Напарник

Те, кто попал в сети тяжелых наркотиков, будь то героин,

дьявольская трава, настоящая любовь, зачастую пытаются

сохранить шаткое равновесие между секретностью и экстазом,

шагая по канату жизни. Сохранить равновесие, удержаться на

канате сложно даже при ясной голове, а уж в состоянии эйфории

практически невозможно

Стивен Кинг «Колдун и кристалл»

Кондиционер мерно гудит на фоне общего офисного шума. Стопка писем опускается на край стола, бутылка воды покачивается, задетая рукавом, но устаивает. Стайлз следит, как с характерным звуком со дна всплывает несколько пузырей. Поднимает голову и кивает вместо приветствия, дежурно отвечает на вопрос о своих делах. Выслушивает сокрушенную отповедь о том, как «наши» вчера продули в бейсбол. Стайлзу не интересно, но Томми фанат, ему нужно излить душу. К тому же большинство народа скоро разойдется, а надо еще закончить со всем этим, написать отчет, и бог знает, что еще. Дурацкая привычка откладывать до конца недели все якобы несущественные дела каждый раз играет с ним злую шутку, заставляя засиживаться допоздна. Он бы мог уже быть по пути на ужин вместе с Фрэнки, если бы не оставлял все на потом. Лиза сегодня готовит паэлью, Стайлз слышал об этом из телефонного разговора, как и то, что дети ждут реванша в настольный футбол, а еще им не хватает матросов на пиратском корабле, который они вчера построили из стульев и коробок от обуви. Отправиться за сокровищами было бы гораздо более желанно, чем заполнять бумажки. Стайлз расчищает место на столе и думает, заставят ли его изображать кракена или маленькие ангелочки сами перевоплотятся в морских чудовищ, чтобы утащить его на дно коврового океана. Фрэнки окликает его и стучит пальцем по наручным часам, намекая пошевеливаться. Констанс расхаживает по кабинету, зажав телефон плечом и сплетничает о чем-то с подругой. Все это уже было. Стайлз переводит взгляд на большие настенные часы. Секундная стрелка наворачивает круги все медленнее и медленнее. Он прищуривается, силясь сосредоточиться на чем-нибудь в расплывающемся перед глазами пространстве. Картинка тускнеет, постепенно превращаясь в засвеченный кадр. Звуки затихают, все, за исключением редкого металлического скрежета стрелки. Она скребет будто внутри черепной коробки. Сжимая и разжимая пальцы, ему удается на время сохранить изображение перед глазами. Кабинет пустеет, скоро здесь никого не останется кроме них. Кроме него и тех, что уже мертвы. Стайлз слишком хорошо помнит, как все будет. Зачем я вообще вижу этот сон... Томми вернется за своей сумкой и задержится поболтать с Констанс. Фрэнки будет толкать длинную шуточную речь, которая приведет к атаке скомканными стикерами. И заверениям Стайлза, что, если бы некоторые его не отвлекали, он бы закончил гораздо быстрее. Что конечно целиком и полностью вранье. А потом в какой-то момент откроется дверь, и все навсегда изменится. Стайлз застывает с карандашом в руке и смотрит. Последний раз, когда у него это было. Секундная стрелка останавливается, свет гаснет. И он остается один в пустом кабинете со свисающей с потолка лампой, перевернутыми столами, покрытыми толстым слоем пыли. Или осыпавшейся штукатурки. Замечает какое-то движение, резко оборачивается. Но взгляд успевает выхватить только очертания ускользающей в сторону выхода фигуры. Хлопок двери такой внезапный и громкий, что он вздрагивает. Замирает на мгновение, но тут же пускается следом. Распахивает дверь, чтобы оказаться на пороге непроглядной темноты. В ней удаляющиеся шаги эхом отдаются от невидимых стен опустевшего здания. Стайлз несмело протягивает руку, и она вязнет в густой черноте дверного проема. Оттуда зовет его голос, который он слышал совсем недавно, но в действительности почти успел позабыть. Существуют ли призраки? Могут ли они скрываться за плотным покрывалом сна. Что, если для меня это единственный шанс увидеть его в последний раз. Если какая-то его часть, остаточное присутствие, эхо воспоминаний, а может быть даже и души, все еще здесь. Преследующая, как неупокоенный дух, как тень... Стайлз набирает в грудь побольше воздуха и ныряет в темноту как в омут. И бежит так легко, не встречая на своем пути никаких препятствий. Звук шагов отдаляется и затихает. Но Стайлз знает, что все еще не один здесь. Как никогда не был один и в колодце. Тот, кого он ищет в темноте, остановился. Он там, с ним можно поговорить. Можно спросить, простил ли он Стайлза. Потому что это единственный вопрос, который он хотел бы задать. Так он получил бы ответы на все остальные... Высокая теневая фигура стоит спиной в тусклом свете невидимого фонаря. Стайлз протягивает руку к плечу, стараясь не обращать внимания на свое срывающееся как в панике дыхание. Он почти прикасается, когда слышит позади низкое рычание. Волк здесь. И