернусь почти ночью, найду свой ужин, на подносе, накрытом серебряной крышкой с вензелями Блэкхёрстов. Приму душ и лягу спать. Ксавьер в эту ночь не вернётся. Я вообще больше не увижу его почти до ланча. Зато Алексис… Алексис придет.