он предостерегает. Только теперь Стайлз задумывается. С того момента, как он очнулся в больнице, его сны ни разу не были нормальными. Кого я на самом деле преследовал? Призрака ли? Что-то не так. Стайлз медленно делает шаг назад. Темнота подергивается вокруг него, и теперь эта спина вовсе не кажется ему знакомой. Тень заманила его в ловушку. Или собственный разум решил поиграть с ним в очередную жестокую игру. Мертвые никого не прощают, это привилегия живых. Фигура перед ним движется, поворачиваясь как на шесте. Чувство неотвратимого и плохого, опасного, стискивает грудь Стайлза. Но страх сковывает его, и он не в силах убежать. Все, что ему остается, это зажмуриться. Я не должен увидеть. Пока я не вижу, я в безопасности. Разве? Нет, безопасность в теплом дыхании волка на его бессильно опавшей руке. Клыки смыкаются и прикусывают. Достаточно ощутимо, чтобы Стайлз вскрикнул и проснулся. Откинув неприятно прилипшее к телу одеяло, Стайлз подносит руку к лицу. Но на ней нет следов от волчьих зубов. Как не было и царапин на его спине. В конечном итоге все это лишь сны, какими бы реалистичными они не казались. В действительности это не может его ранить. Все самое плохое, самое ужасное, что только могло, уже случилось с ним. Перевернувшись на бок, Стайлз рассматривает свою почти аскетичную комнату. Полупустые полки, которые он не успел заполнить новыми воспоминаниями. Стопка книжек на столе, шкаф с торчащим прищемленным дверцей рукавом рубашки. По мере того, как взгляд перемещается от одного безликого предмета к другому, его сердце успокаивается, а тянущее ощущение в ладони исчезает. Растворяется среди привычного и нормального. Дневного. Внизу отец смотрит телевизор, потому что у него тоже выходной. После того, как опасность, нависшая над жителями города, была устранена, шериф стал позволять себе отдыхать чуть чаще. Стайлз радуется этому и вдруг понимает, что теперь его жизнь выглядит так. Раньше он не позволял окончательно укорениться этой мысли. Но правда такова – он никогда не вернется в бюро, с самого начала его отъезд не был временным. Место, которое он неприкаянно искал для себя, здесь. Жизнь странным образом привела его обратно в маленький город его детства. В котором, как оказалось, может произойти все, что угодно. Существует немалая вероятность, что, послав ему этот сон, подсознание постепенно подталкивало к единственно верному решению – пора оставить это. Мертвые мертвы, а прошлое в прошлом. Ни один призрак не стоит за его спиной, чтобы напомнить о себе. Не прячется в тени как вор с темной стороны*. Лишь он сам раз за разом тычет в свою рану, не давая ей затянуться. Потому что иначе действительно придется жить дальше. И Питер был прав, это пугает. Полторы недели он отказывался об этом думать, полностью углубившись в свои исследования механизма, с помощью которого волчья сущность соединяется с человеческой. Но последние дни что-то просто вышло из-под контроля и захлестнуло его. Стремление к соприкосновению с другим. Потребность. И должно быть это стало настолько заметным, что уже и волчье чутье не понадобилось. Наверно Питеру надоело на это смотреть. После душа голова посвежевшая, но от воспоминания о поцелуе Стайлза бросает в жар. Хотя это было коротко и сумбурно, почти целомудренно. И честно сказать, не настолько откровенно, как бы ему хотелось. Как приглашение на танец, но далеко не сам танец. Стайлз понимает, что должен был сделать что-то в ответ. Ну да, а вместо этого опять поступил как трусливый идиот... Он сделает, ему всего лишь нужно немного времени. Которого и так было более, чем достаточно. Что если Питеру надоест еще и ждать, что тогда? Стайлз много в чем не хотел себе признаваться. Отталкивать это от себя было намного проще, чем поддаться. Но не теперь. Когда ни одна отговорка больше не кажется существенной. И то, что между ними было все это время, стало осязаемым. Ощутимым, как след от поцелуя на губах. Не растворившийся по прошествии времени, потому что это был не сон. Отец давно позавтракал, но Стайлз не хочет есть один и усаживается рядом с ним на диване с вчерашней запеканкой. Ее точно готовила Мелисса, так что она обязана быть не только полезной, но и вкусной. Порция как раз на одного, он решил разогреть ее прямо в контейнере и немного перестарался. Стекло обжигает пальцы, Стайлз не чувствует вкуса. Бормотание телевизора на фоне и редкие реплики отца будто затираются. Образы всплывают из чужой остаточной памяти, а он не особо им препятствует. Позволяет проплывать мимо, поворачиваясь то одной стороной, то другой. Питер может сколько угодно говорить, что это не существенно, но волк важен не меньше, чем человек. Это как кость, которая срослась неправильно, и теперь на месте слома грубый больной рубец. Главное, чтобы не пришлось ломать заново. В тех книгах, к которым он имеет доступ, недостаточно информации. А Дженнифер почему-то категорически отказалась вмешиваться. Вообще-то она и Стайлзу посоветовала заняться чем-нибудь другим. Но он бы не был собой, если бы это его остановило. Есть еще один человек, которому он может задать вопросы. Даже если придется перебороть прицепившуюся прямиком от Питера неприязнь. И все это важно и конкретно занимает беспокойный ум Стайлза. Но эмоциональная его часть, чувственная часть, то и дело возвращает к мысли о поцелуях, от которых он конечно не отказывался. Но как будто отказался. - Сынок, прекрати пытать еду, смотреть больно, - голос отца возвращает с небес на землю, и Стайлз машинально опускает глаза в контейнер, где устроил месиво из несчастной запеканки. – Мелиссу бы удар хватил, если бы она увидела, как ты относишься к ее стряпне. Отличной стряпне, хочу заметить, - он подпирает кулаком подбородок, сидя в пол-оборота, и смотрит взглядом полицейского. Да, вопиющее нарушение закона употребления пищи. Арестуйте меня. – Нужна помощь? - Клянусь, я это съем, не выдвигайте обвинения, - быстро выпаливает Стайлз и приступает к выполнению немедленно. Но как бы он не пытался набить рот, метафорическим арестом дело не ограничится – придется рассказать хотя бы частично. Отец хочет знать, что с ним все в порядке, и он не такой терпеливый, как Питер. Его молчание и так длилось дольше этих двух недель. – О, мне знаком этот взгляд... Пап, я знаю, ты беспокоишься, но это просто я. У меня и с людьми-то не очень получалось грамотно выстраивать отношения. А тут все это волчье дерьмо, я не привык, что кто-то, кроме тебя или Скотта знает меня как облупленного. Это нечестно. Я ему такого права не давал, - ну вот, теперь он не отвертится. Неосознанно Стайлз озвучивает именно то, что его волнует. Не только он берет чужое и заглядывает в личное. Это право, знать его чувства, читать в его мыслях. Понимать его. Разглядеть его до мельчайших деталей. Неуютно. Как лежать перед кем-то голым и беззащитным, доверившимся. Но не просто, как любовнику или же врачу. А где-то глубже, на уровне самой сути отдельно взятого человека. Это право не должно быть настолько легко достижимым. Когда полностью не уверен, получено ли оно честным путем. Не украдено ли оно. Потому что оно должно быть заслужено, отдано добровольно. Склеено из проб и ошибок, из осторожных шагов. Выращено из правильных слов, поступков, опыта. Которого пока слишком мало. Удручающе мало. Стайлз сползает по спинке дивана, вытягивает ноги. Успевает поймать покачнувшуюся в контейнере вилку. Я тогда правильно понял. Хочет, чтобы я для него наизнанку вывернулся. А сам... Той ночью в доме Хейлов они еще даже близко не подошли к той границе доверия, которая разделяет их сейчас. А Питер уже требовал обнажить перед ним то, что принадлежало лишь Стайлзу. И получил это. Как всегда получает. - Как долго я еще буду наблюдать твои душевные метания? – отец качает головой и забирает у него контейнер с растерзанной запеканкой, чтобы точно ничего не спасло. – Я уж думал все у вас наладилось. Кстати, мне показалось, или вчера я видел Питера Хейла, поющего в машине? – выражение его лица говорит о том, что менее удивительно было бы встретить пришельца, одетого в сомбреро и играющего на укулеле. - Не показалось. По радио крутили Бон Джови... – Стайлз тянет руки к лицу, но отдергивает. – А потом он поцеловал меня. Я этого хотел. Я все хотел. Он это знал. Козел, - он воровато оглядывается, припоминая вчерашние угрозы Питера. Но в доме конечно никого, кроме них. Ни один волк не залег под диваном. Надеюсь. – Поэтому я почувствовал себя идиотом и весь оставшийся день проторчал в архиве. А что мне оставалось делать?.. Ты серьезно сейчас смеешься надо мной? - Стайлз, обычно люди в отношениях радуются, когда их желания угадывают, - отец старается вернуться к предыдущей версии невозмутимого шерифа. - Мы не в отношениях! Господи! С чего вы все это взяли? – он сам от себя не ожидал такого всплеска раздражения и теряется под опешившим взглядом отца. – Я даже ни с кем обсудить это не могу, все думают, что мы вместе, - Стайлз смотрит в одну точку где-то над телевизором. – Мудрый отеческий совет будет? - Будет. Иди и обсуди это с Питером. А то еще окажется, что ты из вас единственный, кто думает, что не в отношениях, - от скользящего между строк осуждения в груди поселяется неприятный холодок. - Я не... не то имел в виду, - это правда так выглядит? – Ты должен был помочь мне, а не взращивать мое чувство вины. - Я и помогаю. Нет, не помогаешь! Это неправда. Ровно до этого самого момента Стайлз даже не задумывался, как это выглядит для Питера. Волчье чутье конечно способно отлично улавливать эмоции, но нельзя прочитать кого-то досконально. Если смотреть под таким углом, то многое становится ясным. Возможно Питер ждет от него ответа не чтобы подразнить или поиздеваться. А чтобы действительно узнать этот чертов ответ. Я ужасен. Приходится затоптать свой порыв броситься и сейчас же поехать поговорить. Он уже назначил встречу с другими Хейлами. Стайлз перекладывает телефон из руки в руку, собираясь с мыслями. Отец следит за сменой эмоций на его лице, вздыхает. Похлопывает его по плечу, - его жест, побуждающий к правильным, обдуманным действиям, - и удаляется собираться за покупками на неделю. Но это лишь повод себя занять, Стайлз знает, что отец не умеет отдыхать и уже из машины скорее всего будет звонить Пэрришу с требованием отчета. Вдруг что-то невиданное случилось за те несколько часов, прошедших от начала его редкого, как волос на лысине старика, выходного. А здесь он свою отцовскую миссию уже выполнил. Всего на мгновение, но Стайлз увидел себя будто со стороны, другими глазами. Осуждающими глазами отца, что уже достаточно болезненно. Как и выглядеть легкомысленным эгоистичным засранцем, который пользуется чужим расположением. Это не так. Но Питер не может знать, так это, или нет. Он сделал уже столько шагов навстречу. А я все не замечаю и пугаюсь. Дерьмо. Символично, что первой машиной, за руль которой он сел после восстановления, оказался его древний джип. Теперь он тоже слегка подлечен и залатан. И заводится намного легче, хоть и едет все также грубо и отрывисто. Стайлза всегда восхищало это в машинах. Ты прикасаешься, и спаянная из металла тяжелая конструкция оживает. Холодное и неподвижное становится теплым и послушным. В механизме все очень логично, иначе он не смог бы работать. Раньше в этом не было столько контроля, но теперь джип – один из винтиков в выстраиваемом Стайлзом стремлении управлять своей жизнью. Он закидывает рюкзак на пассажирское сиденье, бросает телефон следом. И несколько секунд требуется на то, чтобы перебороть себя и потянуться за ним. Сообщение он набирает практически с закрытыми глазами. «Ты сильно злишься? Можно вечером приеду?» Ответ не приходит так долго, что он успевает свернуть в лес. А отметка «прочитано» собирает в запутанный клубок его без того натянутые нервы. Каждая прошедшая минута наматывает на него новый слой. Еще чуть-чуть и можно будет дать котенку поиграться. Кошачьими лапками уже не напугаешь, когда у горла волчьи когти. Стайлз сокрушенно вздыхает и переворачивает телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться на него каждую секунду. А потом вспоминает, что вообще-то не может ехать вслепую. Навигатор четко ведет его через лес, но местность вокруг кажется незнакомой. Он должен был хотя бы примерно запомнить дорогу за два раза. Но оба раза был в какой-то степени не в себе... Телефон вибрирует, и Стайлз тут же хватает его. «Относительно. С какой целью? В городе закрыли все бары, или МакКолл помирился с моей дочерью?» Боже, ну не будь же козлом, я ведь пытаюсь исправиться. «Нет, просто хочу тебя увидеть». Стайлз отправляет это мгновенно, молниеносно, как гребаный Барри Аллен*. Вот кто тоже творил всякую необдуманную херню. В случае Стайлза хоть целый мир за это не огребает. Но один целый Питер никак не хочет сменить гнев на милость. «Просто?» Ладно, это справедливо. Питер просил его поговорить как нормальные взрослые люди, а он предпочел спрятаться среди пыльных папок с чужими жизнями. Не удивительно, что теперь он хочет услышать нечто большее, чем туманный намек на извинения. Но это было так неожиданно. Ожидаемо! Стайлз оправдывает себя тем, что не готов был к такой осведомленности остальных. Тео со своими тупыми шутками про феромоны, Мэтт с я-же-говорил улыбкой и Кира с радостными объятьями, будто у него день рождения. Сейчас, поглядывая на пустое окошко с мигающим курсором, Стайлз понимает, что все это не важно. Раньше сообщения казались ему лучшим вариантом, когда требуется достоверно изложить свои мысли. Упорядочить их нестройный поток, превратить их в буквы и поставить друг за другом. Только вот теперь это не прокатывает. У печатных слов нет интонации, они не могут ни на что уговорить, ничего доказать. Он со стоном хватает телефон и нажимает на трубку вызова. - Давай быстрее, дорогуша, я занят, - после череды длинных гудков елейно тянет Питер. Так и не скажешь, что у него нет времени на разговоры. На заднем плане слышатся голоса. Некоторые из них транслируют возмущенные интонации. И один кажется принадлежит Крису Ардженту. – Стайлз. Меня что, плохо слышно?.. Ладно, я кладу трубку. - Тебе не говорили, что на дураков не обижаются? Прояви снисхождение, - быстро тараторит он, из-за чего слова путаются, ломаются и теряют смысл. – Я чувствую себя ужасно. - Ничем не могу помочь. - Питер, мне правда жаль. Это... Не просто. Я так хочу увидеть тебя. Я не подумал, что создаю недопонимание... И выгляжу тем, кто только берет, но ничего не готов предложить взамен... Мне трудно по телефону. Я знаю, у меня уже был шанс ответить тебе. То есть чертово множество таких шансов, - он вслушивается в заинтересованную тишину в трубке. – Пожалуйста, позволь это исправить. Потому что мне нужно отдать тебе... – Стайлз замолкает, он еще не видит дома, но чувствует, что почти добрался. И он без понятия о том, что сейчас сказал. - Хорошо. Вечером договоришь, - довольные теплые нотки в его голосе резво устраиваются на месте холодных безразличных. Ах ты гребаный манипулятор. И что же я должен сказать? Экран оставленного в покое телефона автоматически переключается на навигатор, но в том уже нет нужды. Дом выныривает из леса как-то неожиданно и резко на этот раз. Словно такой же хищник, как и те, что в нем обитают. Стайлз бросает джип на обочине, не доехав до парковки, и только потом осознает, что это то же самое место, где Питер остановился, когда впервые привез его сюда. Остановился, чтобы совершить с моей шеей подлый акт вандализма. Но теперь метки у него уже нет, и Стайлз запоздало вспоминает предостережение. Он правда собирается войти в дом, полный оборотней, не озаботившись минимальными мерами безопасности. Как это в моем духе, ничему жизнь не учит. Ну, может быть сегодня она будет благосклонна и прибережет свои уроки хотя бы до вечера... Возле дома всего пара машин, так что вряд ли стоит ожидать толпу гостей внутри. Не повод расслабляться, но немного выдохнуть, пожалуй, можно. Лора встречает его у главного входа и провожает в уже знакомый зал, который в этом доме скромно именуется столовой. На ней обычные джинсы и смешной пушистый свитер наивного цыплячьего цвета. И хотя она приветливо улыбается и поддерживает беседу, Стайлз чувствует неодобрение. Оно крохотное, будто припрятанное в уголках губ, чтобы не сорваться с языка. Но все равно заставляет мысленно вернуться к окончанию утреннего разговора с отцом. Стайлз знает, что не обязан ни за что оправдываться, но наверняка пустился бы защищаться, если бы услышал хоть намек. Слава богу, этого не происходит. Лора приносит поднос с кофейником и чашкой, сообщает, что за ним скоро придут, и оставляет его одного. Дом кажется пустым и неприветливым. Ну хватит меня осуждать, я еще ничего плохого не сделал. Стайлз пытается усесться на диванчике, но встает, так и не отыскав достаточно удобного положения. Смотрит в окно на резвящихся прямо на заднем дворе волчат. Интересно, если выйти, они приблизятся? Самый маленький подходит к двери и любопытно заглядывает. Водит носом и показывает зубки в полуулыбке. Да нет, никто его не осуждает. Дело в нем самом. Это чувство другое. Будто он зашел на чужую территорию. Раньше так не было. Или я себе просто надумываю. Стайлз прислоняется щекой к окну, отвлеченно подмечая, что заляпал стекло. Волчата показательно гоняются друг за другом, прекрасно зная, что у них есть зритель. Наблюдать за ними спокойно и радостно, незатейливая щенячья игра умиротворяет. - Мы все еще не разрешаем им уходить в лес. Хорошо, что дети всегда легко находят, чем себя занять, - если бы не скрип двери и нарочитый шум шагов, Стайлз бы точно подскочил на месте. А так только слегка дернулся, несмотря на то, что голос Талии Хейл размеренно дружелюбный. – Здравствуй, Стайлз. Ты голодный? - Нет, дома поел, - он вспоминает запеканку, и к горлу подкатывает иррациональная тошнота. - Ты же еще не был наверху у Алана? – Талия берет его под руку и направляет обратно в глубь большого запутанного дома. Конечно таковым он выглядит только для Стайлза. - Вообще-то был, но плохо помню, - он вскидывает голову, отсчитывая лестничные пролеты. В прошлый раз у него не было возможности хорошенько осмотреться. И воспоминания об этом все еще туманные и обрываются мерзким вкусом целебного отвара. Стайлз украдкой рассматривает Талию, пока они поднимаются. Лицо ее обманчиво расслабленное, как и у Дерека. Как и у Питера. Но глаза совсем другие. Хищные, но иначе. Во всем ее образе витает эта расчетливая жесткость. Не тональность, - ее Стайлз не может расслышать, - но что-то более явное. Показательное. Как отпечаток силы. У Питера он тоже есть, потенциально, а значит... Струящийся белый наряд напоминает кимоно, хотя на самом деле не имеет с ним ничего общего. Но Стайлз подозревает, что здесь его запросто положат на лопатки и удушат в захвате, если он позволит себе чего лишнего. И лучше не гадать, чего именно. Талия слегка склоняет голову в его сторону и лучисто улыбается, будто прочитав его мысли. Понятно у кого Дерек нахватался «природного» обаяния. В мансарде хорошо. Настолько, что Стайлз не сразу замечает расположившегося за столом Дитона. Он здесь как невидимый, сливается с фоном. Должно быть чувствует себя очень комфортно. Потому что здесь его место. Знание об этом приходит легко, и свободно вклеивается в разум Стайлза. Дитон живет в своем гармоничном мире. Ему нравится созидание, изучение. А еще он жадный и ни за что не поделится своим. И ревнивый. И крайне любит создавать вокруг себя ауру загадочности. Стайлз разглядывает склянки с какими-то порошками и жидкостями, выстроившиеся в ряды на полках, что-то подобное он уже видел в ветклинике. И конечно его вниманием завладевает стеллаж с книгами. Тяжелые тома в толстых коричневых переплетах влекут ощущением старого знания, которым могут поделиться. Весом таинства и волшебства. О, он меня к ним ни за что не подпустит... Как и к тому, что он в действительности сделал с Питером. Глупо было надеяться. Точнее нет, Дитон рассказывает, что использовал для отделения волка. И саму схему описывает довольно подробно. Хоть и с выражением откровенного негодования. Он не понимает, почему его альфа позволяет какому-то чужаку копаться в прошлом стаи. Честно говоря, Стайлз тоже. Хотелось бы думать, что ему оказана некая особая честь. Как если бы он вытянул счастливый билетик. Временный пропуск в закрытое сообщество. Однако Стайлз не такой дурак, чтобы воспринимать это как должное. Отчего-то есть четкая уверенность – Талия Хейл ничего не делает просто так. Поэтому Дитон послушно объясняет то, чего вовсе не обязан. Но умалчивает, что же пошло не так. Может быть потому, что результат изначально соответствовал его плану? Стайлз не видит в нем «злого гения». Только отстраненного человека, который желает заниматься своим делом и не лезть в чужие. Оставаться непричастным как можно дольше. Тогда почему с Питером он нарушил свою политику невмешательства? Причина может быть только одна. Это касалось его напрямую. Он тоже видел отпечаток силы. И он... напугал его? Настолько? - Неужели ты думаешь, что до тебя никто не пытался этого исправить? – Дитон встает со своего жутко неудобного на вид стула и складывает руки на груди. - Зачем вы тогда вообще мне это рассказываете? – Стайлз не ожидает честного ответа, просто пытается прощупать границу, где ложь сменяет собой правду. - Чтобы ты понял, что некоторые вещи не имеют обратной силы. Волк может поранить себя сам, и эта рана не затянется. Почему ты так уверен, что тебе удастся это изменить? - Потому что я хочу ему помочь, - потому что желаю, потому что он у меня... Стайлз чувствует что-то похожее на подступающий приступ паники, и ему срочно нужно сместить вектор. – А ритуальные ножи здесь есть? Я бы посмотрел. Какая наглость. Именно это читается во всей позе Дитона. У Стайлза всегда хорошо получалось выводить людей из равновесия. Даже когда он не пользовался этой уникальной, но пагубной способностью намеренно. И сейчас он пытается понять, представляет ли этот человек опасность. Выдаст ли он себя, если скрывает нечто большее, чем очевидный мотив препятствия нарушению иерархии в стае и подрыву авторитета альфы. Стайлз замечает едва уловимое колебание, но не может его распознать. Дитон выдвигает длинный узкий ящик в одном из столов и делает приглашающий жест. Хотя Стайлзу абсолютно ясно, что от него отмахиваются как от назойливого насекомого, которое будет жужжать и жужжать над ухом, если не открыть окно и не выдворить из дома. Он наклоняется над ящиком и осторожно проводит рукой над лежащими друг за другом идеально чистыми лезвиями. Они холодные, кровь не касалась их. Раньше Стайлз и не догадывался, что можно услышать тональность неодушевленных предметов. В отличие от людей, вещи не обманывают. Ножи не использовались для «грязных» ритуалов, сопровождающихся повреждениями плоти и смерти людей. Все, кроме одного, который Мейсон когда-то стащил из этого ящика. И которого здесь нет. Стайлз прикасается двумя пальцами к пустующей нише и частично проваливается в тот момент времени. Что ж, здесь нет лжи. Талия Хейл это знает, потому так спокойно позволила ему вторгнуться в обособленное пространство своего друида. Позже они вместе спускаются вниз, и Стайлз скромно отказывается от предложения пообедать вместе. Он и так чувствует, что нарушил все мыслимые и немыслимые правила этого дома. И до сих пор побаивается, что с него за это спросят. Талия провожает его до двери и останавливается. Улыбка изящно скользит по ее губам, хитрая и опасная. Так, сейчас меня все-таки поставят на место. Стайлз уже проходил подобное с Питером и ждет гораздо более ощутимых моральных оплеух. И ошибается. - Стайлз, Питера не надо защищать от его же семьи, - у Талии грудной красивый смех. – Не говоря уже о том, что он сам прекрасно может о себе позаботиться... Ты такой порывистый мальчик. Попроси Дженнифер, чтобы обучила тебя усмирять эмоции. Как Питер только выносит такую какофонию. - Наверно я ему очень нравлюсь, - язвительно огрызается Стайлз и мгновенно пугается, по инерции тянет руку к шее. Интересно, когда этот жест успел превратиться в защитный. – Простите... - Безусловно, - по слогам произносит она. – Вижу, тебя это сильно тревожит, а не должно. Это не для тебя, для него, - Талия заглядывает ему в глаза, будто выискивая там что-то, мягко берет за запястье. – Но, если ты действительно хочешь стать частью его жизни, тебе придется отдать больше, чем место под метку на своем теле. Спроси его, но только когда будешь готов это сделать. Боже. Стайлз удерживает себя от мученического стона, который бы наверняка выдал его. Я уже спросил, я же не знал. Ладно, до вечера у него еще есть время обдумать свое положение и приготовить слова, которые не будут похожи на сумбурный лепет оправдывающегося ребенка. Он прощается, медленно доходит до двери и спокойно закрывает ее за собой. Чтобы быстренько дать деру, пока еще какая-нибудь пугающая истина не открылась ему с полпинка... И врезается в не ожидающего такой прыти Дерека, который как раз подходил к дому. Бесшумно, естественно! Стайлз неловко потирает ушибленный лоб и поднимает на него глаза. - Что ты здесь делаешь? – судя по тону, уже одно присутствие Стайлза в доме не ведет ни к чему хорошему. - Попросил пообщаться с вашим друидом, - он пожимает плечами. – Мне разрешили. - Нет, Стайлз, я не об этом спрашиваю. Что ты здесь делаешь без Питера? – Дерек разочарованно качает головой. – Думаешь, он будет бесконечно терпеть твои выходки? Ты даже не принял его предложение, а уже считаешь, будто тебе все можно? – он идет за Стайлзом к джипу, распространяя вокруг себя такое негодование, что оно ощущается физически. – Знаешь, при первой встрече ты показался мне милым. - Ты мне – тоже, - Стайлз садится за руль и выглядывает, облокачиваясь на незапертую дверь. – Хотел бы я познакомиться с тем скромным парнем, который стеснялся улыбаться для фото, - ох, опрометчиво. Дерек окидывает его тяжелым взглядом. - Жаль тебя расстраивать, но кое-кто уже познакомился с ним раньше, и ему пришлось уйти. Тому парню. Смотри, чтобы и тебе не пришлось. Господи, да у меня просто талант портить отношения. Дереку не нужны его извинения, поэтому Стайлз робко приподнимает руку на прощание и спешно уезжает. Обещает себе исправить и это как-нибудь потом, когда его не будут хотеть прибить на месте за постоянное вмешательство в чужие дела и необдуманный треп. Дома он помогает отцу разобрать гору полезных и не очень продуктов. Они вместе готовят обед, старательно обходя темы, которые могли бы вернуть их к утреннему разговору. Отец благосклонно позволяет ему самому разобраться в этом. Будто тоже аккуратно подталкивает к этой другой действительности, в которую Стайлз себя поместил и пытается прижиться как чахлое растение к новой плодородной земле. Эмоции все еще переполняют его и грозят выплеснуться через край к подступающему вечеру. Он чувствует себя оторванным, незрелым. Кругом виноватым. Что никак не способствует приведению мыслей к общему знаменателю. Стайлз прячет от себя телефон, пока занимается обыденными домашними делами. Но его волнение так велико, что он психует и возвращается за ним. Заставляет себя застыть в одной позе на диване. И бездумно водит пальцем по черному безжизненному стеклу. До тех пор, пока всплывшее на экране сообщение не выдает ему заветное разрешение приехать. *** Стайлз вжимает кнопку звонка, и когда дверь открывается, и он видит за ней Питера, осознание выбивает из него весь воздух подчистую.  Он хочет быть здесь. Хочет быть с этим человеком. Хочет отдать, что бы там ни было. Не только этот город, дом или рабочее место – теперь его жизнь. Но и Питер. Разве это не было абсолютно ясно с самого начала? Разве не являло собой ту правду, на которую нельзя закрывать глаза? Поэтому Стайлз не закрывает, когда протягивает руки, чтобы прикоснуться к лицу оборотня. Кожа под пальцами такая теплая, губы слегка вздрагивают и приоткрываются. Питер следит за ним цепким прямым взглядом. И нужно позволить ему проникнуть глубже и глубже, пока не достанет до самого сердца. Которое уже и так бешено колотится. И совершенно, сокрушительно нечем дышать. Стайлз тянется и с каким-то маниакальным удовлетворением чувствует, как мягко обхватывают его талию горячие руки. Чтобы разрешить быть в них. Он целует и ощущает, как осыпается с него все ненужное, все запрещавшее ему быть таким счастливым. И темный выжидающий взгляд хищника уже не кажется таким пугающим. Несет в себе волнительное предвкушение. Стайлз обвивает его шею, сцепляет руки в замок, словно скрепляя себя и соглашаясь. И предлагая. Ведь это то, чего он хочет, что ему нужно. Что необходимо... Питер отстраняется и подозрительно смотрит. - Мне кажется, ты не договорил. Хотя конечно твои губы кое-что сказали, - он улыбается, но что-то в этой улыбке смущает Стайлза. – Где ты был сегодня, дорогуша? Пахнешь очень знакомо... Прямо как чердак, где не место благоразумным мальчикам. - Слушай, извини, Дерек уже отчитал меня за это, - Стайлз виновато опускает глаза. – Я должен был спросить у тебя, прежде чем лезть в вашу волчью коммуну со своим непомерным любопытством. Я больше не буду, хорошо? – это опять так по-детски, что стыдно. – Но это важно. Мне нужно было понять, что с тобой произошло, и как повернуть это вспять. - И как? Понял? – сухо спрашивает Питер, отпускает его и усаживается в кресло, не дожидаясь ответа. Его лицо не выдает ни одной эмоции, что смотрится жутко, как маска. - Нет, но я пойму. Дитон думает, что он самый умный, и никто не докопается... - Стайлз, - резко обрывает его Питер. – Тебе не приходило в голову, что я не хочу ничего поворачивать вспять? Ты что же, собираешься что-то во мне поменять без моего на то согласия? – он вскидывает бровь, но все остальное остается неподвижным. – Я думал ты понял, что не только твои чувства могут быть задеты. Но ты все также эгоистично идешь, не разбирая дороги. Тебе лишь бы добиться своего, а там хоть провались все к черту. Я не уверен, что с таким подходом, ты готов быть со мной. - Ты не так понял, - отчаяние уже колотится у него в горле вместе с сердцем. Стайлз садится прямо на маленький столик напротив Питера. Нервозно вцепляется в его колено. – Я не буду, ладно? Я сейчас же забуду об этом. Просто я... был так захвачен этим. Что я могу тебе помочь. Могу что-то дать, ведь я обязан, - он говорит все быстрее и быстрее и не может себя остановить, потому что это захлестывает его. – Пожалуйста. Пожалуйста, прости меня. Мне было важно сделать что-то для тебя. Питер... Скажи, что это... – не все. Я не смогу его убедить. Стайлз смотрит в это неподвижное лицо и не знает, как поступить. Он видит преграду, через которую Питер не даст ему перебраться. Но там, за маской, за выверенным тоном, за колким взглядом... В нем чувствуется старое и больное, то, о чем он не помнит, но все равно старается держаться подальше. Забавно, что Стайлз так боялся сблизиться, а теперь в панике ищет хоть что-то, что даст ему зацепиться и остаться рядом. Тело само, помимо воли бросает его вперед. Чтобы обнять, прижаться щекой. Чтобы найти губы и поцеловать их. Теперь они такие твердые и почти холодные. Но могут стать снова горячими и желающими. Руки, сжимающие его запястья крепко, но не жестко, говорят об этом. Но они же и отталкивают. - Ты правда думаешь, что так можно все решить? – Питер смотрит печально. - Я не знаю, как все решить, - голос срывается, Стайлз больно закусывает губу. – Я думал, что сегодня... - Что сегодня? Я тебя трахну? Хорошо, раздевайся, - этот бесцветный тон оглушает. - Ладно, - шепчет Стайлз. Он поднимается, еле справляется со своими пальцами, чтобы расстегнуть молнию на куртке. Снимает ее и складывает на столик. Несколько секунд тупо мнет в руках край кофты. Той самой, которую Питер дал ему после дождя и не забрал. Стайлз надел ее потому что думал, это будет к месту. Он сглатывает и одним движением стаскивает кофту. А следом и футболку. Питер наблюдает за ним, поглаживая подбородок и поджав губы. Как будто что-то решает в уме. Но сам почему-то не раздевается. Много дела, штаны спустить... В этом нет ничего сложного, Питер уже видел его без одежды. Ничего нового там не появилось. К тому времени, когда Стайлз остается в одних джинсах и борется с тупой пуговицей, его уже так трясет, что плечи вздрагивают. Питер встает и кладет руку поверх его, чуть сжимает пальцы. - Никогда не позволяй мне так с тобой обращаться, - внезапно мягко говорит он. – Я разозлился, Стайлз. Я очень легко злюсь. Ты должен был заметить. Волк не даст мне причинить тебе вред. Но сам ты должен понимать... Но ты не умеешь, да? – Питер обнимает его, буквально вжимает в себя. – Научишься... Ты то полностью ограждаешь себя от всего, то раздвигаешь границы необоснованно широко, - привычные круговые движения на спине возвращают дыхание и сердцебиение к удобоваримому ритму. Питер вздыхает. – Я тоже думал, что сегодня. Но видимо нет. То, как я хочу это получить, и то, как ты готов это дать, все еще слишком отличается от того, как это должно быть. И я тоже хотел бы быть уверенным, что твое желание настоящее. - Но ты знаешь, - Стайлз устраивает голову у него на плече, и это так хорошо. Временно... - Нет, не знаю. Я сомневаюсь. Неприятно, правда? – правда-правда-правда. - Можно останусь с тобой? - Нет. - Когда... будет можно? – тихо спрашивает Стайлз, преодолев болезненное колющее чувство внутри. Ему страшно, что никогда. - Я скажу тебе, - Питер приникает губами к его шее, едва ощутимые поцелуи расцветают как крохотные очаги огня. Но не как метка. - Простишь меня? - Конечно, Стайлз, - очень мягко. – Но не сейчас.